Вечная верность

Индржих проснулся еще до рассвета. Сон был сладок, но легко отпускал. Мужчина задержался на миг, склонился над Яном, вдыхая их сплетенный аромат, прочно осевший на коже пана. Затем бережно накрыл его одеялом, стараясь удержать на чужом теле тепло прошлой ночи. Осторожно поднялся. Оставленная на столе записка безмолвно дожидалась пробуждения хозяина замка. Бесшумно ступая по каменному полу, Индро направился к кладовой, стремясь не попасться на глаза ночной страже. У массивного сундука он замер, прислушиваясь к тишине, затем приподнял тяжелую крышку и достал то, что припрятал ещё несколько недель назад. В дорожный мешок мягко скользнули несколько сотен грошей, тихо звякнув о ткань. За ними шуршанием отозвался сложенный пергамент с замысловатыми рисунками. Следом легли мех с добрым вином, мешочек с двумя серебряными ободками, а сверху — церковное полотнище, расшитое алым крестом: знаком веры и судьбы. Всё было готово. Этот день должен был стать особенным. Оседлав коня и уложив в дорожную суму немного съестного с парочкой отрезов добротной ткани, Индржих покинул Раттае, направившись на юг. Однажды, во время очередного поручения, он брёл вдоль речного русла, что извивалось меж холмов и вело к скалам, невысоким, но угрюмым. По словам местного батрака, где-то там дичекрады вершили свои тёмные дела — давние терзатели раттаевских лесов. Индржих отыскал их логово и перебил всех до последнего — те отказались сдаться и положиться на милость правосудия. Но в его памяти тот день отпечатался не только кровью и боем. Разбойники прятались в ветхом, перекошенном доме, прижавшемся к самому подножию скалы. Полуразвалившееся строение мало могло поведать о своих прежних хозяевах, но крепко засело в памяти бастарда. Вернувшись туда месяц спустя, мужчина неторопливо обошёл окрестности, всмотрелся в каменные уступы, отметил, как солнечный свет ложится на землю, и вдруг понял — это место ждёт новой судьбы. Накопленные им гроши наконец обрели смысл. Бастард закупил добротную древесину, взял в долг пару крепких лошадей и телегу, а мешки наполнил гвоздями, выкованными собственноручно в кузне, что Ян отстроил для него в честь десятой годовщины. Индржих закатал рукава, провёл ладонью по шероховатой древесине и с негромким вздохом взялся за дело. Работа потребовала куда больше усилий, чем он рассчитывал: покосившиеся стены, гнилые балки, сорванная крыша — всё пришлось чинить вручную, шаг за шагом. Управиться в одиночку с заброшенной хижиной казалось непосильно, но, как и многое в его жизни, это поддавалось — через пот, натёртые ладони и упорство. Со временем бастард овладел ремеслом. Просить кого-либо о помощи ему даже в голову не приходило — это место должно было остаться в тайне, дабы не разлетелись ненужные слухи и домыслы о том, какую задумку лелеет раттаевский рыцарь. Индро залатал отсыревшие стены, перебрал крышу, заменил прогнившие половицы, прочистил дымоход, забитый сажей, и в целом привёл хижину в прежний добротный вид. Когда же с основным трудом было покончено, настала пора отправляться на рынок — за мебелью, мягкими тканями, свечами и прочими мелочами, что помогли бы наполнить новое пристанище уютом. Ян всё это время с недоверием следил за ним — за вечными отлучками, натруженными, исцарапанными руками и взглядом, в котором плясал огонь. В конце концов не выдержал и задал прямой вопрос. Индржих лишь пожал плечами, небрежно бросив, будто всё это — помощь несчастной пожилой вдове, что одна не справляется с хозяйством. Пан, кажется, проглотил ложь, лишь усмехнулся, покачал головой и поддел, мол, его рыцарь вновь слишком мягкосердечен к людским бедам. Но взгляд его оставался цепким — тихо, неотступно следил за каждым новым отъездом Индржиха. *** Индро пришпорил коня, погнав его рысью по дороге, знакомой им обоим до последнего булыжника и ухаба. Конь пересёк реку, свернул на узкую тропу меж деревьев, и вскоре скалы показались впереди, окружённые тишиной предрассветного леса. Когда Индро подъехал к дому, солнце уже