Я и есть её рай, я и есть её ад

Лежать на коленях Чана — приятно. Ты стискиваешь пальцами простынь под собой и сильнее вскидываешь таз, напрашиваясь на следующий удар. Между ног уже влажно, а внутри горит и ноет от потребности быть наполненной, но просить пока рано. Ещё не время. Ты тяжело дышишь и жмуришься, закусывая губу практически до крови, лишь бы не сорваться в скулёж. Чан не говорит быть тихой, но ты знаешь, что он любит, когда соблюдаются даже неоговоренные правила. Твои бёдра дрожат, неимоверно хочется сжать их, чтобы ощутить такое нужное давление, но ты держишься и оставляешь их на месте, не двигаясь. Шлепок. Всё внутри поджимается, сладкий огонь обжигает ягодицы в месте, где его ладонь соприкоснулась с кожей. Такой необходимый жар, оттенённый болью проникает глубже в мышцы, проходит внутренней судорогой тянущего желания. Чан умеет бить. И это восхитительно настолько, что пальцы на ногах поджимаются, а с кончика языка практически срывается благодарность. Так хорошо, так правильно, так необходимо. Чан выдерживает время между ударами, мучает тем, что не прикасается, молчит, будто и нет здесь никого, отчего в твоей груди ворочается желание начать просить и умолять, чтобы он обозначил присутствие не только физически — коленями, на которых ты лежишь, и рукой, что отвешивает крепкие удары, — но и своим невозможным голосом, что может произносить такие потрясающие вещи, от которых ты начинаешь ещё сильнее течь и нуждаться в самом Чане только больше. Шлепок. Ты хнычешь в голос, не стесняясь, потому что этот удар приходится в нежное местечко, где ягодица переходит в бедро. Дрожь волной сотрясает нижнюю часть тела и бёдра всё же сжимаются, чтобы хотя бы на мгновение дать такое необходимое давление на промежность и клитор. Ты мокрая настолько, что кажется ещё немного и ты запачкаешь постель под собой, и, возможно, самого Чана. Кажется, он удовлетворён твоим состоянием, потому что теперь мягко похлопывает по внутренней поверхности твоего бедра, молчаливо приказывая раздвинуть ноги сильнее. Стон застревает в горле, потому что ты знаешь, что последует за этим. — Оппа, пожалуйста, — срывается едва слышное с твоих губ, и ты прячешь горящее лицо в ладонях, потому что слышишь его хриплый довольный смех. — Неужели моя нуна так быстро сдалась? — наконец произносит он и снова опускает ладонь на ягодицы с достаточной силой, чтобы зашипеть, прогнуться в пояснице и запрокинуть голову от прошившего разряда боли и возбуждения. — Не слушается меня, но просит о чем-то. Зовёт «оппой», будто я позволял. Лицо заливает жаром, колени дрожат, а в груди расцветает потребность быть хорошей, идеальной для него. Ты всё же расставляешь ноги шире, подчиняясь его настойчивому желанию. Что последует за этим послушанием ты ждёшь с трепетом и восторгом, потому что знаешь, что будешь чувствовать и как это будет хорошо. Но жмуришься и снова впиваешься пальцами в простынь, припадаешь на руки сильнее, вскидывая задницу повыше, показывая, что готова принять то, что он хочет тебе дать. — Так-то лучше, — говорит он, поглаживая и растирая ягодицы сильными и уверенными движениями. — Нуна знает, что я сейчас сделаю, правда? Горло пережимает спазмом, отчего выдавить хоть слово кажется невозможным. Мгновение растягивается вечностью, пока ты собираешься с духом, чтобы ответить. Чану не нравится, что ты молчишь. Он снова убирает руку, прекращая всякие прикосновения, и его голос становится ниже, когда он с явным недовольством и разочарованием произносит: — А я-то думал, что моя нуна — хорошая и послушная девочка. Стыд обжигает кипятком, кажется, все тело. Ты не хочешь быть плохой для него, это вообще ни разу не твое желание, просто… просто тяжело озвучивать то, чего на самом деле хочется и в чём ты нуждаешься. Потому что это также неправильно, как лежать на коленях у парня младше себя, получать от него шлепки и наслаждаться каждым ударом его крепкой ладони. А то, что должно произойти дальше и вовсе заставляет глаза слезиться от возбуждения, смешанного с чувством вины за то, что это именно то, что ты так отчаянно желаешь. — Оппа отшлепает мою киску перед тем как трахнуть её. Слова из горла выталкиваются с трудом, едва слышно оседают выдохами на костяшках собственных пальцев. Это стыдно настолько, что слёзы скапливаются в уголках глаз, но не срываются, не оставляют влажный солёный след на щеках. Чан, кажется, доволен твоим ответом, потому что его ладонь снова наносит удар по ягодицам, будто поощряя и награждая такое поведение. Спазм возбуждения проходит сладким током по низу живота, отчего, кажется, смазки становится только больше, отчего она всё же пачкает бёдра. — Добавлю два удара за твою медлительность, — скучающе и буднично сообщает он и наносит первый шлепок по