Анатомия розария.

Стоило нехотя приоткрыть один глаз с целью возмутиться ближайшей живой душе на тему того, что по утрам восходит солнце, как желание спать отбило грубой силой. Джон моментально распахнул оба глаза, и уставился в бело-серые пыльные шторы, сквозь которые пробивалось декабрьское солнце. Картина была мягко говоря непривычной, а по фактам приводила в странное чувство продолжения сна, где ты с какого-то перепуга перевоплотился в ёжика, блуждающего по бескрайнему туману. Впрочем, жизнь вокруг кипела, и Джон был готов поклясться на крови, что кипела она интенсивно. Он не мог видеть, но вообразил без труда, как в складках пуховой подушки, тяжелого одеяла, упомянутых шторах и в ворсе ковра снуют пылевые клещи. Грязно-желтые, округлые, с короткими толстыми ножками бегают то тут, то там, от чего внутренний брезгливый чистюля мгновенно взбунтовался, требуя сию секунду вылезти из кровати. Но бьющая головная боль оказалась сильнее и его голоса, и голоса разума.  Джон не заметил, как опять чуть было не провалился в объятия снов. Болезненный зуд копошился в извилинах, и не долго думая, его тоже причислили к семейству паукообразных — близкому родственнику пылевого клеща. Копошился он беспрепятственно еще несколько минут, после которых Джон снова открыл глаза, но не для того, чтобы любоваться шторами, а для обработки более осмысленной задачи — понять, где конкретно он находится.  Попытка восстановить вчерашнее резко сошла на нет, стоило сесть и повертеть головой. Сразу вылетели все предыдущие вопросы, уступив место свежим. Взгляд скользнул по затянутым паутиной, пыльным углам, по полуоткрытому шкафчику напротив, откуда выглядывали обрывки посеревших кружев, зеленые штанины и, кажется, черный рукав собственного пальто, также особо не заинтересовавший. Комната была просторная, имела четкую форму — прямоугольник. Правая стена почти целиком и полностью была занавешена шторами, рядом со шкафом — маленькое фортепиано, покрытое толстым слоем пыли. Слева стоял изящный письменный стол на длинных тонких ножках, и тут же расположилась деревянная дверь с широкими узорами-завитками. Она выбивалась из общей белизны, как проход в мир иной, и стала для Джона подобием ориентира среди сливающейся в манный ком обстановки. Это не преувеличение — все здесь было выполнено в единой стилистике: белой, ажурной, где-то уже растрескавшейся и пожелтевшей. Единства добавлял еще один фактор — бесконечное множество коробок, из которых торчали старые мягкие игрушки, колтуны из разноцветных проводов, расписанная глиняная посуда, абстрактные пятнистые картины, почерневшие листы нот, и все прочее, напоминавшее жертв рандомайзера.  Джон вздохнул и неожиданно для себя понял, что плотность воздуха здесь абсолютно не похожа на нечто знакомое. Он откинул одеяло, вылез из кровати и встретился босыми ногами с длинным ворсом светло-серого ковра. Обдало сквозняком, шторы покачнулись и скрипнула дверь, ведущая прочь. Джон поежился — тонкий белый вязаный свитер не сильно спасал от холода, но выбирать не приходилось. Растеряв всю былую активность от нарастающего шума в голове, он вцепился в  промелькнувший интерес к этому месту и силой заставил его зацвести, дабы хоть где-то найти мотивацию двигаться. За рукав выдернув пальто из шкафа, Джон накинул его на плечи и направился к деревянной двери. Заспанная, недовольная, но уже заинтригованная  физиономия высунулась в коридор, и темно-карие глаза округлились от неожиданности. Впервые Джон стал свидетелем того, как оказываются могут жить люди.  