поднималось над горизонтом, наполняя долину золотым светом. Мужчина спешился, скинул дорожную суму у порога и извлёк из седельной сумки драгоценный свёрток — лист пергамента, что так долго и старательно рисовала для него одна деревенская девочка. Затем мужчина неспешно обошёл хижину, собирая цветы, как его научили — подбирая их осторожно, срывая почти у самой земли. Набрав вдоволь, он вернулся в дом, бросил пёстрый букет на стол, зажёг пару свеч и развернул рисунок перед собой. Этот венок должен был быть особенным. Идеальным. Мозолистыми пальцами бастард терпеливо сплетал стебли, бутон к бутону, каждый узелок затягивая с любовью и старанием. Он тренировался прежде, но нынче не мог позволить себе ни единого промаха. Первый венок вышел таким, каким он и желал — безупречным. Сплетённый из ромашек и васильков, бело-голубой, с тонким, свежим ароматом летнего утра. Заворожённый собственной работой, он тут же взялся за второй, на сей раз из луговой герани и нивяника — сочетание, что пришлось ему по душе. Убрав пергамент и уложив венки в таз с холодной водой, что он натаскал заранее, Индржих решил застелить постель. Той самой дорогой тканью, что сумел выторговать у проезжающего их земли купца. Затем рыцарь достал меха с пивом и вином, выставил несколько кубков и медных тарелок, разложив на них цыплёнка и баранину — жаркое, что удалось упросить кухарку приготовить для него под покровом ночи, пока замок спал. Теперь всё было готово. В доме царили уют и покой. Индржих вышел наружу, ступая по утоптанной тропе, и поднялся чуть выше по склону. Там стояла грубая арка из цельных стволов деревьев — его недавняя постройка. В попытке придать ей хоть немного благородства он набросил поверх несколько отрезов ткани, но толку вышло мало. Всё же, обойдя вокруг да оглядев дело со всех сторон, рыцарь лишь покачал головой и решил оставить как есть. На пень, что служил алтарём у импровизированной арки, он бережно разложил всё необходимое — всё, что сумел выведать у приходского священника о должном порядке обряда. На свадьбах бастард бывал всего дважды, да и те воспоминания остались туманными. Первую омрачил память о предателе, пане Бергове, а вторую — женитьбу Яна — и вовсе заслонил густой хмель вина, что размягчил разум и облегчил боль и горечь. Вспоминать то ему не хотелось. Пришлось перечитать немало трактатов, прежде чем он разобрался во всем. Индржих бережно разложил на меху с вином свечи, церемониальную ткань и небольшой мешочек. В нём покоилось самое важное — два обручальных кольца, отлитые из чистого серебра, скромные, но несущие в себе клятву, значимую куда больше золота. Создание их заняло немалое время и сил, ведь в Раттае покупка подобных вещей вызвала бы ненужные слухи. Его знали все, и обручальные кольца, появившиеся в руках, наверняка вызвали бы целый рой нелепых догадок. Потому пришлось пойти на хитрость: он испросил у Яна дозволения отправиться с подросшим Гинце в Куттна-Гору, сославшись на благую цель — мол, юный господин мог бы провести там несколько месяцев, постигая науки у местных учёных. Ян, хоть и с тяжёлым сердцем, но дал согласие — хотя и думал он, что истинный замысел крылся в ином. Иногда им обоим была нужна передышка, но ровно в той мере, чтобы Индржих помнил, кому принадлежит его меч и кому дана его верность, и не осмелился вновь выскользнуть из рук своего пана, как поступил однажды. В Куттна-Горе бастард сыскал лавку ювелира-француза, недавно прибывшего в город и ещё не имеющего большого числа покупателей. Работа у него была тонкая, чеканная, но взгляд цепкий, испытующий. Пока мастер снимал замеры, он внимательно вглядывался в Индржиха. Но он молчал. В тот же день он заказал два кольца — из куттногорского серебра, с выбитой на внутренней стороне надписью: "Fides aeterna" — "вечная верность". Простые на вид, но несущие в себе то, что не потускнеет ни от времени, ни от людских речей. Когда ювелир передавал заказ, он ещё раз взглянул на него — долгим, испытующим взглядом, словно надеясь разгадать тайну, скрытую