промежности. Это настолько остро и ощутимо, что ты стонешь в голос, следом стискивая челюсти и шумно дыша через нос. Вроде бы действие одно и тоже — что на ягодицах, что на киске, — но тело реагирует совсем по разному, откликается совершенно по-другому. Сознание будто мутнеет, в теле струна натягивается, что резонирует даже с чёртовым воздухом, заставляя словно вибрировать каждую клетку тела. Возможно, именно поэтому с губ срывается едва слышное: — Один. Всё замирает вокруг, даже Чан словно перестаёт дышать на жалкие несколько секунд, прежде чем с ума сводящим рычанием шлёпнуть снова. Ты поддаёшься вперёд под силой толчка, но это не больно настолько, чтобы воспринимать это как наказание и издевательство. Чан контролирует силу, он знает, что здесь важнее не она, а сам факт подобного воздействия на чувствительную и нежную область. — Два, — выдыхаешь ты и притираешься щекой к простыне, чувствуя, как пульсирует между ног, как внутри всё возрастает потребность ощущать наполненность, давление на переднюю стенку. Но чтобы это получить, нужно быть хорошей. Нужно соответствовать ожиданиям Чана и тому, что он хочет получить от тебя. Во рту пересыхает настолько, что даже сглотнуть получается с трудом, но от следующего удара... протяжного стона, скребущего горло, удержаться не получается. Это пиздец как хорошо. — Три. — Вот теперь я вижу, что нуна — хорошая девочка. Так хорошо приняла то, что я хотел ей дать. Ты хочешь изменить положение, хочешь просто лечь уже нормально, чтобы получить оргазм, что так далеко и одновременно близко, но сил нет никаких, отчего ты хнычешь в голос и растекаешься по его коленям сильнее. — Ох, детка, — явно улыбается он и переворачивает тебя на спину, чтобы подхватить на руки и уложить в постель. — Такая разнеженная поркой… уверена, что хочешь, чтобы я был внутри тебя? — Чан, пожалуйста, — ты смотришь на него сквозь едва прикрытые веки и с усилием переворачиваешься на бок, подтягивая одну ногу выше, открываясь сильнее. — Ты нужен мне сейчас. Пару мгновений ничего не происходит, а потом тебя нагло переворачивают на спину и закидывают одну ногу на плечо, а другую отводит в сторону, упираясь ладонью в бедро. Когда он проникает в тебя — господи, боже, наконец-то! — ты хрипло стонешь и прогибаешься в пояснице, сползая по постели ниже. Чан начинает медленно, но ты знаешь, что его терпение на исходе — да, он любит подобные игры, но больше всего он любит быть внутри тебя и наслаждаться ощущением горячих тугих мышц, что так идеально принимают его, даря наслаждение. Ты едва ли что-то контролируешь сейчас, лишь покорно принимая и получая удовольствие от того, как он наполняет тебя и двигается в том самом темпе, что вы оба любите — чуть жестче, чем неторопливый утренний секс, но и не та безудержная страсть, что одолевает вас после долгой разлуки или адреналинового всплеска. Рука Чана перемещается на лобок, надавливая с ощутимой силой, пока его взгляд мечется по твоему телу, рассматривая его будто видит в первый раз. Это смущает, несмотря на то, что было до этого, поэтому твои руки тянутся прикрыть хотя бы грудь, но от резкого и низкого: «Я хочу видеть тебя всю», вновь опускаются на постель, чтобы сжать простынь. Тело перегружено ощущениями, Чан знает, что и как нужно сделать, поэтому оргазм, начинаясь с маленьких искр, накрывает до самых кончиков пальцев на ногах, заставляя стопы подёргиваться в судорогах. Но когда твой оргазм останавливал Чана? Он продолжает двигаться в погоне за собственным удовольствием, отчего ты кричишь и даже срываешься в плач — перегрузка ощущениями настолько сильна, что, кажется, каждая клетка искрит, лёгким не хватает воздуха, а голова кружится от того, что сигналов и чувств слишком много. — Нуна! — мычит он и тоже срывается, прижимаясь пахом и чуть толкаясь бедрами, замирает на несколько секунд. А после отпускает ногу, на бедре которой явно останутся синяки от его пальцев, и накрывает собой, ловя в клетку собственного тела. Ты крупно дрожишь и продолжаешь плакать, потому что всё ещё слишком чувствительна, перегрузка ощущениями не прошла, цепляешься за крепкие сильные плечи и прячешь лицо в его шее. Потребность заземлиться как никогда сильна, поэтому то, что тебя придавливают к постели, даются впиться ногтями в мышцы очень кстати. — Ты — зверь, — всхлипываешь ты и немного истерично смеешься. — Уничтожил меня, бессовестный. — Тебе нравится, — урчит он, оставляя поцелуй на влажном от пота виске. — Ты любишь это. И любишь меня. — Самодовольный ты засранец, Бан Чан. Чан лишь смеётся и переворачивается на спину прижимая тебя к себе и подтаскивая одеяло, чтобы накрыть дрожащую тебя. «Зверь — да, но заботливый», думаешь ты прикрывая глаза и пытаясь успокоить собственное сердце, которое переполнено любовью к нему.