Лед

Они шли молча. Тропинка между деревьями была укутана снегом, и каждый шаг отдавался глухим хрустом. Вдалеке, за густым ельником, виднелся просвет — замерзшее озеро, черное и гладкое, как застывшее стекло. Лева вдыхал морозный воздух, ощущая, как он обжигает легкие. Его пальцы были спрятаны глубже в карманы куртки, шарф натянут до самых глаз. Саша держал сигарету, иногда давая Леве прикурить, но не слишком долго. Выкурил ее почти целиком сам, а потом кинул окурок в снег, притаптывая его носиком ботинка. Маленький огонек погас, рассыпавшись пеплом. — Ты уверен, что оно замерзло? — наконец прервал молчание Лева, чуть повернув голову к Саше. Смотреть на него не хотелось. Тот усмехнулся, стряхнул снег с капюшона. — Конечно. Каждый год так. Лева посмотрел под ноги. Снег здесь был нетронутым. — Тогда почему следов нет? — Потому что сюда никто не ходит. Саша сказал это слишком спокойно. Слишком легко, как будто так и должно быть. Было холодно, и сжавшись, Лева попытался прильнуть ближе к Саше, но тот шел поодаль, держась на расстоние. Они оба были неожиданно трезвыми. Насколько вообще могли быть. Даже не закинулись никакой синтетической дрянью. Целовались в квартире, когда Саша неожиданно подскочил, утянув их в морозные ночные объятия. Шли долго, и Лева не знал куда. Просто шел следом, иногда пытаясь взять Сашу за руку. Безуспешно. Даже когда на улице не было не единой души, кроме них самих. Собрали весь гололед и лужи, которые еще не успели замерзнуть. Лева промочил ботинки и носки. Они у него были легкими. Саша смеялся, а потом поцеловал его в щеку, закутал своим шарфом и повел их в ближайший круглосуточный. Купили полторашку пива на двоих, кириешки, и орбит без сахара, который в шутку Лева засунул Саше в карман. Лавочек поблизости не было, поэтому сели на бордюр. Саша вытянул ноги вперед и закурил. Лева сел рядом, подтянув колени к груди, сунув руки в карманы. Пока сидели — снова пошел снег. Тускло горела одинокая вывеска. Свет бил в снег, превращая его в искры, а ветер лениво поднимал белые хлопья и кружил их в воздухе. — Снег идёт, — сказал тихо. Саша кивнул, стряхивая пепел в сугроб. — Ты любишь зиму? Лева посмотрел на него, но тот не отрывал взгляда от медленно падающих снежинок: — Не знаю, — сказал он, задумчиво сжимая пальцы в карманах. — В детстве любил. Катались на санках, валялись в снегу. А теперь… — он чуть вздрогнул от очередного порыва ветра и усмехнулся — Теперь, кажется, просто мерзну. Саша хмыкнул: — Тебе всегда холодно. Лева не ответил. Он смотрел, как снег оседает на его рукавах, на носках ботинок, на Сашиной челки, выглядывающей из-под капюшона, медленно покрывая их обоих тонким слоем белой пыли. — Всё тлеет, — вдруг сказал он. Лева посмотрел на него. — Что? Саша пожал плечами: — Сердце, зима, снег. Всё медленно тлеет, пока не исчезнет. Лева не ответил. Когда Саша докурил, затушил окурок о холодный асфальт и поднялся на ноги: — Пошли. Лева поднялся следом. Ветер поднимал в воздух новые снежинки. Они шли дальше. Ветки скрипели под тяжестью снега, и звук этот был похож на старый, выцветший голос, шепчущий что-то издалека. — А ты когда-нибудь проваливался под лед? — спросил Лева, не глядя на друга. Саша задержал дыхание на долю секунды. — Нет, — ответил он. — Но видел, как это бывает. Лева поднял голову: — Когда? Васильев не сразу ответил: — Давно. Снова молчание. Только снег под ногами, только дыхание, только ночь. Озеро уже было рядом. Оно раскинулось перед ними, словно огромное зеркало, впитавшее в себя всё — небо, деревья, тишину. — Страшно? — спросил Саша и ухмыльнулся. Попытался залезть под Левину куртку холодной рукой, но тот вывернулся и отошел вперед. Хмыкнул: — Нет. И шагнул первым. Лёд был черным. Под ногами потрескивали тонкие линии, будто чей-то дрожащий почерк, оставленный ночью на стекле. Над головой висело небо. Густое, беззвездное, непроглядное. — Думаешь, выдержит? — спросил Лева, оглядываясь через плечо. Саша усмехнулся: — Поздно задаваться таким вопросом. Лева шагнул дальше, глубже, к центру. Было что-то завораживающее в этой черноте, в том, что под тонким слоем льда — тьма, скрывающая что-то древнее, чуждое. Он сделал ещё один шаг — и лед под ним застонал. Лева остановился. Треск. Воздух разрезала тишина перед падением. А потом вода. Лева даже не успел крикнуть. Ему показалось, что его просто выдернули из реальности — еще мгновение назад он был частью ночи, а теперь ночь проглотила его. Он задохнулся. Не успел набрать воздуха, забился. Стало невероятно холодно и тяжело. Саша застыл. Смотрел, как под ледяной коркой что-то движется, как пузырьки воздуха тянутся вверх, а руки Левы бьют в стеклянную преграду. Он должен был сразу броситься к нему. Должен был. Но не двинулся. Грудь сжалась, мысли запутались. Лева бился под водой, его глаза расширились от ужаса, рот раскрывался, но слова не выходили. И только когда его движения замедлились, когда ледяная чернота почти сомкнулась над ним, Саша наконец сорвался с места. Руками, ногами, чем угодно, он ломал лед, врывался в ледяную воду. Костяшки быстро сбились в кровь. А потом ей наполнилась и вода. Саша зашипел от боли. Лева не вырывался, больше не двигался так активно. Тело парализовало морозом. Он был тяжелым, одежда тащило его вниз, и Саша попытался стянуть с него куртку, но не вышло. Лева испуганно, словно мокрая кошка, царапался, пытался дышать, но только тащил на дно за собой. Саша схватил его за волосы, протащил вверх, наружу, в воздух, в ночь. Лева задыхался, судорожно глотая кислород, кашляя, пытаясь выговорить хоть что-то. Его кожа была белее снега, губы синие, глаза стеклянные. Все его лицо и руки было в крови. То ли Сашиной, то ли собственной. — Ты… — его голос был слабым, дрожащим, — Ты слишком долго… Саша не ответил. Он знал. И ему было страшно.