Недостаточно

      Быстрое щелканье затворов и мелькание фотовспышек смешиваются в единый раздражающий светозвуковой коктейль, и мучающая с самого утра невыспавшуюся голову боль начинает неприятно пульсировать. Яркий свет софитов слепит глаза, заставляя перенапряженную роговицу слезиться, а лоб покрываться липкой испариной, и при мысли о том, что впереди еще ждет полуторачасовая афтепати с морем бессмысленных разговоров и фотосессий, без того унылое меланхоличное настроение падает ниже плинтуса.              Всего десять минут на красной ковровой дорожке после прошедшей премии, а они уже чувствовали себя будто загнанные в ловушку хищника зверьки – безропотные, бесправные, тихие, должные сиять широкими белозубыми улыбками и демонстрировать восторженной публике безупречный, созданный, как по лекалу, внешний вид. Дорогие продюсерские куклы, коммерческий проект и живые игрушки безжалостной кей-поп индустрии, ради красивой картинки и заветной прибыли призванные ежедневно вкалывать на пределе своих возможностей и беспрекословно выполнять каждый пункт строжайшего музыкального контракта. В свете снаружи – во мраке внутри.              Как же все это надоело.              Хван Йеджи заученно улыбается и, стараясь не щуриться, терпеливо позирует вместе с другими девочками на фоне рекламного спонсорского полотна толпе фотографов, что подобно алчным зевакам на улице стремятся заполучить как можно больше их снимков: одинаковых, вымученных, бездушных. Шумные возгласы с просьбами повернуться то в одну, то в другую сторону действуют на нервы, вызывая неистовое желание ткнуть в объективы средний палец и с гордо поднятой головой свалить с пафосного мероприятия, вот только девушка прекрасно осознает, что подобная выходка будет стоить ей миллионов потерянных лейблом вон и навсегда испорченной репутации, а сама эта чертова красная дорожка станет в ее жизни последней. Несмотря на заманчивую перспективу больше никогда не выходить в свет, она подавляет рисковый импульс и, глубоко вдохнув и собравшись с силами, настраивает себя на благополучное завершение вечера. Им всего-то нужно немного попозировать и поулыбаться, наутро заблистав во всевозможных выпусках новостей и статьях журналов и получив при этом очередной кругленький гонорар. И плевать, что губы уже болят от фальшивых улыбок, а ноги стерты тесной обувью в кровь, – работа простая, непыльная; скажи крутым дядям спасибо за все, что они дают.              Как глупая цирковая обезьянка. Улыбайся и скачи – за вас платят богачи.              Йеджи меняет ракурс, мысленно считая до десяти в ожидании, когда следующий поп-коллектив сменит их на красной дорожке. Опущенная вниз рука машинально задевает кисть стоящей рядом Рюджин, и кожу тотчас простреливает будто током. Пальцы сами собой тянутся к чужим фалангам – теплым, приятным, животворящим, – но вовремя останавливаются и, зацепив пустой воздух, возвращаются обратно к хозяйке. Так близко и так далеко одновременно... словно в ином измерении, в другой временной оси. Она взяла бы ее за руку, если б могла, стиснула в неравнодушных стальных объятиях, прошептала на ухо самые нежные и ласковые слова, но строгие контрактные рамки с корпоративной субординацией не позволяют бушующей внутри любовной стихии отразиться ни в одной мышце скованного потребностью и тоской тела, и Хван в который раз запирает неуместные чувства на замок в мрачной темнице своей души, из которой, как она знает, она никогда их не выпустит.              Не выпустит, потому что ей просто-напросто не дадут.              Шин-старшая дежурно улыбается, но внутри нее, в отличие от соседки, ноль эмоций, и Йеджи, краем глаза следя за ней, думает о том, как младшей удается настолько хорошо владеть собой. Из них пятерых Рюджин всегда была самой сильной и самой стойкой, идеально справляясь с любого рода переживаниями и никогда не позволяя чувствам брать над ней верх. Она единственная из всех не плакала на концертах, выдерживала чрезмерные нагрузки со стрессом, умела расслабляться и невозмутимо переносить любой шторм, вызванный руководством лейбла или же очередной сплетней в СМИ. Ее рассудительность и спокойствие поражали, а железобетонному терпению позавидовал бы самый прожженный стоик, и, глядя на нее, Йеджи всегда было интересно, что на самом деле творится в душе этой загадочной девушки, настоящую которую имела честь знать разве что ее семья.              