Syndrome De Lilybeth.

Собака всегда возвращается к своему хозяину. Неважно, если ее лапы переломаны. Наплевать на раны, и то, что они настолько глубокие, что дна в них практически нет. Собака будет лаять, будет выть, будет стирать лапы оземь; лед будет жечь кожу и пропитывать шерсть, но собака принадлежит своему хозяину. Собака всегда будет бежать по его зову и никогда не посмеет оступиться. Не посмеет же? Собаки — безбожные, жалкие существа. Они — ничто, и без человека, без того, кто бы мог регулировать их несносный характер они не более чем жалкое отродье матери природы. Такие собаки никому не нужны. Если собака не нужна — ее хватают за шкирку и выкидывают босиком на мороз. Если собака остается одна — маленькое сердечко больше не может биться столь же ровно. Собака без человека жить не сможет. Собака не сможет жить без хозяина. Вопрос не стоит в умении выживать, при желании можно выжить даже на другом конце земли. Там, где нет ничего: ни еды, ни людей, ни шансов. Но это возможно. Возможно, если постараться. Без хозяина — нет. Крепкий поводок, сжимающий гортань и сдавливающий сосуды слишком крепок, и разорвать его так просто, увы, попросту невозможно. Это своеобразный гарант полного подчинения и полной принадлежности. Если собака принадлежит — она должна слушаться. Если собака хочет любви — ее нужно заслужить. Если собака хочет ласки — ее нужно заслужить. Если собака хочет свободы — она больше не в праве жить. Свободу дарует человек. Свободу дарует хозяин, а все остальное — зашедшийся в ложных убеждениях разум глупого существа. Жан — глупая собака. Жан — заблудший в своей глупости щенок. Жану нужен наставник, нужен свет и нужна надежда. Рико — тьма. Рико — отчаяние и не тот человек, за которым нужно следовать. Жан следовал. Глупый, потерянный, влекомый отвратными обещаниями, а на деле — иллюзией безопасности, которой у него не было никогда. Рико не мог дать безопасность. Рико в принципе был одной сплошной опасностью, и при виде него разум кричал: «Бежать». Жан определенно глупая собака. Собака на цепи. Звенья скребутся у него за спиной, даже если он далеко. Так далеко, что Рико его не найдет при всем своем желании. Жан далеко. Он чувствует дуло пистолета. Он далеко, но Рико стоит позади: дышит в затылок, снова говорит все те вещи, которые Жан ненавидит. Дуло скользит к затылку. Рико говорит, что знает о Жане все. Говорит, что знает, как Жан мечтает вернуться. Щелкает курок. Жан далеко, но Рико близко. Рико всегда умел забраться в самый разум. Умел, делал, и вгрызался так плотно, что являлся даже спустя годы в самых ужасных кошмарах. Жан ненавидел Рико. Рико ненавидел Жана. Жан мечтал убежать, но поводок оказался коротким. Слишком коротким, по крайней мере для него. Жан очень глупая собака, если думал, что сможет сбежать. Клетка Рико не была столь же ржавой, каковой была клетка его собственного разума, собственных кошмаров и прошлого. Жан — больная собака, которой не светит ничего счастливого. Так говорил Рико. Жан. Жан. Жан, ты глупая собака. Жан, ты ничто без меня. У тебя нет будущего. Жан, ты — ничто; ты — бельмо на глазу земли. Жан, ты слаб. Я помогу тебе. Я помогу тебе. Я помогу тебе. Я буду рядом с тобой, Жан. Он презирал. Ненавидел себя за свою же слабость и за то, что беспросветно верил жестоким словам Рико. По сути он не даровал ему никакой свободы, помощи. Он оцепил его ставнями отчаяния, и Жан тонул в этой тине каждую секунду, без единой мысли