Весь ваш

Не успели. Для Николая это — как удар под дых. Как выстрел. Чувствует, как пол под ногами плывёт. В глазах темнеет. Главное сейчас — зацепиться за что-то. Сохранить лицо. — Что с ним? — собственный голос слышится как из-под толщи воды. — Ранен. В живот. Дальше — как в тумане. Карету подать он просит — нет, приказывает, — в каком-то мутном полубреду. Чуть не забывает, что надо одеться. Зима всё-таки.

***

Он идёт — нет, летит, — по лестнице. Расступающихся перед дверью людей просто не замечает. Наталья Николаевна, кажется, что-то говорит ему. Кто-то даже пытается кланяться. Падает. На колени перед диваном. Сжимает руку чужую. Кажется, слишком сильно. — Ваше… — Александр морщится от боли, — Им…ператорское В-величество. — Улыбается. Залихватски, нагло — словно ничего не изменилось. Словно всё как обычно. — Как ты? — сегодня нет места условностям. Сегодня, может быть… Даже думать страшно. Россия потеряет своего величайшего поэта, а он… А он потеряет… — Прорвёмся, — улыбка искажается от боли. Николай ничего не отвечает, просто сжимает его руку. На этот раз уже мягче. Почти нежно. Глядит вопросительно на Даля. — Рана тяжёлая, — только и говорит врач, поджимая губы. Но он понимает. Император прекрасно всё понимает. Все его распоряжения — послать за Арендтом, обеспечить полный покой, добыть лучшие лекарства, — скорее чтобы знать, что сделал всё, что мог. Он не уезжает. Он не спит. Он даже на минуту не хочет выйти из комнаты. — Ваше Им… — начинает Наталья Николаевна, но он не даёт ей договорить. — Просто Николай Павлович. — Николай Павлович, — он наконец смотрит на неё. Впервые за практически сутки смотрит по-настоящему на кого-то, кроме Пушкина. Кроме Саши. — Может быть, вы хотите… Поесть или… — Не переживайте, Наталья Николаевна. Ничего не нужно. Отдохните. Вас позовут, если… — он не договаривает. Взгляд женщины напротив усталый, беспомощный и такой вселенски печальный. Где-то в глубине сознания Николай думает, что, наверное, его глаза сейчас полностью отражают её. — Хорошо, — она не спорит. Конечно, она не спорит с приказом императора, и тихо выходит из комнаты.

***

— Зачем вы так со мной носитесь? Тут врачей на целую больницу наберётся, — спрашивает Александр, отрываясь от стакана с водой, который император так заботливо держит около его губ. Николай усмехается уголком губ и смотрит на него своими пристальными голубыми глазами. О, эти глаза… Лёд. Но только не сейчас. Тревога, боль, страх, какая-то глубинная тоска — всё, всё, кроме спокойствия и того презрения, которые он видел в них в прошлый раз. — Я не хочу вас покидать, — тихо, надломленно. Конечно, он же не спит уже вторые сутки. Он провёл здесь больше времени, чем Наташа. Он, кажется, борется за жизнь Пушкина больше, чем любой из врачей. — Вы хотите, чтобы я ушёл? — вскидывает на него глаза, и, о боже, чёрт, если бы он выбирал между всем миром и этими глазами, выбрал бы их. Тепло, разливающееся в груди, борется с нестерпимой болью. И на минуту ему это удаётся. Он смотрит на императора и пытается глазами передать всю ту любовь, которую не может выразить словами. — Нет, — единственное, что может сказать. Николай отставляет стакан и прижимается щекой к его руке. Они одни — может позволить себе этот маленький жест. Хотя, кажется, люди в доме и так всё понимают.

***

Все носятся, суетятся. Его отодвигают, просят отойти, даже толкают иногда. Ничего, главное его условие — чтоб из комнаты не выгоняли, и диван было видно. Сердце в груди сжимается, когда Саша не откликается. Когда он кашляет, когда дышит слишком громко или слишком тихо, когда бормочет что-то в очередном бреду. — Вам бы отдохнуть, — говорит кто-то, видимо, близкий, потому что кладёт руку на его плечо. Но Николай лишь кидает в ответ злобный взгляд, даже не утруждаясь разглядеть, кто с ним говорит. Он готов исполнять любые поручения докторов. О просьбах самого поэта и говорить нечего. В эти дни он не Император Всероссийский, Николай Павлович Романов, нет. Он просто человек, мужчина, мальчишка, который, кажется, теряет того, кого любит очень сильно. Может быть, больше всех в мире. Он не помнит смерть отца. Конечно, она оставила след в памяти, но это совсем не похоже на то, что происходит сейчас. Кажется, он понимает, что чувствовала тогда его мать.

***

— Николай Павлович, — голос тихий, но ясный и на удивление чёткий. Он отходит от окна, к которому предусмотрительно удалился, когда в комнату вошла Наталья Николаевна, а доктора, наоборот, вышли. Даже понимая необходимость выйти из комнаты и дать супругам побыть наедине, он не смог заставить себя это сделать. Оказывается у дивана моментально и смотрит вопросительно, взволнованно, пронзительно. Руки вновь машинально сжимают чужую. — Если бы жил… — глаза Пушкина смотрят на удивление ясно. Он чуть поворачивает руку, чтобы сжать ладонь Николая в ответ. — Весь… весь был бы Ваш, — последнее слово срывается тихим вздохом, и поэт опять заходится болезненным, хриплым кашлем. «Если бы жил» — набатом стучит в голове. Александр отводит глаза. Он смотрит ни на него, ни на Наташу, даже ни на потолок. Он смотри далеко. Он смотрит туда. — Тяжело дышать… Давит… — Николай испуганно вскидывает глаза. Бегает ими по чужому лицу и ловит последнее движение век. Быструю, блаженную улыбку. Улыбку освобождения.

***

Кажется, кто-то оттащил его от дивана. Сам бы он точно не ушёл. Ещё кажется, что он вечность стоял у окна. Истеричные рыдания Наташи, шум толпы на улице, говор докторов и близких поэту людей смешались в один ничего не значащий звук. «Весь был бы ваш». И я тоже. Я весь был бы твой. Я буду. Знакомые шаги останавливаются в полуметре за спиной. Конечно, они попросили Бенкендорфа, потому что уже не могли придумать, как заставить императора ехать во дворец. — Я должен быть на похоронах, — пытается звучать также строго и величественно, как всегда, но получается что-то совершенно надломленное и тихое. — Мне нужно отдать некоторые распоряжения до того времени. И подготовьте приказ об освобождении Пущина. Я подпишу. Сегодня же. В доме почему-то слишком тихо. Стук каблуков его сапог эхом ударяется о стены. Весь ваш. Всегда ваш.