Twisted Fate

Казутора стоял на ступеньках старого склада, уставившись в бетон под ногами. Камешек перекатывался под подошвой, и каждый скрежет будто давал по нервам. Он не знал, как долго стоит так — пять минут или час. Просто знал: сейчас ему дышится чуть легче, когда никто не говорит, не смотрит, не требует. Сзади тихо шагнул Баджи. — Ты уверен, что не видел, с кем он ушёл? — Голос звучал осторожно, не так, как раньше — не с вызовом, не с раздражением. Просто… тихо. По-другому. Казутора покачал головой. — Я не видел вообще ничего. Он ушёл в ночь. Мы… поссорились. Как всегда. — Плечи дрогнули. Он сглотнул с трудом. Говорить вслух о ссоре — значило признать, что он не попрощался. Что не успел. Что, может быть, сказал что-то слишком злое в последний раз. — Ты думаешь… это точно из-за твоего отца? — Осторожно спросил Баджи глядя на полностью морально разбитого Казутору, тот стоял чуть в отдалении, сгорбившись и уставившись взглядом себе под ноги. Баджи знал, что отец Казуторы был ещё тот мудак, но всё же надеялся, что не до такой степени бессердечный, чтобы сдать собственного ребёнка маньякам. Казутора кивнул, не сразу. — Он… ему звонили. Я слышал, как они говорили, что «если не отдашь, придётся забрать». Я тогда подумал деньги. Или что-то ещё. Я не думал… что они возьмут моего брата. — Слово «брат» будто застряло в горле. Баджи подошёл ближе, но не тронул его. Просто встал рядом, на ту же ступеньку, чувствуя, как воздух вокруг Казуторы будто заряжен тревогой и виной. Баджи не знал, о чём в этот момент размышлял парень. — И ты узнал об этом только тогда? — Мягко спросил он, глядя вперёд, но не на него. Казутора кивнул, всё ещё не поднимая головы. — Я думал, он просто злится. Что прогуляется и вернётся. Он всегда так делал. Даже когда был зол, всё равно писал. А тут… — Его голос дрогнул. — Тут тишина. Ни одного сообщения. Ни пропущенного. Как будто его больше нет. — На какое-то время повисло молчание. Где-то на задворках промзоны хрипел мотор, шуршал ветер по ржавому металлу. — Я его не защитил, Баджи, — Наконец выдохнул Казутора. — Не уберёг. Даже не понял, что всё уже пошло по пизде. Я был дома. Я видел этого ублюдка. Я слышал разговор. Я мог догадаться… Он осёкся. Плечи вздрагивали, дыхание сбилось. Баджи посмотрел на него. Долго, внимательно. Потом чуть качнул головой. — Это не ты виноват, — Спокойно сказал он. — Это он. Твой отец. Это на его руках. Казутора слабо усмехнулся, коротко, безрадостно. — От этого не легче. Это всё равно мой брат. И теперь он где-то… там. Один. Из-за меня. — Баджи сжал кулак. Его пальцы побелели, ногти врезались в ладонь. — Они все уже ищут его, — Тихо сказал Казутора, глядя в сторону горизонта, где город плавно утопал в вечернем сумраке. — Ребята, Шиничиро-сан и его друзья… Все. Но никто ничего не знает. — Он вздохнул. Воздух был тяжелым, как перед грозой. — Это как будто всё растворилось. Ни следа. Ни камер, ни свидетелей, ни даже чертовой улики. Он просто… исчез. Баджи медленно кивнул. — Это значит, что работали профессионалы. Не просто подворотня. Кто-то хотел, чтобы он пропал и остался в тени. — Он посмотрел на Казутору с серьёзностью, от которой пробирало холодом. — Но они допустили ошибку. Они оставили тебя в живых. Казутора чуть склонил голову, уголок губ дёрнулся — не улыбка, скорее жест боли. — Не знаю, сколько у меня осталось сил. — Он провёл пальцами по ушибленным костяшкам. — Но пока он там, а я здесь — я не могу просто сидеть. Не могу. Они так и остались на этих ступеньках — двое детей в слишком большом и страшном мире, который вдруг перестал делать вид, будто он добрый. Казутора молчал, прижимая руки к груди, а Баджи просто сидел рядом. Не спрашивал, не торопил. Иногда самое важное — это просто быть рядом. Где-то далеко пробежала