трупное пятно

      Ее звали Леа.       Он нашел ее на ступеньках многоэтажки. Она болтала свешенными в воздух ногами и курила. На ней была черная майка, сквозь которую выступали горошины сосков, короткая джинсовая юбка и тонкие сланцы. Когда он спросил, что она делает, Леа ответила: «Ну типа сижу. Думаю, что будет, если спрыгну». Ран попросил ее не прыгать здесь, чтобы по пути в магазин не видеть темные пятна от ее раскромсанных мозгов. Чуть подумав, она ответила: «Ладно. Я стою тысячу, кстати».       Когда Риндо спрашивал: «Какая она?» Рану в голову приходила только одна мысль: «Она похожа на русалку». Риндо в ответ смеялся и на этом разговор о Леа будто сам собой заканчивался.       Первая мысль о ней — да ничего особенного. Слишком высокая, тощая, с огромными глазами цвета морской жижы, белой кожей, проводами-венами темно-фиолетового цвета, алыми губами с подпаленной линией контура и разбитыми коленками. На руке она носила тонкий черный браслет, на ногах — уличные шлепки. В кармане она всегда таскала полудохлый, еле пищащий тамагочи с космо-собачкой на дисплее. На вопрос «Для чего он тебе?» она неизменно отвечала: «Это чучело моего пса. Он сдох пару лет назад и я вроде как скучаю».       Действительно — ничего особенного.       Зубоскалы назвали бы ее чудной — если было бы до нее дело.       Леа звали именем христианской святой, ей было девятнадцать лет, ее грудь была первого размера, на подбородке морщился маленький белесый шрам, в глазах зияла пустота. По утрам она неизменно выпивала стакан холодного молока с плиткой горького шоколада, и только потом приступала к обычной еде. Иногда она изменяла этой привычке: вместо шоколада доставала малинового варенье и ела, макая ложку в молоко.       Рану хотелось сожрать ее — костлявую, хрустящую, сладкую, как крошки взорванных звезд.       Леа изредка курила, и от сигарет ее чувствительные голосовые связки воспалялись — в голосе появлялась соблазнительная хрипотца, которую хотелось выковырять из горла, как ядрышко, и съесть. Губы были пухлыми, но все в темных пятнышках: она имела дурную привычку съедать с них кожицу и шипеть, когда боль от покусываний была слишком сильной. Поцелуи были редкостью — она позволяла целовать себя только тогда, когда сама этого хотела. Сладковатые и кровавые, их хотелось вырвать и пришить к своим.       Леа любила собак и не любила людей — его в том числе.       Когда Ран говорил ей: «Я тебя люблю, Леа», она отвечала что-то вроде: «Ага, спасибо» или «Прикольно».       Ее имя было как диагноз, как неизлечимая болезнь, как выпотрошенная язва.       Каждый раз, когда Ран оказывался рядом с ней, ему казалось: он болеет, бредит и гноится ей.

××××××

      Худоба Леа была ебаным искусством.       Ее стеклянные кости пробивались наружу блестящими твердыми комками, на которые красиво ложились следы от зубов; которые приятно бились в рот; на которые можно было надавливать подушечкой большого пальца. Молочная кожа, почти нежная, как будто неживая, она пахла черникой, молоком и свалявшейся тоской. Волосы, слипшиеся на висках, лезли в ладонь тугими завитками-змеями и гладкостью вылизывали пальцы. Зубы сгрызали кожу с подставленных под рот костяшек, язык слизывал выступившую с разорванных струпьев кровь так, будто дух голодного пса вселился в ее тело. Отсасывала она смачно, глубоко, сплевывая слюну и сперму прямо на член, отхватывала по щекам без единого писка и только томно кривила перепачканные губы.       Тело Леа, в отличие от ее имени, ни в одном месте не было святым.       За свое осквернение она брала деньги. На его молчаливый взгляд Леа неизменно отвечала: «Это нужно тебе, а не мне, понимаешь? Я не даю себя трахать за просто так» — и уходила в душ. После него она неизменно появлялась на пороге спальни с мокрыми волосами, в растянутой футболке и шлепках и безразлично спрашивала: «Ты будешь пиво?»       Ран замечал, что она никогда не называла его по имени.       Алкоголь, который вливался в нее чуть чаще, чем воздух, делал ее задумчивой и как будто смягчал безразличие. При хорошем раскладе она могла отсосать «за бесплатно», дать себя поцеловать или лечь с ним в одну постель — иногда все вместе. Но Ран не обманывался; он смотрел в ее глаза, пустые, как стекло, и задумчиво клонил голову вбок. Жизни в жирных зрачках было меньше, чем в теле матери, валяющейся в наполненной черной кровью ванне — казалось, что сердце у Леа в груди полудохлое и смердящее, как умирающая на знойном песке рыбешка.       Когда он говорил: «Ты — мертвая», она, лениво ворочая языком, отвечала: «Я знаю. Я сдохла вместе со своей собакой. Знаешь, как хорошо — мне на все плевать, ничего меня не беспокоит. И ты — тоже. Ну, ты тоже мертвый. Ты меня поэтому любишь, да?»       Ее смех был похож на дребезжание сломанного магнитофона — жуткий, неестественный, пластиковый. Похожий на нее саму.       Леа была трупным пятном — разлагающимся и сладковатым на вкус, как тухлое мясо. Трупным пятном на его сердце — тоже гноящемся и червивом, как облезлая туша мертвого животного. Рану это нравилось: они ведь оба были мертвыми.