за этим заказом. Но, видимо, разум взял верх над любопытством, и вопросов о слишком широком обхвате пальца невесты он задавать не стал. Индржих лишь сжал в ладони холодный металл, чувствуя в нём вес не только серебра, но и данной себе клятвы. Затем бережно спрятал кольца в мешочек, зная, что их время ещё придёт. Гинце, которому к тому времени уже минуло четырнадцать, теперь имел право носить собственный меч — и важничал этим пуще всего. Впрочем, гордыня текла в нём вместе с отцовской кровью. Индржих с усмешкой наблюдал, как мальчишка украдкой поглядывает на служанок в корчме, где они ужинали после долгого дня, проведённого то за пыльными фолиантами у учёного Торварта, то в фехтовальной школе под строгим взором старого Менхарда. Тот хоть и отошёл от дел, передав учеников Арне, всё ещё выходил на ристалище, когда душа жаждала поединка, а руки — тяжести клинка. Заметив на себе взгляд наставника, Гинце тут же покраснел и неловко отвернулся, упрятав своё любопытство за кубок. — Застану ли я день, когда и тебя любовь опутает так, что ни на кого взглянуть не сможешь? — с лёгким смехом обронил Индро. Юный лорд вспыхнул, вскинул голову и горячо замотал ею, словно отгоняя нелепую мысль, не желая верить в подобные глупости. — Я не влюблюсь! Я буду свободен до конца своих дней! Никакие девчонки мне не нужны — он на секунду затих, будто что то обдумывая, – да, они красивы и да, от них приятно пахнет, но пока мой меч верно лежит в руке, ни одна не сможет меня приковать! Всё это — лишь бредни, что взрослые сами себе напридумывали. — Туше, господин, — Индржих усмехнулся, склонив голову, — я лишь шутил. Средь взрослых тоже хватает тех, кто держится за такие же мысли, как ты. — Да, ты, например,—парировал мальчик.— у тебя ведь нет жены, ты свободен… А мать Маркеты… — Гинце осёкся, замолчал, осознав, что сказал. — Прости. Я не должен был... — Не беспокойся, Гинце, — Индржих вздохнул и мягко потрепал парнишку по светловолосой макушке. — со стороны, наверное, может показаться, будто я волен идти, куда вздумается. Он на мгновение умолк, будто взвешивая слова, а затем неспешно продолжил: — Но сердце моё жаждет лишь одного — быть рядом с вами. С Маркетой, что неустанно изводит твою бедную мать, когда та пытается привить ей хоть каплю манер. С тобой, мой юный пан. И, разумеется, с Яном. Твой отец нуждается во мне так же, как и я в нём. Наша дружба — тепло, что согревает душу даже в самую лютую стужу. Потому моё место — в Раттае, хоть ни клятв, ни цепей на мне нет. Мальчик задумался, кивнул, и разговор на этом затих. Спустя несколько недель они с Гинце вернулись домой. Юный шляхтич — с новыми знаниями и впечатлениями, а Индржих — с кольцами, что теперь стали для него бесценны. *** Глянув на небо, отметив, что солнце близилось к зениту, Индржих прикинул, сколько времени прошло. Ян должен был прибыть вот-вот… но, несмотря на его старания, пан вполне мог заплутать, как бы тщательно Индржих ни рисовал для него карту. Однако спустя полчаса Птачек всё же явился. Верхом на своём любимом коне, в одиночестве, с мечом на поясе и праздной одежде, как в письме велел ему Индро. Ян подъехал к дому, легко спрыгнул на землю, снял дорожную сумку и небрежно закинул её на ветхий забор. Затем вошёл внутрь — и замер у порога, наткнувшись взглядом на фигуру у очага. Лишь когда Индржих повернулся к нему, Ян выдохнул, усмехнулся, а затем расхохотался: — Ты даже не представляешь, какие мысли вертелись у меня в голове по дороге сюда, — сказал он, качая головой. — Засада, обман, заговор… Но, судя по твоей довольной роже, ты в этой лачуге явно по доброй воле. И зачем-то затащил сюда и меня. Индржих любил эти ворчания. Вечные, бесконечные недовольства, за которыми скрывалась привязанность. Со временем он научился получать от них удовольствие, и потому теперь лишь ухмыльнулся. — Моему господину была дана точная карта и подробные указания, — заметил он. — Так чему же пан так не рад? Ему ведь нравятся игры? Ян, не удостоив его ответом, прошёл в дом, взял