электричка, тонко взвизгнув по рельсам. Над головой начал сыпаться редкий дождь, капли падали на бетон, на волосы, на лицо, но они не сдвинулись с места. Было холодно, но уходить не хотелось. Только когда Казутора начал дрожать по-настоящему, Баджи встал и коротко кивнул: — Пошли. И Казутора пошёл. Без слов. Просто за ним. На следующее утро небо было затянуто серым, будто всё вокруг само ощущало напряжение, царившее в сердцах тех, кто собрался в мастерской Шиничиро. В помещении пахло металлом и пылью, но внутри уже была совершенно иная атмосфера — собранность, решимость, и нарастающее понимание, что они ввязались во что-то гораздо большее, чем просто пропажа ребёнка. Казутора сидел на краю дивана, сутулившись, опустив руки между коленями. Его плечи всё ещё дрожали от остаточного напряжения, но глаза были твёрже. Сейчас в нём что-то словно щёлкнуло. Стало ясно: искать надо не только Такемичи — искать нужно правду. Даже если она окажется страшнее, чем казалось. — Расскажи всё, что ты знаешь о связях отца, — Спокойно сказал Шиничиро, открывая перед собой тонкий блокнот. — Любая деталь может быть зацепкой. Имена, места, фразы, даже его привычки. Казутора сжал зубы, но не ответил сразу. Он пытался собрать свои мысли, которые будто разлетались на части, как крошки стекла. В голове пульсировала только одна мысль: всё, что они нашли, всё, что они знали — это было лишь начало. Всё, что лежало в тени, было гораздо более опасным, чем он мог себе представить. И теперь нельзя было отступать. Он видел это в глазах Баджи, в том, как тот сидел рядом, стиснув челюсти. Все были готовы пойти до конца. Он вздохнул и начал рассказывать. — Отец всегда был в городе как какая-то тень. Никто не знал, чем он занимается на самом деле. Все думали, что он просто какой-то мелкий бизнесмен, что у него есть связи, но никто не видел, что за ними стоит. Он всегда говорил, что работает с «особенными людьми», но никто не знал, кто они. Помню, как раз в тот день, когда Такемичи исчез… он снова говорил что-то о «деньгах». Я подумал, что просто бизнес очередной. И… до этого помню, как он вырубился ночью, а я ещё слушал, как его телефон звонит. Эти люди, которые звонили — они не были такими, как все. Это не были просто какие-то бандиты или коллекторы. Он замолчал, не зная, как точно выразить то, что чувствовал. Это было больше, чем просто криминальные разборки, больше, чем семейная трагедия. Это было как запутанная сеть, в которой они все оказались. — Ты когда-нибудь видел их лицом к лицу? — Тихо спросил Шиничиро, не поднимая взгляда. Его рука продолжала неторопливо записывать всё, что говорил Казутора. Вопрос не был обыденным. Он знал, что каждая деталь может быть решающей. Казутора покачал головой. — Нет. Но я помню, что когда отец был с ними, его выражение лица менялось. Он не выглядел как обычно — уверенный, спокойный, холодный. Он стал… я не знаю, как сказать… он как будто их боялся. Боялся и уважал. Иногда, когда кто-то звонил, он скрывал номера, но я успел однажды заметить одно имя, которое он произнес. Не думаю, что это что-то важное, но это был какой-то человек… Японец. Но имя странное, вроде «Йошида». Тишина в комнате стала тяжёлой. Все, кто сидел вокруг, обменялись взглядами. Звучание этого имени было как трещина в ледяной глади, от которой может тронуться весь мир. — Йошида? — Переспросил Шиничиро, прокачивая внимание. — Ты уверен, что это имя? — Да, точно. — Казутора прищурился, пытаясь вспомнить. — Я тогда заметил, что это имя всплывало пару раз, когда он говорил о каких-то «сделках». Понимаешь, я не знал, что это может значить. Тогда я просто не воспринимал это всерьёз. А теперь… Баджи нахмурился, его взгляд был затмён решимостью. — Это может быть кто-то, кто действительно стоял за всем этим, — Сказал