Почти напротив, в нескольких шагах в право от двери, встречала широкая парадная лестница, ведущая вниз. Ступени, под стать полу, были намешаны из различных видов древесины (на глаз удалось определить березу, ольху и бамбук). На перила намотали какие-то непонятные зеленые лианы, рост и форму которых пустили на самотек. Внизу маячил то ли зал, то ли прихожая — из-за количества коробок с барахлом понять было сложно. Джон вышел из комнаты, аккуратно прикрыл дверь, и прислушался, стараясь понять, обитаемо ли вообще это пространство, но уловил лишь скрип старого дома. Что ж, оставалось искать хозяина (или хозяев?) самостоятельно.  Путь от дверей оказался не один, стоило только увести взгляд в сторону, однако тут же такая формулировка показалась не уместной. Вариативность была лишь потенциальной — в действительности коридор с двух сторон оказался занавешен длинными, плотными, белыми то ли простынями, то ли шторами, видимо призванные для остановки нежеланных посетителей. Если так, то защита была слишком хлипкой — Джон поддавшись искушению "только посмотреть", подошел к ближайшей и спокойно отодвинул занавес, не встретив никакого сопротивления.  Темно. Рука скользнула в карман пальто, суетливо нащупала телефон, и полоска затухающего света прорезала коридор, открывая слабый обзор на скрытое пространство. Множество дверей повторяли ту, чей порог был оставлен пару минут назад, по своему расположению и форме. Джон пропустил момент, когда за спиной колыхнулась ткань, и уже шагал по свету фонарика, мысленно визуализируя размеры здания, в котором находится. Путем нехитрых вычислений, парень пришел к выводу, что имеет дело с подобием шато, которое лишилось стандартной грациозности и чистоты. Бежево-белые обои в коридоре потемнели и почти слезли, обнажая голые стены. Двери выполнены на общий манер — тоже дерево, те же завитки. Удивительно что почти не скрипел паркет под ногами, да и вообще Джон с запозданием понял, что тишина кажется ему подозрительной. Она опускалась со старых итальянских люстр в коридоре, оседала по углам, перемешиваясь с пылью, и не терпела дисциплинарных нарушений, стремясь поглотить собой все вокруг. Джону никогда не нравилась эта сторона покоя, из-за чего стоять в одной точке было невозможно, и хотелось постоянно идти, разгоняя жизнь в этом пустом крохотном мирке.  С каждым шагом вопрос, крутившийся в голове, становился все более острым. Джон помнил вчерашний вечер почти идеально, вплоть до того момента, когда нужно было остановиться с количеством алкоголя, потраченных денег и часов. А после него, видимо, случилось еще несколько интересных событий, но единственный источник информации тоже куда-то запропастился. Джон был уверен в том, что второй полноправный участник сей истории должен аналогично бродить где-то рядом. Если, конечно, он не галлюцинация.  Несмотря на попытки ускориться, процесс исследования одного единственного коридора явно затянулся. Все двери оказались заперты, из-за чего оставалось лишь идти прямо в выбранную сторону. Можно, конечно, и назад повернуть, однако кто сказал, что там ситуация точно изменится? 