Ведь даже в те редкие моменты, когда им удавалось побыть наедине, выкрав друг для друга пару-тройку минут вдали от посторонних глаз, ей казалось, что настоящая Шин Рюджин по-прежнему остается от нее скрытой за стеной неуверенности, сомнений, противоречий и бесконечных страхов разоблачения с ощущением, что так нельзя.              А нельзя им было практически все.              Вместе с тем с дрожью в теле и солью на глазах девушка вспоминает, как после одного из концертов в течение второго мирового турне истерично расплакалась в гримерной комнате от переизбытка чувств и чудовищного эмоционального напряжения. Как тщетно мемберы группы пытались ее утешить, отпаивая успокоительным и по очереди обнимая; как суетился стафф, боясь, что старшая подхватила серьезное стрессовое расстройство и весь расписанный на три месяца вперед тур полетит к чертям; как от безысходности, беспокойства и душащего ее влечения Рюджин впервые осмелилась тайно выкрасть у нее поцелуй, длящийся не дольше секунды, однако достаточный для того, чтобы мгновенно угомонить лидера, а заодно показать, что ее отношение к ней уже давно вышло за рамки дружеского. Обескураживающе, дерзко, громко – без слов. Уже тогда это казалось патологией, болезнью, безумием, которым Хван Йеджи фатально заразилась при первом же мимолетном контакте без малейшей возможности хоть когда-нибудь полностью от него выздороветь, а тем более забыть. Обязанным непрекословно соблюдать договорные условия с деловым этикетом девушкам было запрещено вступать в отношения, дабы поддерживать любовно-аскетичный медийный образ и лелеять в сердцах фанатов слепую иллюзию своей доступности им, но каждый раз, видя эти пленительные, сочные, кротко улыбающиеся ей губы, Йеджи теряла и забывала саму себя, живя лишь одним желанием ощущать их поверх своих снова, снова и снова.              – Джи, идем скорее, нас ждут уже!              Она моргает, сгоняя сладкое наваждение и возвращаясь в наполненный людьми и фотовспышками холл. Юна тянет ее на выход в сторону зала для афтепати, где уже вовсю шумит музыка и слышится звон бокалов, и лидер группы нехотя плетется за мемберами, с содроганием готовя себя к очередной порции гнусной лести, лживых улыбок и мерзких двуличных речей о том, как сильно она рада всех видеть. Фальшивые маски смотрят на нее из каждого угла, понуждая сменить унылое озабоченное выражение на столь же фейково-радостное, и Хван натянуто улыбается, пытаясь выглядеть как все и стойко игнорируя близость идущей рядом Рюджин.              Идущей будто бы просто так.              Ей в бокал плещется какая-то дорогая игристая бурда, и коллеги по цеху по очереди подходят поздороваться, пообщаться и поздравить их коллектив с заслуженной победой в целых двух номинациях прошедшей церемонии. Йеджи знает, что должна радоваться, ведь The Fact Music Awards была одной из самых престижных премий, заполучить которую мечтали многие молодые и не очень артисты, вот только вместо должного позитива она ощущает лишь равнодушие, холод, пустоту и давящее в груди бетонной плитой одиночество.              Абсолютно все кажется пустым и ненужным, когда в жизни нет самого главного, и, если бы его можно было купить за деньги, Йеджи без раздумий отдала бы все свои премии и богатства ради одной-единственной простой возможности быть той, кто она правда есть.              