расскажи мне о любви

Перед тем как Жан произнёс первые слова, комната была наполнена звуками, которые невозможно заметить сразу. Капли дождя лениво стекали по стеклу, ветви дерева царапали подоконник, а стрелки старых часов на стене с сухим щелчком отсчитывали секунды их молчания. Кевин сидел на краю кровати, сгорбившись, сжимая в пальцах зажигалку, которой не пользовался уже давно. Он бездумно щёлкал крышкой — вверх, вниз, вверх, вниз — будто этот мерный звук мог заглушить всё, что крутилось в голове. Жан лежал, отвернувшись к стене, и слушал. Ему хотелось ненавидеть этот звук, хотелось сорваться и выбить чёртову зажигалку из его рук. Но вместо этого он просто прижимал колени к груди, ловя себя на том, что подстраивает дыхание под тихий ритм металла. Когда-то это его успокаивало. Когда-то Кевин сидел так же рядом, и эти щелчки были чем-то привычным, тёплым, как случайные прикосновения во сне или едва слышные обещания на грани ночи. Но теперь они были только раздражающим напоминанием о том, что все их привычки — это просто остатки того, что давно разрушилось. Жан закрыл глаза, сел, и зашептал. — Расскажи мне, как любишь меня. — хриплый голос француза разнёсся по тёмной комнате, где они встречались почти каждую ночь. По крайней мере раньше. Ответом ему была тишина, что сейчас казалась слишком громкой. Кевин поджал губы и просто смотрел в серые глаза, в которых с каждой секундой гасла надежда на хорошее совместное будущее. Он громко выдохнул и разорвал зрительный контакт, отведя глаза в сторону рабочего стола, где были самодельные валентинки ещё с прошлого года. Он прошёлся пятернёй по волосам и оставил руку там, чуть сжимая их, не давая волю эмоциям. — Расскажи мне о любви, Кевин, — ещё раз подал голос Моро, в этот раз увереннее, прижимая колени к себе, опуская на них подбородок. Он чуть наклонил голову, смотрел на брюнета, у которого уже вылезла венка на лбу от сжатых зубов и злости. Слабая улыбка тронула лицо номера три, тогда как в глазах виднелась грусть и осознание происходящего. Он давно принял тот факт, что всю жизнь будет игрушкой в руках других — что родная мать, что отец, Рико, да даже Кевин. Кевин, который обещал, что никогда не бросит его. Кевин, который пытался спасти безнадёжный случай в виде Жана Моро. Парень спрятал выбившуюся прядь волос за ухо, чуть царапал мочку, пытаясь успокоиться. Во рту чувствовался металлический вкус, он перестал грызть щёку изнутри и перешёл на губы. — Ты молчишь, — констатировал давно известный факт защитник и выдал смешок, когда на него поднялись затравленные глаза Дэя. Кевин открыл рот, хотел что-то сказать, как-то оправдаться, но остановился. Он не нашёл, чем себя защитить, ведь не знал, как выразиться. Губы сомкнулись в тоненькую нить, губя свой цвет из-за силы, с которой их сжимали. Он снова отвёл глаза, не в силах смотреть в серые прямо сейчас. — Я… это не твоя вина, просто… — всё же попытался оправдать себя, но его оборвали на полуслове. — Ты говорил, что твоя любовь меня спасёт, что она изменит всё. Где твоя любовь сейчас, Кевин? Расскажи мне о ней, — ещё раз с нажимом повторил француз, впиваясь глазами в лицо второго номера. Он вцепился в открытые ноги ногтями, оставляя там полумесяцы. Хотелось рассмеяться до хрипоты, хотелось реветь до сорванного голоса. Кевин явно не был человеком, которому стоило верить с самого начала, но у него не было выбора. Любовь не выбирают, ведь так? Хотя это давно нельзя было назвать любовью. Француз не жалел о том, что любил, нет. Он жалел о том, что всегда надеялся на лучшее, потому что каждый чёртов раз Кевин обещал ему это; каждый чёртов раз он гладил чёрные волны и говорил, что всё наладится, хоть и не сейчас. — Прости, — всё, что сказал Кевин, вставая с кровати. Он даже не обернулся посмотреть на парня, который всё ещё следил за его действиями. Выходя из комнаты, он тихо закрыл за собой дверь. Хотелось крушить, кричать, разъебать всё, что находится в этой комнате, но он не мог. Слишком устал. Из уст вырвался тяжёлый вздох, и парень отпустил свои ноги, в которых всё ещё впивались ногти. На бедной коже остались кровавые следы полумесяцев. Он закрыл глаза и зарылся руками в свои волосы, откидываясь на подушку кровати. Это было концом, невозвратным концом в их отношениях. Его оставили одного, снова. От него отвернулся последний человек, который хоть как-то контактировал с ним вне поля. Кевин оставил его гнить в собственных мыслях, гнить в этой кровати в одиночестве. **** Жан не знал, сколько времени прошло с тех пор, как дверь закрылась за Кевином. Минуты, часы — всё слилось в одну вязкую пустоту. Он лежал неподвижно, тяжело дыша в темноту, будто боялся, что любое движение разобьёт хрупкий остаток контроля, который он ещё удерживал. Он всегда знал, что этот момент наступит. Просто надеялся, что чуть позже. Глупо, наверное. Надеяться. Жан выдохнул, опуская руки с волос на лицо, ладонями прикрывая глаза. Пальцы дрожали, кожа под ними была горячей, натянутой, как перетянутая струна. — Идиот, — прошептал он в пустоту, не зная, кому адресовал это слово — себе или Кевину. Он ненавидел его. Ненавидел так сильно, что это чувство разъедало изнутри, отравляя каждую клеточку. Он любил его. Любовь с привкусом яда, сжатая в рёбрах, давящая на горло, не дающая дышать. Жан думал, что сможет сделать Кевина своим спасением. Думал, что если любить достаточно сильно, то можно удержать человека рядом. Что можно заслужить тепло чужих рук, если только позволить им вытащить тебя из бесконечной темноты. Но он ошибся. Кевин не был спасением. Он был иллюзией — красивой, горькой, обречённой с самого начала. — Ты говорил, что не оставишь меня, — тихо пробормотал Жан в подушку, сжимая в кулаках простыню, как когда-то сжимал чужую руку. — Врал. В его голосе не было злости — только усталость. Старая, знакомая. Жан медленно сел на кровати, опустив босые ноги на холодный пол. Смотрел на свои руки — на тонкие линии крови, что медленно выступали в местах, где ногти слишком глубоко впились в кожу. Он привык к боли. Привык быть брошенным. Привык к одиночеству, которое каждый раз оставалось после тех, кто обещал остаться. Кевин был просто ещё одним именем в длинном списке. — Чёрт с тобой, Дэй. Его голос дрожал. Но слёз так и не было. Он давно разучился плакать.