Письма без привета

— На часах пятница, а значит, пришло время зажигательных танцев, и сегодня у нас в эфире в честь всех влюбленных играет Андрей Губин! Любите друг друга и... — И идите нахуй, — пробубнил Таканори, скорчив недовольное лицо и добавляя томным шепотом: — это Лав Радио. Он придирчиво осмотрел свои идеальные ногти, поправил завитые локоны, стрельнул взглядом в черный монитор, ловя отражение. Как всегда, безупречен и, к сожалению, никому не нужен. Никому из тех, кого хочется. Таканори напоследок вздохнул и, перед тем как уже уйти домой, заметил на столе забытую корреспонденцию. Вздохнул еще раз и откинулся на кресле, гипнотизируя стопку макулатуры со всей ненавистью. Он, наверное, мог бы оставить это на понедельник, но не стал: позже найдется куча других дел, а эту кучу надо еще зарегистрировать в специальном журнале. Таканори вздохнул в третий раз: он ненавидел журналы и всю бюрократию так же сильно, как и всех любовников шефа. Не дойдя даже до середины наиважнейших бумаг, он вытащил из стопки подозрительно знакомый конверт с белорусской маркой и нахмурился слишком сильно, почти до хруста тональника. Повертел его в руках, понюхал для верности и долго смотрел на адресата, то есть на собственное имя. Ничего особенного в груди не дрогнуло, кроме легкого раздражения и одной единственной мысли. Собственно, а какого хрена? Он надеялся, что отпустило, что тотальное игнорирование заставит человека отступить и сдаться, но этот был упертый и даже наглый. Конечно, радовало, что письма эти приходили исключительно на рабочий адрес, ведь домашнего Таканори ему, разумеется, не давал и давать не собирался. Ни в каком смысле. Конверт выглядел обычно, без каких-либо намеков на то, что внутри, но тут не надо быть ясновидящим, чтобы не понять — тем более оно далеко не первое. Красивым почерком написанные «отправитель» и «получатель» глядели на него будто с насмешкой. Удивительно, что у такого, как он, столь красивый почерк. Таканори впал бы в отчаяние оттого, как же сильно ему не везло на мужиков, или, лучше сказать, везло только на бомжеватых. Этот вот экземпляр продавал картошку в Минске и однажды приезжал в их контору, потому что оказался одним из внучатых племянников Киёхару. Потом решил замутить картофельный бизнес на две страны, параллельно иногда отправляя письма романтического характера в их приемную. «Хоть не эротического», — усмехнулся про себя Таканори и подпрыгнул от неожиданности, когда в коридоре перед его дверью кто-то резко затормозил, свистнув подошвами по полу. Таканори шумно сглотнул и отбросил от себя конверт, будто он был проклят. — Слушай, Руки-тян, ты Мияви не видел? — запыхавшаяся и взлохмаченная голова Джексона показалась в проеме двери. — Можно потише, я вообще-то не железный, — проворчал Таканори. — Он ушел часа пол назад со своей племянницей. — Племянницей? — Джексон смешно скривил лицо и наклонил голову набок. — Не знал, что у него есть племянница... Ладно, спасибо, я побежал. И, действительно, убежал так же быстро, как и появился. — Ни минуты покоя. Таканори подождал, пока шаги в коридоре стихнут, и снова посмотрел на письмо. Оно лежало под монитором, и взгляд сам собой снова скользнул по собственному отражению. И кому же такая красота достанется? — Да уж явно не тебе, — тихо протянул он, смотря на конверт. Посомневался для приличия еще пару минут, заварил себе чаю и вернулся вести бесконечный внутренний диалог с куском бумаги. Радио он на всякий случай приглушил — бодрая музыка никак не вязалась с настроением. — Ну ладно, убедил, — Таканори закатил глаза и решительно вскрыл конверт. В памяти сразу всплыл голос, который он слышал всего-то пару раз в жизни, но почему-то хорошо запомнил. И с самых первых строк его сердце забилось быстрее: льстивые слова пробирались в самую глубь его груди, где смешивались с отвращением и еще чем-то странным. И как этому деревенщине только удается пробуждать столько противоречивых чувств? «Дорогой Таканори Афанасьевич, Надеюсь, мое письмо не застанет Вас врасплох». — Надейся. «Я понимаю, что это может показаться неожиданным или даже навязчивым, но я не могу не выразить свое восхищение Вами». — Ну давай, восхищайся. «С тех пор, как мы впервые увиделись, меня не перестает поражать Ваш профессионализм, обаяние и Ваша доброта». — Это ты точно про меня? «Вы всегда находите время для других, Ваша улыбка заряжает энергией, а острый ум — впечатляет». — Меня тоже впечатляет, — Таканори отпил чай и закусил щеки, чтобы улыбка случайно не прорезалась на лице. «Понимаю, насколько это может быть неуместно, и я ни в коем случае не хочу ставить Вас в неловкое положение или мешать Вашей работе. Да я, по правде, даже не знаю, занято ли Ваше сердце каким-то счастливчиком, но совершенно ничего не могу с собой поделать». — Есть один счастливчик, — в который раз вздохнул Таканори, сдерживая далеко не скупую слезу. «Я просто хотел, чтобы Вы знали, насколько дороги мне». — На несколько брендовых сумочек хотя бы? «Если Вы не против, я был бы рад возможности узнать Вас лучше, если у Вас будет такое желание. Если нет, я полностью пойму и приму Ваше решение». — Конечно, я не против! — драматично закатил глаза Таканори. — Вот только ты нищеброд. А нищеброд плюс нищеброд — это уже диагноз. Таканори дочитал письмо до конца и очень долго пялился на аккуратно выведенную подпись внизу листа. Сердце его не каменное, а очень жаль. Было бы в нем чуть больше романтики, он бы уже спешил на поезд до Минска и вкушал все плоды чужой любви к себе прекрасному. Но, видно, не судьба, видно, не судьба. На одно лишь мгновение он подумал, что напишет ответ, но тут же взял себя в руки. Убрал письмо в ящик своего стола и засобирался домой. И пусть его там никто не ждет, кроме множества паленых шмоток и ведра мороженого, но сегодня его до самого сна будет преследовать теплое чувство и подпись, аккуратным почерком гласившая: «С любовью, Ваш Банчан».