Сквозь толпу к ним протискиваются Жизель с Кариной – обе уже навеселе ввиду празднования тройной победы собственной группы – и начинают увлеченно щебетать о том, как им понравилась премия. Даниэль из NewJeans чокается бокалами с девочками и спрашивает что-то про их новый альбом, обсуждать который до выхода первого сингла им было строжайше запрещено. Кто-то из NCT – кажется, Марк или Джэмин – возникает будто из-под земли, и спустя минуту Йеджи может чувствовать на себе его развязные липкие касания с фривольно-самонадеянным «Чего скучаешь, красотка? Помочь расслабиться?» прямо в ухо, от которого едва пригубленное шампанское грозит выплеснуться из нее прямо на его новенький голубой костюм. Он хочет высокую симпатичную коллегу с лисьим разрезом глаз и парой длинных и стройных ног под коротким облегающим выходным платьем, надетым, разумеется, тоже по указанию менеджеров, и от одного этого осознания Хван становится дурнее, чем от самой перспективы провести с этим типом ночь. Сценическая проституция по сути мало чем отличалась от социальной, и прямо сейчас уставшая, изможденная, презирающая саму себя за вызывающий внешний вид девушка чувствует себя так, словно ее вот-вот снимет богатый влиятельный клиент.              Круговорот одинаковых, потных, полнящих пышную ярмарку тщеславия лиц закручивается все сильнее, сливаясь в единый цветасто-аляпистый калейдоскоп, и Йеджи отшатывается, начиная слабеть, задыхаться и считать, как в далеком пугливом детстве, до десяти. Душный воздух, полный алкогольных паров и неуместной похоти, усиливает рвотное чувство, но она держится изо всех сил, натянуто улыбаясь и стремясь делать вид, что ей весело, – потому что так надо, потому что они так приучены и потому что по-другому просто нельзя. Выходит из ряда вон плохо. Медленно, но верно паническая атака цепляет колючими злыми пальцами нутро, просачивается ядовитыми змеями-мыслями в мозг, пронзает сердце холодным острым мечом тревоги, и девушка в страхе обнаруживает себя в эпицентре личного психопатичного ада, из которого она уже не сможет никогда выбраться.              В то же время, будто в ответ на ее безмолвный отчаянный крик, кто-то резко выхватывает ее из лап зловещего приступа, равно как и нахального, позволившего себе слишком много корейца, и, грубо отпихнув его в сторону, тащит на более-менее свободную от людей площадку у входа.              – Ты в порядке? – взволнованно спрашивает знакомый голос, и спиртной бокал Хван неожиданно сменяется на стакан холодного апельсинового сока, такого свежего, вкусного и бодрящего.              Рюджин держит ее за руку, закрывая собой от нежеланного окружения и лаская взглядом мягкие женственные черты, и Хван, невзирая на дикую потребность спрятать себя в ее объятиях – родных, надежных и безопасных, – выхватывает пальцы и тут же испуганно оглядывается по сторонам. Безликая, равнодушная, двигающаяся в такт какой-то дерганой музыке толпа не замечает их мимолетного контакта, в который на самом деле заложено так много, но она все равно теряется и прячет за спиной руки, будто боясь обжечься.              Обжечься – теплотой, заботой, вниманием и всем тем, что она так старательно пыталась игнорировать на протяжении всего вечера.              Ведь они с ней договорились.              – Да, – врет она и сама морщится от того, насколько отвратительно лживо это звучит. Красивая фальшивая маска трещит по швам, под отломанными в мерцающем свете кусками являя пребывающее на грани истерики лицо: встревоженное, напуганное, бледное, которое девушка по имени Шин Рюджин умела распознавать даже под сотней ложных личин и за которым Хван Йеджи вопреки ее воле приходилось скрываться без малого почти постоянно. – Устала просто.              Глупейшая отмазка, которой не поверил бы даже ребенок, но у Хван нет ни сил, ни желания выдумывать что-либо еще. Прислонившись к стене, она мелко дрожит и молится лишь о том, чтобы дожить до конца этой вечеринки, с ее расшатанной вконец психикой и нежеланием быть у всех на виду все больше напоминающей экзекуцию.              – Пошли.              Шин бросает какой-то жест мелькающим в лучах стробоскопа Черён, Лие и Юне и все так же за руку тянет не успевшую пикнуть Хван за собой прочь от хаотично двигающихся тел и рвущего барабанные перепонки шума. Лидер понятия не имеет, как и когда той удалось упросить менеджмент позволить им уйти с мероприятия раньше времени, но уже меньше чем через три минуты обнаруживает себя на заднем сиденье минивэна в расслабляющей темноте салона, где никто не может видеть ее красных намокших глаз с предательски осыпавшейся тушью и нервно искусанных сухих губ. Рюджин усаживается на другом ряду, предусмотрительно поодаль, и Хван мысленно благодарит ее за спасение и тактично предоставленное личное пространство, пусть даже которое Йеджи до боли мечтала разделить лишь с ней.              