"Куда-нибудь ты обязательно попадёшь. Нужно только достаточно долго идти."

Джон уже некоторое время стоял на месте, озадаченно рассматривая стену. Нет, это был не тупик. Внимание было привлечено невиданным ранее содержанием: висящей чуть выше уровня глаз рамкой (метр на метр) для картины или фотографии. Конкретнее сказать было нельзя — плотная, черная ткань, прибитая к верху гвоздями, скрывала изображение от посторонних глаз. Но Джон себя к таким не относил — раз он здесь, значит он автоматически "свой" человек. Рука небрежно отодвинула запылившуюся завесу, и в слабом свете отразилась тусклая ажурная рама, отливавшая золотым блеском. Джон дернул ткань посильнее — ничего толком видно не было — и раздался характерный резкий треск. Хлипкий гвоздь оказался ненадежен и вылетел, безответственно оставляя своему собрату безвольно повисшую на одной стороне тяжелую ношу. Взгляду отрылась до безумия четко-выверенная композиция, пестрящая вездесущей насыщенностью. С картины смотрела молодая девушка, весело улыбаясь. Пышные короткие волосы на контрасте с окружающей коридорной темнотой, казалось, излучали собственный свет и тепло, а изящные,  аристократические черты лица создавали почти математический баланс, которому должно бить прямо в нужную точку человеческой души. Глаза прищурены, словно в каком-то счастливом моменте, оттого их цвет определить оказалось нереально. Тонкую шею обвивало ожерелье из каких-то непонятных белых цветочков — таких же ярких, освещающих картину на пару с прической. Цвет одежды также не поддавался определению, но был расшит беспорядочным, донельзя искренним творчеством — будто какой-то ребенок наклеил на одежду матери все самое интересное и блестящее с целью порадовать. Однако продолжения не было — портрет оборвался где-то после грудной клетки, слегка почернев к началу нижней рамки.  Необъяснимое чувство шевельнулось в глубине сердца, чем-то напомнившее то ли скручивание желудка от голода, то ли скопление гноя под воспалившейся раной, вот-вот готовое прорвать поврежденную кожу. Джон пробежался глазами по всей картине еще раз, попытавшись сложить ее воедино, но убедился лишь в том, что делать это не стоит. Каждая часть статных черт лица, каждый кусочек бледной кожи, отрывки волос четкими квадратиками света и очень-светлого-света, тени, падающие на портрет, и в довершении ко всему неясной структуры орнамент в черных и очень-черно-черных цветах — все будто бы никак не вязалось друг с другом, несмотря на идеальную целостность образа. Детали с портрета жили своей жизнью, меняясь произвольно, дышали не в унисон и стремились в разные стороны. Это буквально заставляло искать недостатки в каждом штрихе, и работа все больше напоминала конструктор, собранный из украденных частей различных сказочных принцесс. Да, пусть гниют мягкие ткани, втертые в рамку — главное, чтобы платье уцелело, да белоснежные зубы улыбающейся с портрета дамы сверкали звездным небом.  Джон склонил голову на бок, позволяя себе чуть усложнить ситуацию и пропустил в память призрака из эффекта зловещей долины, вдохнувшего душу в эту хирургическую мозаику на стене. Почему? Скорее всего ему не понравилась почерневшая нижняя рамка. Время не сделало вечными дам с портретов, даже если они списали свой фон с коллекции Ар-Брют. Но любопытство не останавливали такие мелочи, поэтому жадный взгляд, пробежавшись напоследок по ней, сумел отыскать для себя новое впечатление. На темной поверхности кудрявыми буквами была выведена надпись: 

"Anamon ní Aiwom." 

В одно мгновение вспомнились все языки, что хранились в памяти лексических подвалов. Метод подбора попытался подступиться к непонятной фразе, однако безуспешно. Тогда Джон пошел на крайние меры — выключил фонарик, проведя долгие секунды лицом к лицу с загадочной блондинкой, что затем осветилось резким светом вспышки, всосавшей непонятную надпись в галерею телефона. — Ага, еще что скажешь? — пробормотал Джон, рассматривая получившуюся фотографию на четкость. Она хромала на обе ноги, однако определить буквы оставалось возможным, а значит это автоматически давало статус победителя в первой схватке с неизвестным. Картина же промолчала, и терпения на ожидание ответа у Джона не хватило. Пренебрежительно закатив глаза, парень снова включил фонарик и потопал дальше, мысленно собирая впечатления в общую систему данных.  Долго этим заниматься не пришлось: коридор закончился двумя винтовыми, почерневшими лесенками. Джон сначала глянул вниз, понимая, что по-хорошему ему нужно куда-то в то направление, но… раз свернул с него однажды, можно свернуть и дважды. Вдоволь насмотревшись на путь к выходу, парень ступил на старые доски первой ступеньки, и начал подниматься вверх. Может быть оттуда вариантов пути кроме как обратно не останется, и короткое приключение волей-неволей придется заканчивать? Оставалось лишь гадать. 

