Прелесть балов

– Ваше императорское Величество, – тот поклонился. – Не хотите потанцевать? Уголки губ, заключённые в улыбке, дрогнули, а сам царь в изумлении и скептицизме посмотрел на поэта. Ехидная ухмылка напротив не предвещала ничего хорошего. Однако, отказать Николай Павлович был не в праве, ввиду давно установленных, укоренившихся правил этикета. Спустя несколько секунд он молча кивнул, продолжая смотреть на поэта прожигающим взглядом. Он мозгом вообще руководствовался, когда предлагал такое царю? Что могут подумать остальные, завидев императора, так вальяжно и забвенно танцующего с каким-то там мужчиной? И пусть, что известный поэт. Хуже тогда ведь обоим. Николай протянул руку вперёд, и Александр осторожно вложил её в свою, отмечая, как контрастировала его смуглая кожа с аристократической бледной. Наклонившись, приложил губы к тыльной стороне ладони императора, чуть придерживая большим пальцем чужие четыре. Александр почувствовал, как дрогнула царская рука, почти в попытке возвратить себе, подальше от этих показательных любезностей. Поэт легонько коснулся кончиком языка бледной кожи, почти сразу выпрямившись. Огонёк озортсва и довольства витал в его светлых глазах, что практически вызвало у Николая нервный смешок. Практически. Не отпуская руки, Александр потянулся ближе и аккуратно разместил её на собственном плече. Свою же ладонь опустил на тонкую, почти женственную талию императора… Вот же наглость! Он поставил царя в позу, предназначенную в вальсе дамам. Осознав это, Николай угрюмо посмотрел в лицо напротив. Романов уж явно не ожидал, чтобы обстоятельства сложились так, как они сложились. Мало того, кем был его партнёр по танцу, так ещё и роль дали непримечательную. Явно не для того, чьи слова во всей этой стране имели самый больший вес. Николай хотел уж было возразить или опешить, да только не успел: прозвучало фортепиано, обозначающее начало композиции и самого танца. Шаг вперёд, в сторону другой, третий. Они мягко кружились в танце, переступая под волны музыки с ноги на ногу, точно очерчивая чётный многоугольник. Лицо императора было сдержанным, почти не выдавало никаких эмоций. Александр это понимал: тот сохранял вид безучастного царя, холодного и расчётливого, коим, собственно, и являлся; а потому не возражал. Единственное, что выдавало Его Величество – глаза. О, эти янтарные глаза, которые блестели так по необыкновенному каждый раз, когда поэт оказывался в поле его зрения. Это безумно льстило, вызывало приятный трепет в сердце и невольную улыбку на лице. Пушкину нравились драгоценные эти глаза, словно симбирцит, нежно переливающийся на солнце. И сейчас, они смотрели так влюблённо на него, с восхищением и толикой строгости. Александр слегка позабавился и позволил себе прижаться ближе. Взгляды на них направлены были самые различные: от непонимания и шока, до ревности и отвращения. Гости шептались между собой, до их ушей доносились тихие смешки и звонкий лепет каких-то барышень. Про них пустили слухи. Это было настолько очевидной вещью, что из мужчин никто и не удивился почти. Каноничное событие, которое, кажется, будет достаточно сложно подавить. Но не совсем невозможно. Николай уже мысленно положил бремя распутывания этих сплетен на плечи Бенкендорфа. Не то чтобы у того был выбор, честно говоря. Музыка не прекращалась, она играла медленно и изысканно, позволяя сполна насладиться танцем. – Нет ни в чём Вам благодати, со счастием у Вас разлад, и прекрасны Вы некстати, и умны Вы невпопад, – нарочито протянул Александр, стараясь говорить так, чтобы их не услышали. Судя по всему, во время вальса ему голову вскружило, и тот стихами от чего-то заговорил. Хотя, чего ещё ожидать от бунтовщика-поэта? – Красноречия в Вас не отнять. Весьма ожидаемо от такого поэта, как