о том, что он должен спасаться. Рико вдолбил ему в голову, что он — тонущий. Что ему нужна помощь. Что ему нужна рука. Рука помощи. Рука помощи. Тогда почему рука Рико топила его? Почему его рука не давала вылезти из черного омута; крепко сжимала волосы на макушке и не давала вынырнуть. Жан захлебывался. Жан выл. Рико видел. Рико было радостно. Он улыбался, когда Жан рыдал. Спасение? Нет. Жану нет спасения ни от себя, ни от Рико, ни от его когтистых рук. Бежать? Жан бежал. Сколько себя помнил — бежал. Бежит и по сей день. Бежит в этот день, в эту минуту, в эту секунду и из под ног уходит сырая земля. Над головой посвистывают километры белых столбов, зубы, с клокотанием, стучат друг об друга. Жан бежит: запинается, задыхается, дыхание такое спертое, выдвинутое за стенку. Жан несется: ноги скользят по талому снегу, руки прижимаются к телу, хватают обрывки плоти и пытаются сжать их, прекратить кровопролитие. Тело его кажется и не своим вовсе, чужим, непослушным. Он не в силах удержать панику, страх; не в силах собраться с мыслями и думать так, чтобы думалось. Пальцы онемели, мысли запутались, глаза не видят. Где-то у себя в мыслях он умер уже давно. Псы всегда бегут так, когда хотят жить. Когда пытаются угнаться за уходящей жизнью. Жану дается это трудно. Не тогда, когда в боку зияет огнестрельная рана. Не тогда, когда помимо этого, он подстрелен еще и в ногу. Не тогда, когда за ним мчатся охотники. И не тогда, когда спрятаться возможности нет, ибо снег слишком белый. Снег белый — кровь красная. Жан как на ладони. Холодно. Страшно. Он заворачивает по скользкой тропинке, спотыкается, но бежит дальше, еле удерживаясь на негнущихся ногах. А глаза не видят абсолютно. Снег облепил темные ресницы, глаза тяжелые, слезы тут же примерзают к щекам. Он бежит. Снег бежит. Две тысячи ног бегут. Бегут четыре человека. Бегут восемь ног. Бегут четыре лапы. Жан снова поворачивает. Налево? Направо? Прямо? Прямо — поле. Прямо — Смерть. Судорожно. Быстро. Воздуха не хватает. Направо? Направо. Нет. Налево. Верный ответ. Хороший пес. Дерево. Жан цепляется за него, описывает, и выпрямившись по стойке смирно позволяет себе дышать. Лопатки вместе, руки по швам, спину вплотную. И дышать. И думать, что делать дальше. Куда бежать. Куда прятаться. С каким лицом умереть. Дикая жажда. Он осознает ее, как никогда до этого. Немеющий голод, стягивающая чесотка в горле, а легкие в огне. Жан отрекся от убийств. Жан не пьет кровь. Жан больше не пьет кровь. Человеческую. Жан больше не убийца. Жан не хочет быть как он. Он не хочет убивать, не хочет лишать кого-то жизни просто из-за того, что не смог обуздать свои первородные желания. Он — хищник, но он и тот, кто отдает дань уважения дару жизни. Он — смерть, но цепляется за жизнь с руками и ногами. Да, может он и есть порождение тьмы, но зла никому он никогда не желал. Это Рико приручил его. Рико заставил его быть жестоким псом. Я не жестокий пес. Я не знаю почему я кусаюсь. Как же ему голодно. Как же хочется есть. Как же хочется умереть и больше никогда не мучаться. Он — смерть. Он не заслуживает жизни. Морозный порыв ветра разрезает полуотчаянную дрему. Жан распахивает глаза. Так хочется спать. Так хочется спать. Он замерзает. Уснет — больше никогда не проснется. Нужно бежать. Нужно двигаться. Нужно найти выход. Он мог убить охотников. Четыре человека ничего не стоили, не для него. Это просто. Это быстро. Четыре человека и он бы остался жив и