***

Через незакрытые жалюзи на кухню пробивалось полосатое солнце, и игралось в пенящейся воде раковины. Лололошка сполоснул кружку, стряхнул капли с рук, и тут же приспособил ее для нового дела — чаепития. Залив первые три попавшийся чайных пакетика кипятком, юноша сразу же всыпал туда пару ложек сахара, и, небрежно размешав, принялся ждать, пока тот остынет.  Ни одно ожидание никогда не обходилось в тишине, особенно когда собственные мысли обладают довольно громким голосом, что сложно игнорировать, стоит затихнуть всему остальному. А так и случилось — ложка прекратила трезвонить о стенки чашки, кран с водой оставлять открытым было нельзя, на улице шума не было и подавно — в такой глуши только жители дома могли быть инициаторами любого действия. Почти во все времена, что Лололошка себя помнил, здесь всегда теплилась жизнь, лучше других воплощающая это слово. А сейчас все три этажа, весь подвал и множество комнат с чердаком полностью перешли к нему, и совершенно не пояснили, как оживлять их своим присутствием. Лололошка оглядел стены кухни с безмолвной обидой и невольно закутался понадежнее в длинный, широкий сине-черный клетчатый шарф, который затаскал до убитого вида, но расстаться с ним никак не мог. Казалось, эта ткань защищала саму душу, и потерять ее — потерять все.  Наверху неожиданно заскрипели еле слышные шаги, и Лололошка напрочь забыл о планах на чай. Да, снова из головы вылетели результаты вчерашнего вечера, а между прочим лишь недавно получилось с ними смириться. Он помнил, как согласился остаться встречать новый день в сомнительной компании; помнил, как собственноручно открыл дверцу такси, на радостях от нахлынувшей эйфории зазывая это болтливое черно-белое пятно к себе; как запустил его в дом, бросил пару самых гостеприимных фраз и провалился в сон на первом попавшемся диване. Наутро же, завидев вторую пару кроссовок в прихожей, Лололошка захотел только проломить себе голову чем-то тяжелым, и поклясться никогда не пить. Лучше прочих моментов он помнил те, в которых Джон был трезв, и они ему не нравились.  Кстати, возвращаясь к нему: шаги над головой не утихали, постепенно складываясь в вопрос: что это он делает в той части дома? Если память худо-бедно продолжает выполнять свою функцию, то Лололошка с уверенностью скажет каждому: туда ходить нельзя. Что же, наглости гостю не занимать — эта очевидность заставила раздраженно вздохнуть, в попытке подавить злость и на себя, и на Джона одновременно.  Из кухни было два выхода наверх: один вел к парадной лестнице от столовой, другой скрывался за маленькой, запертой дверцей, ключ от которой постоянно висел рядом, но частым гостем в руках не был. Сейчас же Лололошка позволил себе исключение из правил. Замок поддаваться не хотел, однако выбора ему никто не дал, посему под болезненный скрип и тихие ругательства проход наконец-то отворился.  Лололошка не собирался задерживаться даже на какие-то ничтожные доли секунд, но невольно застыл на пороге, оглядывая ведущую наверх закручивающуюся лесенку. Последний раз он видел ее где-то совсем в другой жизни, в той, где всем везде было можно. Как запоздавший рефлекс, собственная тень из далекого прошлого сбежала вниз, влетая куда-то в желудок под ребра. Обратно не вылезла — застряла в теле, закупоривая созданную пробоину, но никакой реакции от Лололошки не добилась. Парень не прокомментировал случившееся даже вздохом. Мгновение растворилось, уступая дорогу, и под ногами заскрипели старые ступеньки.  Света с кухни не хватило для того, чтобы развеять темноту вплоть до второго этажа, поэтому она плавно затекла в голову, вместе с холодом и сыростью. Лололошка хотел было оглядеться, но смысла в этом было совсем ничего. Он прислушался, пытаясь ухватиться за след чужих шагов, и по-началу различить удалось только звенящую тишину. Это порядком озадачило, но уже совсем скоро где-то наверху послышался шум, четко обозначивший чужое присутствие. Лололошка хотел было рвануть наверх, однако передумал: принял самую эффектную позу глубоко оскорбленного, прислонился к стене и принялся ждать.  Совсем скоро его осветил яркий белый луч от фонарика чужого телефона, заставив немного выйти из образа и прищурить глаза. Это оказалось ошибкой — стоило лишь прийти в себя, как рядом уже во всю вещали:  — Ну наконец-то! Я думал, ты никогда не соизволишь показаться. Гостеприимство на высшем уровне! Кстати говоря, что за дом у тебя такой интересный? Зачем требовалось занавешивать целый этаж?  Он остался таким же, каким Лололошка его запомнил вчерашним вечером. Мерцающий свет оседал на внешних чертах, отражаясь от белого свитера, такого же цвета джинс, и поглощаясь длинным черным пальто, а выше — темной радужкой. Лишь волосы бесследно потеряли малейшие признаки укладки и спутались, да перерывы между словами сократились, делая чужую речь почти непригодной для восприятия. Лололошка на пару секунд позабыл о том, что планировал ругаться, и то ли уловил, то ли нафантазировал стоящую сразу за Джоном тревогу, ехидно подмигивающую золотым глазом. Если она была, то этот нарушитель спокойствия давно нетронутых комнат тоже обязан был чувствовать ее неуловимое присутствие. Оттого, должно быть, и торопился.  — Намного логичнее было бы сделать здесь хотя бы небольшой ремонт.. — продолжал рассказывать Джон, светя фонариком то в одну сторону, то в другую, то прямиком в голубые глаза Лололошки. Последнему терпения надолго не хватило, поэтому бросив фразу из разряда "не твоего ума дело ", да получив в ответ пренебрежительный вздох, он вывел виновника торжества из запретной зоны вниз по лестнице чуть ли не за ручку.  — Вау! Наконец-то меня окружает что-то похожее на жилую площадь. — Джон ненавязчиво принялся рассматривать аккуратные кухонные шкафчики, цвет которых метался между латте и какими-то светло-серо-зелеными оттенками в зависимости от освещения. — Оно бы окружило тебя раньше.. — слова Лололошки заглушил грохот двери, которая, скрипя, все никак не хотела закрываться, и наконец-то поддалась. — .. Если бы тебе хватило совести не лезть в чужом доме в места явно для тебя не предназначенные.  — Ты так реагируешь, будто прячешь там ядерные коды со всех шести материков. — стулья были деревянные, неудобные, но выбирать не приходилось. Джон уселся за стол, поставил локти на плетеную скатерть, скрестил пальцы и положил на них подбородок.  — Все может быть. — Лололошка невесело усмехнулся и вернулся к своему позабытому чаю. Он уже достаточно остыл, поэтому юноша вытащил из холодильника фруктовый сок, и принялся мешать оба напитка под недоумевающий взгляд. — И вообще, Антарктиду можешь смело вычеркнуть из этого списка.  — Из конкретно этого не могу. — упрямо заявил Джон. Внимание отвлекли белые свежие цветочки, стоящие в стакане на столе. От них еле доносился свежий запах то ли влажной земли, то ли листьев, что совершенно не вязалось с декабрем за окном. Хотелось было поинтересоваться, что за сорт, но Джон вовремя остановился — сам найдет, а пока сделает вид, что знает.  Повисла пауза. Оба занялись своими делами, и лишь через некоторое время она стала ощущаться неловкой. Джон залез в телефон, обнаружил, что связи нет, и дабы хоть чем-то заняться отправился чистить галерею. Вскоре взгляд наткнулся на время и стало понятно, что ему по-хорошему пора ехать восвояси. Лололошка же, накидав для полного счастья в остывший чай кубиков льда, залез на столешницу и медленно пил его, непринужденно болтая ногами. Джон оторвался от телефона и тут же встретился с ним глазами: молчание правда затянулось.  — А мне сделаешь такое?  — Сам себе сделаешь. Дома. — сообщил Лололошка.  — А если я перееду к тебе? — ряд спонтанных вопросов продолжился, но Джон спрашивал абсолютно серьезно, и надеялся что собеседник ляпнет что-то в шутку, и даст таким образом ему свободу действий. Но этого не случилось — Лололошка, видимо, также воспринимал все дословно. — Я тебя не знаю даже суток, а за это время ты уже успел каким-то образом показать себя не самым приятным соседом, и, как бонус, переночевать у меня. Более чем достаточно.  — Это значит, что мне суждено здесь жить. — усмехнулся Джон.  — Это значит, что я был не в себе. — мрачно заметил Лололошка. Кружка, звякнув, опустилась на керамическую столешницу, парень же наоборот — слез с нее и встал на ноги, всем своим видом намекая, что хочет остаться в одиночестве.  — Тц, сначала он приглашает в гости, затем сразу выгоняет.  — заметил Джон и скрестил руки на груди. Однако, всерьез спорить не стал. Он сам собирался уезжать, только вот не хотелось быть выставленным за дверь.  — Такая уж я противоречивая личность. — в тон Джону ответил Лололошка, и прежде, чем ему успели отвесить очередной комментарий, продолжил:  — Я пойду включу интернет и вызову тебе такси. Надеюсь ты вчера не спустил все деньги, а то поедешь домой на саночках.  — Всегда мечтал. — отозвался Джон, провожая собеседника взглядом. Тот скрылся в коридоре, однако продолжал шуршать где-то рядом — по-крайней мере, слышно его было хорошо.  Кажется, стало холоднее. Джон застегнул широкие пуговицы на пальто, пытаясь понять, почему прогноз твердил о теплой зиме, хотя на деле даже в доме житья спокойного не было. Или резко похолодало? Может, электричество отключили?  — Ты зачем вообще выключал его? — немного позабыв о том, что компаньон ушел в другую сторону первого этажа, поинтересовался Джон, но не услышав ответа, удрученно вздохнул. Ну и пожалуйста. Юноша лениво сполз со стула, отряхнулся для вида, и направился к дверям. По нехитрым расчетам за данное время можно было вызвать и не одно такси, так что ждать оставалось несколько минут. Прощаться? Если хозяин дома захочет, пусть выходит следом.  Щелкнул внутренний замок, в лицо ударил холодный воздух и ослепительная белизна, отражающая лучи солнца. Джон невольно прищурил глаза, выходя на крыльцо, однако в следующую секунду ему стало глубоко плевать на свет. Он удивленно осмотрелся по сторонам и понял, что его "несколько минут" себя вряд ли оправдают. Вокруг не было ожидаемых красот предрождественского города. Не было даже малейшего намёка на цивилизацию — лишь черные ельники в инее, да лисьи следы на снегу. 