Вы, – Николай любезно улыбнулся. Пушкин мог поклясться, что видел, как кровь живописно разлилась на царском лице в лёгком румянце. Было ясно, что тот был крайне польщён адресованными ему стихотворными строками. – Благодарю, Ваше Величество. Быстрые грациозные шаги делали их похожими на бабочек. Тонкими крылышками те хлопали быстро-быстро, подхватывали какие-то тайные жесты, известные лишь двоим. Они перелетали с одного цветка на другой, - с одного угла комнаты к другому, - почти задевали сердцевины крыльями и вкусно пахли от того пыльцой. Их полёт, - как и танец, - так и пестрил страстью, азартом и не поддельным интересом к персоне напротив. Танцевали они с минуты три, наслаждаясь компанией друг друга. Мужчины невзначай перекидывались парой фраз, тихо смеялись, стараясь не сорвать ритм танца, обсуждали немного гостей им неприятных и просто любовались друг другом. Пушкин пару раз позволял себе опустить руку на чужой талии ниже, словно случайно, касаясь ягодиц, за что плечо его сжимали сильнее и наступали нарочно на носки туфель, а Романов отводил взгляд, бормотав тихое «уж не наглейте, Александр». Поэт на то, будто ребёнок, чья шалость удалась, довольно улыбался, хихикая. Приятная мелодия тянулась спокойно, подводя симфонию к завершению. Осознавая это, Пушкин наклонился к императору, прошептав: – Как Вы смотрите на то, чтобы в данную нам минуту удалиться с зала, не дожидаясь окончания? Получил практически сразу одобрительный кивок. Отлично. Шаги стали размашистее, увереннее: они точно улетали, словно ангелы, с этого порочного и полного грехами мира, оставляя толпу в неведении. Ангелы, наконец-то нашедшие единственное место для своей самой чистой любви, не боясь искажённых и циничных взглядов; и это место было далеко-далеко, может быть, даже на небесах только… Роскошь вакантной комнаты была окутана мраком, лишь редко пробиваемым тёплым светом других помещений. Это делало пребывание в ней более атмосферным. Послышалось, как музыка перестала играть, плавно переходя в другую мелодию. И только тогда, те остановились. Запыханные, с горящими глазами и лицами смотрели друг на друга так, будто влюблёнными подростками являлись, а не великими царём и поэтом. – Неплохо танцуете, Ваше величество, – выронил Пушкин, стараясь выровнять сбившееся дыхание. Глубоко внутри он чувствовал, как все его органы пылают. Предположительно, от столь активного вальса. – Неплохо? – от нахлынувших чувств, звонко рассмеялся. Кажется, даже в том, как Николай смеялся, было что-то чарующее, обаятельное. И, о, конечно же, было. В складках уголков губ, в идеально ровных, белоснежных зубах, иногда просматриваемых, и в самом смехе. Пушкин снова невольно запал на него. – Ну, благодарю за честность, я полагаю. Освободившуюся руку властитель положил на плечо мужчины, в точности, как другую. То, что они находились без надменного взора лишних глаз, Николай ощущал так, будто он наконец освободился от оков общественного мнения, хотя бы на пару минут, позволяя себе свободу действий и выражений. Император не часто мог насладиться подобным, особенно после своего восхождения на престол. Приятно было ещё то, что рядом стоял Сашенька, такой же пьяный от танца да с игривой улыбкой на малиновых губах. Пушкин последовал чужому примеру, разместив свободную руку на узкой талии. Лицо Николая было невозможно красивым, а выразительная улыбка пленительной. Это поэт ещё давно заметил, и сейчас, в гордом их одиночестве мог более детально рассмотреть молодого императора без капли стеснения. Более того, его действия были отзеркалены. – Pardonnez-moi ma liberté, mon souverain. Под пристальным взглядом Николая, поэт притянул того к себе и сам поддался вперёд, накрывая своими, губы напротив. Получилось немного смазано, но в том винить лишь надо их