он, ощущая, как холодная волна накатывает. — Если этот человек имеет отношение к пропаже, нам нужно узнать, кто он. Такеоми поднял голову, его глаза стали твёрдыми, сосредоточенными. — И ещё. Это не всё, Казутора. Ты помнишь хоть какие-то детали, что происходило в тот день? После того как ты услышал звонок, или… может, что-то странное случилось, когда ты вернулся домой? Казутора сжал кулаки, чувствуя, как в груди снова накатывает этот знакомый комок боли. В памяти всплыла сцена, полная размытых деталей и шума. Он закрыл глаза, пытаясь собрать всё воедино. — Я… я не понял, что происходит. Отец тогда был слишком занят. Но мне показалось, что в какой-то момент он выглядел так, будто он не просто что-то скрыл. Он выглядел так, как будто ему кто-то диктовал действия. Как будто ему нужно было… сделать то, что он не мог остановить. Его голос стал тише, глаза потемнели. — Не знаю. Это было странно. Просто странно. Шиничиро помолчал, снова записывая. Он знал, что все эти мелочи — как камешки в цепочке, которые могут привести к важным последствиям. Но пока не было полной картины. — Это важно, — Сказал Шиничиро, возвращаясь к записи. — Каждая мелочь может быть ключом. Мы найдём этого Ёсиро. Найдём все ниточки. Звуки улицы проникали через окна — где-то вдалеке выла сирена. Казутора снова почувствовал, как этот холодный страх, что сидит внутри, начинает сжимать его грудную клетку. Но он знал одно: они должны найти Такемичи. И сделать это до того, как всё выйдет из-под контроля.

***

На следующий день, как и раньше, в подвале не было ни звука, кроме слабого эхом доносящегося шума за дверью. Такемичи сидел, прижимающийся к холодной стене, его тело всё ещё болело от верёвок, но что было хуже, так это ощущение, что он терял себя в этом месте. Время не просто тянулось — оно не существовало. Он давно перестал думать о том, сколько дней он здесь. Каждое утро казалось одинаковым, и с каждым новым моментом реальность становилась всё более нечёткой. Но сегодня было что-то другое. В воздухе витала напряжённость, в глазах всё меньше было твердости. Время шло, но что-то в нём начало ломаться. Он знал, что они не оставят его в покое, но до сих пор продолжал молчать. Единственная вещь, которая оставалась его единственным оружием, это молчание. И его, чёрт возьми, не сломили. Ни те, кто стояли за дверью, ни их угрозы, ни дым от сигарет, заполняющий эту адскую камеру. В дверь снова ударили снаружи. Шум шагов, тяжёлые, уверенные. Всё это было как предвестие чего-то неизбежного. Ожидание. Мужчина в чёрной рубашке снова вошёл, его взгляд, как всегда, холодный и безжалостный. — Ну что, мелкий, настраиваешься на молчание? — Его голос был сдержанным, но в нём ощущалась зловещая угроза. — Ты думаешь, что молчанием можно меня остановить? Думаешь, это поможет тебе выбраться отсюда? — Такемичи не поднял головы, не двинулся с места. Спина прижалась к стене, руки по-прежнему были туго связаны. Он не знал, сколько ещё выдержит его тело, но его дух был непоколебим. Этот мужчина мог сделать с ним всё что угодно, но пока он молчал, пока он не сдавался, они не могли добиться своего. Мужчина подошёл ближе, в его руках была сигарета, и дым пополз в сторону Такемичи. Он протянул её ближе, чтобы тот почувствовал этот запах, этот зловещий дым, как символ их власти над ним. — Молчишь, да? — Снова проговорил мужчина. — Ты думаешь, так проще? Думал, что выстою? Ты не понимаешь, что мы можем держать тебя здесь столько, сколько захотим. И ты будешь молить нас, чтобы мы закончили с тобой, но это уже не важно. Не важно, что ты молчишь. Ты всё равно отсюда не выйдешь, пока не скажешь нам, что мы хотим услышать. — Он сделал паузу, почти медленно, насмехаясь. — Ты не выходишь отсюда, пока не поможешь нам выйти на твоего отца. Такемичи почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Но это была не слабость. Это была ярость. Ярость от того, что эти ублюдки могли заставить его думать, что он может сломаться. — Он не заплатит, — Ответил он тихо, но с такой уверенной злостью, что мужчина на мгновение замер. В который раз он уже повторял это слово — каждый раз один и тот же ответ. Мужчина подскочил, его глаза вспыхнули яростью, но он сдержался. Он даже улыбнулся, как бы находя в этом какой-то сарказм. — Ты будешь молчать, но не вечность, — Прошептал он, поднимаясь. — Мы ещё поговорим. Он обернулся и ушёл, захлопнув за собой дверь. Тишина снова охватила комнату. Но теперь она казалась не такой спокойной, как раньше. Это было как пауза перед бурей, когда каждый звук, даже дыхание, начинало казаться чуждым. Такемичи прижался к стене, его тело болело от напряжения, но глаза были полны решимости. Он знал, что они вернутся, и он не собирался сломаться. Прошёл час, может два. В подвале не было часов, и Такемичи давно перестал пытаться угадать время. Он просто сидел, слушая собственное дыхание и отголоски чужих шагов где-то наверху. Тишина уже не пугала — она стала родной. Единственное, что не давало сорваться — это воспоминания. Он держался за них как за единственное, что ещё было по-настоящему его. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Послышались голоса. Один был глухим, раздражённым. Второй — хриплый, злой. Потом шаги — снова вниз, снова сюда. Деревянная лестница заскрипела, и вскоре щелкнул замок. Дверь открылась, и в проёме появился не он. Не тот, к которому он уже привык. Этот был новый. Ниже ростом, плотнее, но в глазах — та же жестокость. Он закрыл дверь за собой, не говоря ни слова, и встал прямо перед Такемичи. Несколько секунд просто смотрел на него сверху вниз. Давление этого взгляда было иным. Менее расчетливым, более... личным. — Слышал, ты у нас крутой, — Наконец сказал он, присев на корточки, почти вровень с мальчиком. — Маленький герой, да? — Такемичи молчал. Глаза устремлены в пол. Его губы сжаты, пальцы сжаты в кулаки, насколько это возможно при тугих верёвках. — Знаешь, иногда легче, когда ты говоришь, — Продолжил тот. — Иногда. — Он ухмыльнулся, а потом резко схватил Такемичи за подбородок, заставляя его поднять взгляд. — Но с такими, как ты, приходится иначе. — Такемичи встретил его взгляд. Он не собирался отводить глаза. Этот ублюдок мог делать что угодно — он всё равно не получит того, чего хотел. — Ты ведь даже не знаешь, за что тебя держат, да? — Прошипел мужчина. — Думаешь, это всё из-за папочки? Какой наивный. Ты всего лишь пешка, понял? Одиннадцатилетний мусор, который оказался не в том месте, не в то время. — Я знаю, — Вдруг спокойно сказал Такемичи, голос хриплый, но твёрдый. — Я знаю, что я для вас никто. И мне плевать. Но если вы думаете, что я стану кем-то для вас, вы ошибаетесь. Мужчина не ожидал ответа. Он чуть отшатнулся, а потом в его глазах что-то вспыхнуло — нечто злое, неуправляемое. Он врезал Такемичи по щеке тыльной стороной ладони. Голова резко дёрнулась в сторону, но мальчик не издал ни звука. Только стиснул зубы, глубже вжимаясь в стену. — Вот и славно, — Процедил мужчина, вставая. — Будешь молчать — будет больнее. Но, может, тогда ты хотя бы научишься уважать взрослых. Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что старая лампочка под потолком дрожала в своей оправе. Такемичи остался один. Кровь тонкой струйкой стекала из уголка губы, но он не отводил взгляда от двери. Он не плакал. Он больше не чувствовал страха — только горечь. Глубокую, холодную, которая разъедала грудь изнутри. Он ещё был жив, и пока был жив, он не собирался сдаваться. В голове снова мелькнули воспоминания — яркие, тёплые. Казутора. Его смех, его взгляд, даже эта настойчивая улыбка, когда они что-то обсуждали, ссорились или просто шутили друг с другом. Такемичи вдруг понял, как сильно он по нему скучает. Что, если Казутора... он ведь может просто подумать, что Такемичи снова сбежал. Что это его глупая, детская истерика. Он ведь так часто пропадал — убегал в одиночку, прятался где-то на крышах, в старых дворах, пока злость не проходила. «Я же сам виноват.» — Подумал Такемичи и впервые за всё время почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Не от боли. Не от страха. А от одиночества, такого глухого и липкого, как этот подвал. В темноте Такемичи снова закрыл глаза, позволяя воспоминаниям вытеснить реальность. Он не знал, на что похожа боль, пока не начал скучать по Казуторе. Это не была просто тоска — это было как жить без воздуха, как держать рану открытой и каждый день заново её касаться. Он чувствовал, будто что-то внутри него надломилось ещё тогда, когда его впервые оставили одного здесь, но настоящая трещина появилась тогда, когда он понял: Казутора не знает, где он. «Он всегда знал… всегда чувствовал, где я.» — Мысли были рваными, как и дыхание. Он вспоминал их последнюю ссору. Такую дурацкую. Из-за мелочи. Помнил, как ушёл, не обернувшись. Тогда он подумал — пусть. Пусть всё. И ведь он сам сбежал после этого, не хотел видеть никого. А потом — пропал. И вот теперь… тишина. Казутора не пришёл. Не кричал его имя. Не рвал с кого-то воротник, не ломал двери. Это убивало сильнее любого удара. Такемичи дрожал. Верёвки впивались в кожу, плечи ныли, но он уже не чувствовал тела. Только голос в голове: — «А если он злится? Если он думает, что я его бросил?» Он зажмурился, яростно, до боли в веках. Он хотел крикнуть, как кричал раньше, когда был младше, когда что-то пугало его — звал брата, потому что знал: тот придёт. Всегда приходил. Даже если злился, даже если обижался — всегда. Но не теперь. Словно что-то внутри сжалось до комка, застряло в груди и не давало дышать. Он чувствовал, как по щекам снова текут слёзы, теперь уже горячие, почти обжигающие. — Тора… — Прошептал он. — Где ты?... — Эхо не ответило. Только капанье воды где-то в углу и его собственное всхлипывание. Это было унизительно. Это было беспомощно. Но он больше не мог держать это внутри. Он хотел, чтобы Казутора обнял его, как раньше, даже если потом толкнул и назвал слабаком. Он хотел услышать его голос, пусть даже злой, пусть даже полный упрёка. Хотел снова почувствовать, что он не один. — Я был плохим братом, да? — Прошептал он сам себе. — Ты ведь злишься… думаешь, я снова убежал… Он стиснул зубы, но голос всё равно дрожал. Он вспоминал, как Казутора защищал его, как лез в драки, потому что кто-то сказал про Такемичи гадость. Как приходил домой с разбитой губой и говорил: «Не вздумай плакать. Я уже разобрался». «Ты всегда был сильным… А я? Я даже говорить не умею, когда страшно. Даже сейчас. Сижу тут, как тряпка…» — Снова слёзы. Снова тепло на щеках. Подвал качнулся, будто стены стали дышать. В этом беспамятстве, в этой темноте и боли, только Казутора оставался для него якорем. Не мать, не отец. Только он. И теперь, когда его не было рядом, весь мир был невыносим. — Прости, — Прошептал Такемичи сквозь стиснутые зубы. — Прости меня… я не хотел. Я не думал, что так будет… Он закрыл глаза. Представил, будто брат сейчас рядом. Что он сидит напротив, молча, с тем усталым взглядом, в котором всё равно было тепло. Представил, как его рука ложится ему на макушку — тяжёлая, привычная. И от этой фантазии сердце сжалось так сильно, что он чуть не закричал. Он знал, что если Казутора появится… если он просто встанет в дверях — он сорвётся с места, даже если ноги не смогут нести. Даже если умрёт после этого. Он просто хочет увидеть его снова. Услышать. Хоть раз. Но подвал молчал. И Казутора не шёл.