со стола кубок с вином и уселся в старое, пыльное, но мягкое кресло. Вытянул ноги, с ухмылкой покачал головой. — Нравятся, — признал шляхтич. — Всем нравятся игры. Особенно когда в конце их ждёт достойный приз. Ты ведь приготовил мне приз, крестьянин? — Разумеется, мой господин, — кивнул Индржих, поднеся кубок к губам. — Сегодня днЁм вас ждёт нечто особенное. Ян качнул бокал, наблюдая, как вино играет на свету. — Так что же, Индро, ты здесь задумал? — его голос стал мягче, но в нём всё ещё оставалось лукавство. — Отстроил себе домишко без дозволения своего пана, даже не поставив его в известность? — Это теперь наш дом, если господин изволит, — кузнец улыбнулся, шагнул ближе и легко коснулся ладонью его шеи. — Мой и твой. Скрытый от чужих глаз. Ян усмехнулся, слегка склонил голову, словно смакуя его слова, обдумывая их смысл и скрытый за ними подтекст. — Умно, — протянул он. — Так чего же мы медлим? Может, стоит опробовать постель, которую ты, как я погляжу, столь заботливо застелил? Птачек бросил беглый взгляд на широкое ложе, уже представляя, как будет крутиться на нем, ища лучший угол. — Повремените, пан, — голос Индржиха был мягким. — Мы ждём ещё кое-кого. Ян напрягся. Его взгляд стал резким, почти колючим. — Кого ещё ты пригласил, как сам выразился, в наш с тобой дом, Индро? — спросил Птачек, глядя на него исподлобья. В голосе зазвенела опаска, и сквозь зубы он процедил: — Не шути со мной так. Ты и без того ведёшь себя слишком странно в последнее время. — Ты всё увидишь, Ян. Не переживай, я тебя не разочарую. Шляхтич нахмурился, закусил губу, потупил взгляд. Он не любил тёмных речей Индржиха, его отлучек, его странной скрытности. Но он доверял ему. Поэтому остался сидеть, прихлёбывая вино, позволяя кузнецу держать его за руку, ощущая тепло его прикосновений. Вскоре в дверь и впрямь постучали. Сначала нерешительно, словно гость ещё колебался, но вскоре настойчивее, требовательнее. Индржих поднялся, бесшумно подошёл к двери, отпер засов и впустил вошедшего. Ян замер, едва бросив взгляд на гостя. Богута. Он выглядел бодрым, опрятным, даже — что удивительно — прилично одетым. И впервые за долгое время от него не пахло винными парами. Мужчина крепко обнял Индржиха, затем шагнул к Яну и пожал ему руку. — Как приятно увидеть тебя, пан Ян, спустя столько лет, — тепло сказал Богута. — Индржих рассказывал, что у тебя теперь всё мирно и чинно. Хвала Господу за это. Видит Бог, ты это заслужил. Ян моргнул, на мгновение потеряв дар речи, а затем ошарашенно выдохнул: — Богута, старый пройдоха… Мы ведь с самого Чёртового места не виделись! — Да, да, пан, — улыбнулся тот. — С той поры много воды утекло. Но добрые то были времена, а? — Я же рассказывал тебе, Ян, — вставил Индржих, возвращаясь к столу, — что Богута завязал с выпивкой. Он теперь женатый человек. Я недавно ездил к нему в Ужицу, он местным рихтаржем служит. Ян изогнул бровь. — Но как же твой чин? Лоно церкви всё же не приняло тебя обратно? На эти слова Богута на мгновение потемнел. Затем вздохнул, но голос его оставался ровным: — Церковь отвернулась от меня. Но Бог — нет. Он всегда со мной, добрый пан. В моём сердце. Господь дал мне разум и указал истинный путь. Даровал славную жену, и на те гроши, что я получил от пана Гануша за помощь в поисках вас, дурней, мы теперь живём в достатке, на собственном хозяйстве. Он чуть повёл плечами, а затем потёр ладони, глянув на Индржиха: — Ну так что, всё готово? Можем ли мы начинать? Ян резко выпрямился, схватил Индржиха за плечо и небрежно дёрнул его на себя. — Начинать что, чёрт тебя возьми?! — возмутился Птачек. — Может, кто-нибудь мне наконец всё объяснит? — Ян, не волнуйся, — тихо, но непреклонно произнёс бастард, не отводя пристального взгляда. — Помни, что Богута — наш давний друг и соратник. Он человек слова. — Да, пан, — кивнул Богута, сложив руки на груди. — Вам не о чем беспокоиться. Он сделал паузу, будто обдумывая, как лучше сказать. Затем продолжил, чуть приглушив голос: — Прежде чем меня изгнали из