Дорога до отеля занимает минут пятнадцать, но девушке кажется, что они едут не меньше часа. Дикая усталость, усиленная головной болью и личными переживаниями, давит на мышцы, и ей никак не удается собрать себя воедино. Перед глазами, как на старой черно-белой пленке, мелькают предполагаемые фрагменты минувшего дня: подготовка к премии, репетиция выступления, церемония награждения, несколько фотосессий, японские Мидзи, интервью, финальная пафосная вечеринка... Казалось бы, столько событий, отпечатавшихся в нейронах памяти миллионами отдельных микрокадров, но по факту Йеджи не помнила ничего, кроме завораживающей глубины темных кофейных глаз и кроткой гипнотизирующей улыбки, что следовали за ней повсюду и немыслимым образом оказывались в зоне видимости даже тогда, когда Хван стояла спиной или вообще сбегала.              Слабая и инертная, она выбирается из машины и следует до своего номера, краем глаза следя за молодой брюнеткой, которая украдкой провожает ее на этаж и делает вид, что занята поиском ключа-карты от собственной комнаты. Хван не машет ей на прощание и уж тем более не приглашает зайти, а лишь быстро скрывается за дверью, боясь, что одного-единственного слова и даже взгляда хватит для достижения ими точки невозврата.              И так все время как на пороховой бочке под прицелом бесящих камер.              Горячий душ с лавандовым гелем смывает остатки напряжения и трудного дня, и девушка, заварив любимый чай с ромашкой, переодевается в белую хлопковую пижаму и юркает в постель, готовясь ко сну. Она лениво листает ленту в соцсетях, просматривая первые загруженные фото и видео с церемонии и отстраненно читая комментарии нетизенов:              «Бесподобные луки! Все девочки очень красивые, хоть и немного взволнованные».              «Йеджи какая-то грустная на этих фото. Надеюсь, у нее все хорошо?»              «Как здорово наконец видеть их всех вместе! Лиа вся так и светится, а вот Рюджин с Йеджи не хватает улыбок!»              От них ничего не утаишь. Порой девушка поражалась тому, насколько тщательно пользователи сети вглядывались в снимки своих кумиров, замечая в тех малейшие нюансы и недостатки. Айдолы могли сколько угодно маскировать нездоровый цвет и дефекты кожи мейкапом, активно использовать фотошоп и специальное освещение с фильтрами, однако потухший взгляд с душевным волнением не удавалось скрыть никакими средствами фотообработки и макияжа. Красивую внешнюю картинку посильным трудом всегда можно было нарисовать, но вот внутренняя не поддавалась принудительному исправлению даже после самой скрупулезной работы.              Ее отвлеченные бытовые мысли прерывает еле слышимый тройной «тук-тук-тук», и Хван даже не требуется гадать, кто мог пожаловать к ней в такой час. Она выбирается из уютной кровати и несколько секунд просто стоит напротив двери, снедаемая желанием открыть и в то же время встревоженная тем, что может последовать вслед за этим. Не проще ли притвориться, что она уснула? Ладонь сама по себе тянется к ручке прежде, чем последние крупицы сомнений растворятся в вихре бушующих эндорфинов, и Йеджи глубоко вдыхает, пытаясь справиться с охватившим всю ее тремором.              Одетая в простую черную футболку и шорты Рюджин поднимает на нее встревоженные глаза с виднеющимися под ними темными кругами, и без мейкапа Йеджи лишь сейчас замечает, насколько сильно та выглядит измученной и уставшей.              Еще одна смывшаяся картинка с идеального и любимого всеми живого холста в публичной фейковой галерее под названием «шоу-бизнес».              – Можно?              