сыт. Но Жан не убийца. Жадность до крови это первородный признак дикарей. Жан не такой. Он клялся. Обещание таяло. Обещание растеклось далеко: еще пару километров назад вместе с половиной крови Жана. Делалось дурно. Голова кружилась, сонливость такая накатила. Но спать нельзя. Нужно идти. Идти. Быстрее. Куда? Вокруг — сплошь деревья и снег. Сзади слышится вой собак, слышатся мужские оклики и топот ног. Зубы вплотную, руку к ране и бежать. Со всех сил. Ногами волочить, отталкиваться и подтаскивать онемевшую конечность. Пуля, видимо, пробила какую-то мышцу или еще там что; в общем, Жан двигать ей не мог абсолютно. Она не держала, приходилось практически прыгать на одной, оставшейся ноге и вот так, чуть ли не ползком искать небольшой просвет. Прошло, может, с его последней остановки, минут семь. Он выдохся и сил у него больше не было. Он не протянет и пары метров — свалится замертво. Рико. Имя его это выворачивало наизнанку. Так было тошно и страшно от него. Так хотелось бежать быстрее. Рико. Жан знал, где находится его дом. Жан знал, что инстинктивно бежал в этом направлении. Дело привычки. Цепь лязгает. Скрежет. Раз звено. Два звено. Рико на другом ее конце и тянет, тянет, тянет. Рико улыбается. Жан ревет. Рико. Рико всегда будет рядом. Странно, что его больной мозг в полубреду вывел его сюда, будто бы чудовище могло быть способно на помощь и на сочувствие. Видя Жана сейчас, Рико бы втоптал своим массивным ботинком голову Жана в снег и оставил его труп прямо здесь, на растерзание волкам. Это иронично, но такая смерть Жана радовала намного больше. Болен. Он так болен. Рико обещал ему помочь и спасти. Пусть спасет. Спаси. Спаси. Спаси. — Спаси... — Хрипит он. — Je t'en supplie, sauve-moi. — Ошибка. Снова ошибка. Он перешел на французский. — Какая встреча. И все же: собаки всегда возвращаются к хозяевам. Тяжесть. Жан кричит. Рико наступил ему на пальцы. Он тянулся к нему рукой, умоляя о спасение, как о единственном желаемом лихорадочным разумом. Порог его дома и крыльцо, сплошь заляпанное кровью. Он, наверное, никогда его не отмоет. — Подстреленный пес и стая волков? Боль. Такая острая и ужасная. Глаза слезятся, он жмурится и не знает что лучше: умереть в лапах охотников, или поддаться Рико. Рико. Рико обещал. Он так много для него сделал. Он ему обязан. Он привязан к нему. Жан тянет руку, кривит пальцы. — Умоляю. Рико — спаситель. Он свет. Жан не смел об этом забывать. Он совершил ошибку и должен исправиться, так? Он будет вымаливать прощение, если таковое потребуется. Рико абсолютно непроницаем. Ледяные веки, при взгляде на жалкую картину даже не дрожат. Шагнув в сторону, он облокачивается на косяк дверного проема и закладывает руки на груди, мол: хочешь — ползи. И Жан понимает приказ. Ползет. Послушный, отчаянный, из последних сил он подтягивается по каменным ступенькам, из последних сил доползает до дома, а потом — хлопок. Рико снова закрыл дверь. Жан слышит, как цепи снова защелкиваются на нем. Жан закрыт. Жан убит. Раз. Два. Три. До выстрела три минуты. Раз. Два. До выстрела сто восемьдесят секунд. Жаан? Жан? Три минуты. Скрипят и жмутся перед глазами искры. И так холодно. Холодно. Пальцы немеют. Руки болят. И так хочется спать. Спать. Хочется спать. Жан лишь на толику секунды прикрывает каменные веки, на секунду лишь смеет отвлечься от сией же реальности, а так ему делается приятно, так хорошо. Омут такой теплый. Он засыпает. Ему снится будка, цепь и палка.