семинарии, куда меня сослал мой отец, да упокоится его душа, я прожил среди монахов немало лет. Видел многое — куда больше, чем полагается слышать на мессах, и уж точно сверх того, что дозволено выносить из исповедальни. Ян нахмурился, пытаясь понять подтекст слов, а Богута продолжил: — Потом пришла война. И на ней мне открылись ещё более тяжёлые вещи. Но, в конце концов, все мы люди, а человеку нужно тепло другого. Особенно воинам, которым суждено пасть вдали от родного очага, в холоде и одиночестве. Многие из них искали утешения в ближнем своём. Он взглянул прямо на Яна, словно видя его насквозь: — Как и вы, парни. Птачек вздрогнул. Словно его ударили, словно выбили воздух из лёгких. Голова закружилась. "Он знает. Олух и дурень этакий Индржих всё ему выболтал. Боже, что делать? Как им теперь быть?" Ян почувствовал, как к горлу подступает паника. Но прежде чем она смогла поглотить его целиком, кузнец взял его за руку. Крепко. Твёрдо. Просто протянул на себя — и вынудил встретиться с собственным взглядом. — Эй, всё хорошо. Мы в безопасности, — голос Индро был твёрдым. — Не тревожься. Я твой меч и щит. Я бы не стал подвергать тебя опасности, если бы не был уверен. Богута, чувствуя, что им нужен момент наедине, молча кивнул и вышел из дома. Ян сглотнул, его дыхание стало ровнее, но тревога ещё не ушла окончательно. — Но… как… — он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Откуда ты знаешь, что он никому не скажет? Ты не можешь быть в этом уверен! Индржих посмотрел на него со спокойствием. — Я уверен, мой пан. Он знает уже около года. И держит язык за зубами. Но клянусь тебе, если хоть что-то пойдёт не так...любой, кто узнает нашу тайну, больше никому ничего не расскажет. Ян кивнул. Он верил Индржиху, он полагался на своего рыцаря. — Вот и славно, Ян. Молодец. А теперь… пошли, — он сжал его кисть чуть крепче, но в его тоне была улыбка. — Мы и так уже слишком долго заставляем нашего священника ждать. Птачек больше не спрашивал и не сопротивлялся. Он лишь позволил кузнецу вести его по узкой лесной тропе, петляющей прочь от дома. Они пробрались сквозь несколько зарослей кустарника — и вышли на небольшую поляну. Свет пробивался сквозь ветви, заливая пространство. В самом центре, под прямыми лучами, стояла арка — сколоченная грубо, но крепко, с наброшенными на нее тканями. Шляхтич почувствовал, как сердце сжимается от странного, щемящего чувства. Индржих подвёл его ближе. Позади раздался шорох — Богута вышел из зарослей, оглядел приготовления и, заметив взгляд Яна, лишь улыбнулся. Индржиху же всё казалось нереальным — и в то же время таким настоящим. Он столько раз прокручивал этот момент в голове, готовился, представлял… Но сейчас, когда миг настал, всё было даже лучше, чем в самых смелых мечтах. Бастард протянул руку, аккуратно взял венки, которые заранее уложил на пень. Один из них — бело-голубой, — он надел на голову Яна. Другой — себе. И в этот миг его взгляд задержался, невольно залюбовавшись. Цвет венка словно был создан, чтобы отражаться в глазах Яна, сливаясь с их глубиной. Волна нежности накатила на Индржиха, сметая всё прочее, оставляя лишь это мгновение. Богута начал молитву: —In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti… И только тут, в этот миг, до Яна наконец дошло осознание. Он слышал эту молитву раньше. Пятнадцать лет назад. На собственной свадьбе. Дворянин дёрнулся, и, резко перебив Богуту, воскликнул: —Это что, свадьба?! Индржих улыбнулся, прищурившись. — Какой вы догадливый, мой господин. И года не прошло. — Но как… Но ты… — Ян запнулся, метнул взгляд на Богуту. Тот только пожал плечами. — Не смотрите на меня так, пан. Меня попросили — я и пришёл. Он тяжело вздохнул и добавил: — А если надобно знать моё мнение… По канонам церкви это, конечно, не настоящий брак. А я уже не настоящий священник. Но будем надеяться, что у Господа сегодня есть дела поважнее, чем наше с вами маленькое торжество. Индржих метнул на Богуту волчий взгляд и произнес: — Может, и так, но клятвы сегодня