Хван не в силах ей отказать, хоть и просила больше не приходить тет-а-тет, и, не говоря ни слова, молча пускает брюнетку в номер. Она зажгла палочки Пало Санто для расслабления, и Шин увлеченно принюхивается, вбирая носом насыщенные древесные ноты. Йеджи прекрасно знает, что они нравятся и ей тоже, и подавляет трепетное воспоминание о том, как прежде они любили лежать вместе под пледом, смотреть какую-нибудь дораму или лакорн и жечь Пало Санто, своим изысканным дымно-цитрусовым ароматом создающее для них такую особенную – приватную – атмосферу.              Фактически идиллию.              – Прости, что помешала, – Шин проходит в просторную комнату с приглушенным вечерним светом, и Хван замирает, когда та берет в руки маленького пушистого плюшевого котенка, которого сама же ей подарила на прошлый Новый год и которого старшая впопыхах не успела убрать с видного места. – Хотела просто узнать, как ты.              Как всегда, учтивая и заботливая даже после сотен резких и колких слов, брошенных Хван в порыве отчаяния и необходимости раз и навсегда отвадить неугомонную напарницу от себя. Слишком терпеливая, слишком понимающая, слишком преданная – по поводу всего самого лучшего и достойного слишком – Рюджин стойко сносила все причуды нелегкого характера старшей, и мучимая чувством неполноценности и вины перед ней Йеджи с горечью сознавала, что никогда не будет по-настоящему заслуживать эту девушку.              – Намного лучше, спасибо. Хочешь чего-нибудь? У меня есть вино, коньяк, кола, зеленый и черный чай, немного снэков...              Уголки пухлых матовых губ тянутся вверх, а кончики длинных черных ресниц, напротив, приопускаются, окутывая Хван присущей лишь им нежностью и комфортом, и Йеджи чуть не взвывает от пленительного вида той, что всегда знала, как очаровать ее и немыслимым образом влюбить в себя абсолютно заново.              Ну зачем, зачем она вновь так делает?..              Несмотря на не вполне уместное предложение еды и напитков, аналогичный набор которых был в номере Рюджин, ей все равно хочется чем-нибудь ее угостить, и девушка движется к мини-бару, наперед зная, что алкоголь Шин точно не будет.              – Кола вполне подойдет.              Пара внимательных темных глаз неотрывно следят за ней, и лидер группы всем сердцем уповает на то, что Рюджин пришла лишь за тем, чтобы справиться о ее здоровье. Ее благоразумие и высокая степень сознательности дают надежду на чисто дружеский характер визита, но, как бы сильно Хван ни мечтала это изменить, она знает, что не позволит себе идти на поводу у слабости и делать что-либо, о чем впоследствии она будет вынуждена жалеть.              Во благо их обеих и тайны, что могла стоить им слишком дорого.              Она невозмутимо избегает горящего взгляда Шин, делая вид, что занята баром, однако по закону подлости в какой-то скользкий поворотный момент что-то все же начинает идти не так, и стекло с газировкой едва не летит вдребезги на пол, когда учтивые и самые нежные в мире руки неожиданно обнимают Хван Йеджи сзади за талию и мягко прижимают ее к чужому, нуждающемуся, следующему за ней украдкой всюду и везде телу.              Господи, нет.              – Я скучала по тебе, Йеджи...              Сердце совершает тяжелый резкий кульбит, отражаясь слепящей вспышкой перед глазами и на миг почти лишая сознания, и Хван машинально хватается за сковавшее ее кольцо рук, решительное и прочное настолько, что его навряд ли можно было бы сейчас разомкнуть даже силовой разжимной струбциной.              – Рю... не надо, пожалуйста. Мы же решили...              Решили – еще долгий и мучительный месяц назад, что в мрачной темнице своей души запрет свои неуместные, возбраняемые и неприемлемые обществом чувства не только она, но и Шин-старшая тоже, напустив равнодушный вид и прикинувшись, что единственное, что их двоих связывает, – общая группа и великое благородное мировое дело под названием музыка.              Решили, только она здесь, рядом с ней. Снова.              Душит ее в объятиях и уводит землю напрочь из-под ног Хван. Как если бы не знала, какой эффект на нее производит, стоит ей всего лишь только взглянуть в ее сторону.              – А если я не могу? – чужое тело упорно жмется плотнее, до боли впечатываясь в спину старшей и будто пытаясь тем самым в нее врасти – теперь не только внутренне, но и внешне. – Если мне недостаточно делать вид, что мы с тобой всего лишь друзья, Йеджи? Недостаточно твоих мимолетных взглядов и случайных касаний в течение дня? Недостаточно и никогда не будет достаточно самой тебя?              Смущенная откровенным признанием Хван предпринимает попытку освободиться, но силы вероломно слабеют, превращая ее в податливое, зависимое, робкое, ведомое любовными чарами существо, истошно кричащее, что ей тоже – что ей тоже не, и вопреки воле разума требующее и жаждущее лишь одного.              Чтобы Шин Рюджин продолжала.              – Хватит, Рюджин. Мы уже это обсуждали. Ты ведь знаешь, что нам нельзя.              Теплые губы утыкаются в светловолосый затылок, окончательно снося хлипкие защитные психологические барьеры, и, роняя легкие трепетные поцелуи вдоль хрупких шишечек шейных позвонков, шепчут:              – А что можно, Йеджи? Что можно? Мило улыбаться на камеру, врать всем вокруг и всю жизнь делать вид, как мы счастливы друг без друга? Ты уверена, что так сможешь? Я – нет.              Жесткие, прямолинейные, названные своими именами вещи вскрывают не успевшую затянуться глубокую душевную рану внутри, вызванную резким категоричным решением прервать едва начавшие зарождаться отношения, как прерывает нежелательную беременность непутевая, безответственная, не готовая к взрослой жизни мать, и Хван сглатывает, задетая дерзким откровением и собственной неспособностью опровергнуть услышанные слова. В отличие от нее Рюджин всегда была смелой и категоричной, всегда умела смотреть правде в глаза, всегда умела отстаивать свою точку зрения и даже в самой сложной ситуации точно знала, чего она хочет и как ей это заполучить.              А Йеджи умела лишь плыть по течению, избегать рисков и, гонимая бесконечными страхами и сомнениями, прятаться от того, что, даже будучи максимально доступным, никогда не решалась взять.               Она медленно разворачивается к Рюджин лицом, ожидаемо обнаруживая младшую к себе еще ближе, и осторожно вздыхает, боясь разрушить зыбкий момент и испарить любимую девушку, что заставляла ее сердце биться, кровь в венах пылать, а серый унылый мир вокруг обретать объем и яркие цветные краски.              ...Что заставляла ее по факту жить и дышать.              – У нас, по сути, нет ничего, кроме требований контракта и лейбла. Мы все время под наблюдением, все время как на ладони... Все время вынуждены за все извиняться и поддерживать созданный для нас имидж. Ты понимаешь, чем нам это может грозить?              Кончики длинных и тонких пальцев очерчивают линии изящного женственного лица, изучая и узнавая его будто впервые, и Шин льнет к ее руке, как котенок, желая подольше насладиться бережными участливыми касаниями и напомнить Хван Йеджи о том, как им есть и всегда было хорошо вместе.              – Да, Йеджи, понимаю… Но у нас все еще есть здесь и сейчас, – тихий, льющийся в самые недра сознания голос дарит успокоение и надежду, окутывая ими, будто коконом, и на миг парализуя внутренних демонов, что не устают грызть душу всяческими «вдруг» и «если». – Все еще есть минуты, в которых есть ты и я и никого больше. Все еще есть приватность и право на личную тайну... Есть возможность быть там, где нас не видит никто и где нам не нужно ни перед кем и ни за что извиняться.              Аккуратные, плавно двигающиеся фаланги замирают в районе губ, и Йеджи перестает дышать, когда Рюджин приоткрывает рот и, не сводя с нее глаз, нарочито медленно, чувственно их целует. Время останавливается, достигнув критической точки и сузив мир до того самого здесь и сейчас, вот только Хван совсем не уверена, что готова закрыть глаза и ринуться с головой в непозволительное и запретное вопреки всем и всему.              – Мне... тяжело все это.              