***

Жан. Жаан? Ярко. Он распахивает веки и позволяет слепому свету проникнуть под кожу и за линзу глаз. Щурится, отворачивается. — Проснулся наконец? Доброе утро. — Фонарик в руке Рико выглядит практически угрожающе. Как оружие. Оно так почти и есть. — Что это… — Хрипит пес. Горло так ободрано. Ему туда, по ощущениям, заливали раскаленный металл. — Двигаться,...не могу. — О, все в норме. Это оксикодон Мир такой вязкий, как патока. Жан принял бы это действо Рико как заботу, если бы не знал его. Ошибочные выводы. Рико никогда не умел проявлять заботу, либо сострадание. Ему просто нравилось наблюдать за таким Жаном. Таким распростертым. Жалким. Под действием каких-нибудь очередных препаратов, которые бы сузили его мир и не позволили бы лишний раз двигаться. Ему не нужно двигаться и не нужно думать НЕ ДЛЯ Рико. Собаки должны быть послушными. — Пришлось помучаться. У тебя такие хрупкие сосуды, даже смотреть на тебя страшно. — Он говорит, а Жана практически тошнит. Такой уж голосок его сладкий. Такой уж он добрый и уступчивый. Жан почти уверен, Рико бы саморучно мечтал вырвать все эти сосуды. — Он показывет Жану шприц и машет им перед его глазами. Так, обычно, серийники жертве показывают все орудие, которым собираются ее пытать. Страшно. Горло стискивает такая острая-острая паника. Мысли струятся, мир вертится, как колесо. Он водит глазами по комнате. Темной, темной комнате. Света здесь не бывает никогда. Сердце. Слышите? Как бешено оно колотится. Сейчас выпрыгнет и ускачет! Больше. Быстрее. Быстрее. Сто восемьдесят секунд до взрыва. Три минуты до смерти. — Жаан. — Он затягивает, практически мурчит, и как хищник, ведущий прелюдию перед смертью жертвы, проводит губами от его щеки к уху. — Жаан. Ты же голоден? Да поможет ему Бог. Нет. Он не убийца. Он не убийца. Он не будет пить человеческую кровь. — Жа-ан, не ври хотя бы себе. Не ври хозяину. — Рико хмурится, до боли сжимает щеки и поворачивает голову на себя. — В глаза смотреть. Жалкая псина, манерам ты, видимо, разучился, да? Жан готов разрыдаться. Он жмурится, он жалобно скулит, практически умоляюще. Рико отпускает его. Швыряет. Тут же следует удар ладонью по щеке. Расползается колючее тепло. — Простите. Простите, хозяин. — Заткнись. Я милостив сегодня, в любом бы другом случае я бы оставил тебя голодать. Рико хватает Жана за волосы, откидывает податливую голову назад, на спинку бархатного кресла. — Глаза. Жан поднимает взгляд. На Рико. На его злые-злые, черные глаза. Губы исходятся в страшной ухмылке. Жану страшно. Внутри все скребется. Собаку хотят усыпить. Рико усаживается, грациозно и медленно поверх сидящего в кресле Жана. Оголив белую кожу, не живого человека, он наскоро отодвинул воротник рубахи. Белая. Рико любит классику. С чудесным жабо. Призыв. Жану отвратительно. Он сжимает губы и отворачивается. Это протест. Он больше не пьет кровь. Он не пьет человеческую кровь. Удар. — Не смей. Жан всхлипывает. Трудно. Медленно, нерешительно он приближается, прислоняет холодные губы к коже и не медля ни секунды пронзает пленку клыками. Заботы нет. Нельзя принять это за заботу. Рико просто нравится заставлять Жана делать то, чего он не хочет. Принуждать к вещам ему отвратительным и нелюбимым. Только так он может потом выставить Жана чудовищем. Только так, и никак иначе, повязывается поводок на шею черного пса. Так горячо. Язык немеет, а привкус такой соленый, такой нужный, металлический. Насыщение. Жан чувствует, как обретает живость, хоть живым никогда и не был. Так хорошо. Он не может остановиться. Стоит капле сорваться, и его несет. Он прижимается, вводит клыки глубже и внимая такие влажные чавканья, пропускает энергию по венам. Рико доволен. Он гладит пса по черным кудрям. Хороший пес. — Хороший пес. Хороший мальчик. Хороший. Да, Жан хороший. Он так падок на похвалы. Он такой верный пес. Рико хватает его за волосы, сжимает и отдирает от себя с хищным шипением. Кровь струится по плечу, по ключице и пачкает белоснежную рубашку. Жану мало, но он никогда этого не озвучит вслух. Рико поднимается, застегивает пуговицы обратно, и отряхнувшись бросает на своего любимца полный презрения взгляд. Сверху вниз. — Можешь отдохнуть. И Жан слушается. Рико уходит, а Жан не может и двинуться. Наркотик в крови растекается, и вот он, уже не в силах бороться, прикрывает веки. Спит. Ему снится снег и кровь. Ему снится цепь за спиной. Он вернулся и непременно пожалеет.