Комната

Джон стоит посреди комнаты. С потолка сыпется стекло, а в солнечном сплетении грохочет оползень: смесь тягучего одиночества и пустоты, накрепко спаянные неуверенностью, тяжёлой лавиной рассыпаются по грудной клетке. Рёбра побаливают, хотя это привычно. Коленки трясутся, ведомые отдачей, но до последнего не позволяют себе согнуться - держатся. Как и он - держится. Хватается, если точнее. Словно птица, лишённая крыльев, взбирается когтистыми лапами по коре до самой кроны, оправдывая себя стремлением к лучшему, но в действительности надеясь найти там то, чего никогда не имел - возможность летать. В этом нет уникальности (её нет ни в чём), но есть мнимая значимость. Иллюзия смысла, если угодно. Взобраться на верх и улететь.. да? Может, копнув чуть глубже, суть всё же в том, чтобы сорваться? От плотности навешанных на себя ожиданий, ярлыков и сожалений, от тяжести необратимости и ограничений. Дойти до вершины с этим грузом и в конце концов просто упасть в темноту, придавленный весом своей «индивидуальности», сокрушённый всеобъемлющим «себялюбием». И чтобы мир перевернулся с ног на голову, а тонкое стекло чёрных очков раскрошилось в тополиный пух, сгорающий от дуновения майского ветра. Тогда, быть может, и крылья будут не нужны? Ведь небо под ногами. А земля приятно холодит голову. Всё останется тем же, но выглядеть будет иначе. Разве так не проще? Просто смотреть. Без тяжести, барьеров и фильтров. Просто… быть? Джон открывает глаза, обнаруживая себя на полу комнаты. По стенам разливается ночное небо, усыпанное падающими осколками. Пол медленно тонет в этой безграничности, вдруг настигает понимание, что колени подвели. И Джон упал, а потом всё перевернулось. Комната слилась с бескрайностью, а он в ней застыл, словно муха в желатине.