заметную разницу в росте, которую так недолюбливала душа творческая. Прикосновения вместе с тем, отдавали страстью и абсолютным неравнодушием к персоне напротив. Николай увлечённо запустил ладонь в небрежные Пушкинские кудри, тянув к себе ближе. Даже наклонился немного, чтобы удобнее было. Сам Пушкин тем временем, крепко сжимал царскую талию, бессовестно водя руками по красивому мундиру в самых неприличных местах. Ещё во время танца он заприметил то, насколько фактурным и подтянутым было тело императора, даже несмотря на одежду, которая, казалось, ещё больше подчёркивает изящество фигуры. Любая барышня бы позавидовала! Кислород потихоньку заканчивался, и им пришлось отстраниться. Снова запыханные, точно дети малые. Не успев отдышаться, Николай снова припал к губам поэта, целуя более напористо и глубоко залезая языком в чужой рот. А Александр и не против был: улыбался довольно, как кот, лениво отвечая. Ощущалось это как-то нереально, будто после окончания их танца время остановилось, и теперь были только они, только губы напротив и эти еле слышные смешки между поцелуями. Но в суровую реальность они возвратились быстро. Среди далёких, камерных мелодий ансамбля можно было уловить размеренные шаги. Чёткий стук каблуков метался где-то за дверьми, будто проходивший что-то искал. Или кого-то?... Пушкин почувствовал дискомфорт, когда за волосы резко назад потянули. Он свёл брови к переносице и вопросительно посмотрел на царя, мол, «какого чёрта?». – Бенкендорф.. Там.. – Николай глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Голова ходила кругом, кажется, ещё мгновение и он бы потонул в своих низменных желаниях, полностью растворившись в руках поэта. Хотя, казалось бы, они просто танцевали. – Бал ещё не закончился, мне, как царю, необходимо там присутствовать, – отчеканил, будто мантру. – А ещё, сюда, вероятно, идёт Александр Христофорович. Его походку я узнаю из тысячи. Поэт почти воздухом подавился, округлив глаза. Вот кому-кому, а попадаться на глаза шефу жандармов, дак ещё и в обнимку с императором, вовсе не хотелось. Все их интриги должны были остаться сугубо между ними, не включая третьих лиц. Потому, он неуверенно сделал полшага назад, наблюдая, как царь приводит себя в более презентабельный вид. Заглаживает чуть растрепавшиеся медные волосы назад, вытирает влажные губы ладонью, поправляет мундир… Пушкин горестно вздохнул, произнося: – Тем не менее, благодарю Вас за танец. Надеюсь, нам посчастливится когда-нибудь его повторить... Быть может, и то, что было после. – Пушкин, Вы невыносим, – с тихим смешком, проговорил Николай. О, если бы не этот дурацкий бал, этикет и не все те люди, что были в главном зале, он бы с превеликим удовольствием повторил и их танец, и то, что было после. Вероятно, даже сам бы настоял. Реальность в самом деле сурова. Как и ожидалось, в комнату ворвался Александр Христофорович, который явно оживился, завидев императора… и поэта. Во мраке комнаты не разобрать, особенно при том, как на шефа жандармов падало освещение; но поэт мог отчётливо чувствовать, насколько прожигающим был взгляд вошедшего. По спине невольно пробежали мурашки. – Ваше Величество, и.. Александр Пушкин. Рад встретиться, – как подобает, поклонился. На то Пушкин лишь быстро кивнул, не став отвечать. – Полагаю, нам положено расстаться, – Николай обратился к поэту, глазами пробежавшись по его силуэту. Будто хотел запомнить каждую его деталь, прежде чем скрыться в стенах дворца. Пушкин согласился с ним, натягивая улыбку. – До следующей встречи, mon cher ami. Мужчины попрощались под издалека начинающуюся очередную симфонию. Пушкин смотрел вслед уходящей фигуре царя, пока та не скрылась за тяжёлыми дверьми. С десяток минут он провёл в опустошенной комнате, прежде чем покинуть мероприятие.