Шин моргает – при виде ее смятения внутри все разламывается, переворачивается и летит ошметками в тартарары, и Йеджи готова осыпать поцелуями каждый миллиметр юного девичьего лица, превратить каждую родинку в сияющую звезду, а каждый шрамик – в солнечный лучик, лишь бы стереть с него это непонимающее, растерянное, откровенно обиженное выражение и боль, причиной которых неизменно оставалась она.              Она, ее бесконечные опасения и абсолютное незнание того, как быть дальше.              – А быть одной тебе проще?              Задетая вескими аргументами и усиливаемым напором Хван пытается отстраниться, но теперь Шин взаимно обхватывает обеими руками ее лицо и, прижимаясь своим лбом к чужому, рьяно шепчет:              – Знаешь что, Йеджи... если тебе так легче, я уйду и больше никогда к тебе не приближусь. Никогда. Но в этом случае я хочу, чтобы ты сама попросила меня об этом.              Старшая открывает рот и тут же закрывает, не в силах вымолвить ни слова, которое было тщетно перед фактами и лишь еще больше усугубляло без того проблемную ситуацию. Обуреваемая противоречиями, она молчит и просто стоит рядом, наслаждаясь долгожданным сближением и впитывая в себя красоту и нежность, разлитые в выразительных филигранных чертах, что дышали мольбой и отчаянием и неистово звали ее остаться в этом мгновении навечно. Почему в жизни часто бывает все так сложно? Почему все самое лучшее достается так тяжело, а порой не достается совсем? Как делать выбор, если горячее влюбленное сердце кричит одно, а холодный рациональный разум – прямо противоположное, и они никогда не могут найти между собой более-менее приемлемый компромисс?..              Она знает, что Шин не уйдет без ее ответа, вынудив принять окончательное решение, дабы расставить все точки над «i» и перестать мучить их обеих, но сдавленное горечью горло не позволяет проронить ни звука, и Хван давится, всей душой ненавидя себя за слабость и неспособность сделать финальный шаг.              Ей было страшно быть с ней, но еще страшнее было быть без нее.              В огромных темно-карих глазах напротив – два бездонных соленых озера, в которых вода уже плещется через край и в которых Хван Йеджи тонет, еще недавно думая, что в них больше нет никакого особого отношения, и надеясь, что хотя бы стойкой и рассудительной Шин Рюджин будет легче пережить их горький вынужденный разрыв, которым старшая наивно пыталась спасти их обеих. Спасти их от осуждений, слухов, враждебности и испорченной вконец репутации, принеся в жертву, словно младенца на алтарь, свое сердце и лишь сейчас наконец сознавая, что от всего вышеперечисленного они не были застрахованы вообще ничем.              Что эта глупая напрасная жертва на самом деле несла для них двоих не спасение, а погибель.              Что жизнь – быстротечна и она одна, и что упущенный в ней однажды шанс может больше никогда-никогда не представиться.              Охваченная диким страхом потери и вероятностью отвергнутой Шин найти себе кого-то еще Йеджи резко подается вперед и сталкивается с нужными и желанными, как глоток воздуха, губами, что тотчас охотно отзываются на ее призыв и увлекают в предельно глубокий чувственный поцелуй, в котором без остатка сгорают последние крупицы сомнений и становятся ненужными даже самые громкие и трогательные слова. Большой взрыв, рождение сверхновой, тысячи небесных светил и они вдвоем, летящие на бешеной скорости сквозь неземную материю в новый мир, понимающий их и принимающий их такими, какие они правда есть. И все вокруг вдруг волшебным образом обретает вновь должный смысл, важность и назначение: и выигранная премия, и улыбки коллег, и назойливые фотографы, и шумные Мидзи, и афтепати, с которого они бесследно сбежали, чтобы передохнуть в покое и тишине и получить возможность побыть наконец вдвоем.              Все в один миг становится таким объемным, значимым, полноценным…              Правильным.              Все вдруг разом становится для них двоих на свои места.              И если кто-нибудь когда-нибудь ее спросит, жалеет ли она о принятом так решительно и безмолвно-категорично решении, Хван Йеджи знает, что со всей уверенностью сможет сказать:              «Никогда».