***

Дорога, по ощущениям, длилась целую вечность, от одной переходя в другую. Чуть не застряв на нечищенных грунтовых путях, машина наконец-то вылетела на трассу и прибавила скорости к городским огням. Откинувшись на спинку кресла, Джон проводил глазами горную глушь, в которой оставил своего нового знакомого, и внезапно услышал звук приходящей на телефон смс — знак возвращения в народ. Затем еще, и еще, и дальше было решено просто выключить звук, да закинуть телефон куда подальше. Последнего, однако, Джон не сделал, и вместо этого отыскал в контактах последний записанный номер телефона. Колебания не продлились даже несколько секунд, а пальцы уже набирали текст.  Все складывалось непривычно, если не сказать непозволительно удобно. Джон уже мысленно представлял, как можно улучшить себе условия, обустроив чужой дом. Что добавить, что убрать, какой этаж под что приспособить, и все в таком духе, будто бы ему только что вручили дубликат ключей. Впервые мысли вертелись вокруг, на первый взгляд, банального ремонта, однако то ли интуиция, то ли заточенный под решение задачек мозг подсказывали, что где-то здесь скрывается нечто в разы занимательнее. Возможно, виной всему любопытство, и никаких потайных смыслов нет, но Джон знал, что не хочет отпускать эту внезапную историю. Не хочет, и не может, пока в любой отражающей поверхности вместо себя начинает видеть голубоглазую физиономию , и на вопрос откуда она там взялась, не может дать развернутый ответ. 

***

Провожая глазами уезжающую машину, Лололошка, как бы не хотел драматично долго постоять на крыльце, тут же замерз и заперся в доме. Даже теплый клетчатый шарф не спасал от холода, несмотря на то, что условия были далеко не плохими. Вернувшись на кухню, парень попытался отвлечься на готовку, однако успокоить поток льющихся через край ощущений, которые долго заколачивал упорным трудом, не получилось. Стоило лишь вспомнить о том, что такое чье-то присутствие рядом, как сразу стало болезненно одиноко. Вдвойне хуже — необходимость остаться снова один на один с занавешенными этажами, снежными сугробами, дикими зверями в лесах, и на высоте под тысячу метров. Покидающая двор машина оставила после себя лишь отпечатки шин, как знак того, что все конечно. Лололошка знал, что после снегопада они сойдут. А если не будет снегопадов — растают по весне, вместе с последними воспоминаниями об уехавшем на ней имениннике. Также, как растворились звуки его голоса во въедливом скрипе времени.  Телефон неожиданно звякнул короткой нотой, но с непривычки она показалась непозволительно тягучей, и противно исказилась под конец. Лололошка краем глаза, будто бы делая вид, что ему ни капли не интересно, заглянул в экран. На нем горело единственное уведомление от неподписанного номера, и даже не зная о его содержании, Лололошка решил интернет сегодняшней ночью не выключать.