прозвучат настоящие. Хочет того Господь или нет. Ян посмотрел на Индро. И внутри разлилось что-то тёплое. Его кузнечонок готовил всё это. Договаривался. Чинил дом. Обустраивал его —для них двоих. Даже умудрился привести священника. Сделал всё так, как могло бы быть на настоящем обряде. Он вложил в это душу. Ян невольно улыбнулся. Богута вздохнул. И продолжил: —Индржих, желаешь ли ты взять Яна в законные супруги по обряду Святой Матери Церкви? Индржих, не отводя взгляда от пана, ответил твёрдо и без колебаний: —Желаю. —Ян, желаешь ли ты взять Индржиха, здесь присутствующего, в законные супруги по обряду Святой Матери Церкви? Птачек посмотрел на Индро, и уголки его губ дрогнули в улыбке. —Конечно, желаю. Индржих протянул руку к пню, поднял мешочек и извлёк из него два серебряных кольца. Скромные, без изысков — но для Яна они были прекраснее всех драгоценностей, что он видел ранее. Голос Индро был твёрд, когда он начал говорить: —Я, Индржих из Скалицы, принимаю тебя, Яна Птачека, в супруги. И обещаю тебе верность и чистоту. Прости, что не мог произнести эти слова раньше… но теперь я клянусь блюсти сей обет. Он кивнул, скользнул кольцом на безымянный палец Яна — не правой, как было принято, но левой. На правой уже красовалось другое кольцо — чужое, как полагается женатому пану. Ян, чуть дрожа, взял второе кольцо с ладони Индро и надел его на палец любимому. Затем задержался. Долго держал его ладонь в своей, не находя слов, чтобы выразить всё, что кипело в груди. Богута молча накинул на их соединённые руки белую ткань и продолжил молитву. Когда последние слова затихли, он взял подготовленный мех с вином и подал его Яну. Тот сделал глоток и передал мех бастарду, который последовал за ним. И, наконец, бывший священник, подняв глаза, произнёс: —Да благословит вас Бог Всемогущий, Отец, Сын и Святой Дух… Он опустил взгляд и, с лёгкой улыбкой, добавил: — Вы можете скрепить союз поцелуем. Индржих не заставил себя ждать. Он притянул Яна, не сдерживаясь больше. Всё, что он чувствовал, что так долго скрывал, что боялся даже себе признаться — вся эта буря эмоций обрушилась на Птачека в одном поцелуе. Ян ответил ему — горячо, жадно, с тем же отчаянным пылом. Время потеряло смысл. Пожалуй, это длилось даже слишком долго, потому что Богута, смущённо кашлянув, пробормотал: — Да хранит вас Пресвятая Мария, мальчики. Моё дело здесь окончено… А мне пора возвращаться, пока Аннушка не подняла переполох. Индро нехотя оторвался от Яна, глубоко вдохнул и, обернувшись, сказал: — Спасибо тебе, Богута. За всё. Богута лишь кивнул. Но не успел он и шагу ступить, как Ян снова затащил Индржиха в сладкий, тёплый поцелуй. Богута усмехнулся. Когда мужчина садился на свою старую кобылку, то ещё раз оглянулся: на дом, на тропу, что вела к двум любящим людям. А затем — на небо. И если Господь действительно милосерден… Если Он действительно любит всех своих сынов и дочерей… То, может быть, простит им это маленькое богохульство. Может быть, поймёт. Подшпорив лошадь, Богута тронулся в путь. *** Ян всё ещё крепко держался за своего простолюдина. Они уже не целовались — лишь стояли, медленно приходя в себя после всего, что свершилось. И когда звук удаляющихся копыт окончательно растаял в тишине, Ян, с тёплой улыбкой, поднял взгляд на своего рыцаря. —Этот день теперь только наш, кузнечонок,— прошептал он. —Наш день, нашей свадьбы, в нашем доме. О большем и мечтать я не мог. Сердце Индржиха дрогнуло, сжимаясь от накатившего чувства. Он так долго старался, так тщательно готовился, так ждал, надеясь услышать именно эти слова. Каждый день труда, каждая неделя ожидания стоили того — ради этого единственного мгновения. Ради того, чтобы видеть огонь в глазах Яна. Держать его в руках. Вдыхать запах его волос и цветов в волосах, что так идеально сидели на благородной голове. Он любил его. Любил так долго, так сильно и так глубоко, что иногда сам пугался этого чувства. Но Ян… преданный, упрямый, ранимый Ян… любил его ничуть не меньше. И им этого было достаточно.