Покрывала зостеры — твоя мягкая постель

И опять, поднимая якоря

И мечтая покорить себе моря

Что ушёл по воде навсегда, всем сказал бы

А сам — на дно, но

На дно к своей русалке

             Море шепчет — раскрывает спрятанные в глубинах тайны, пробирается под одежду ледяными пальцами и выводит на коже предания неведомым языком. Оно признаёт его своей частью — лишь пока дышащий утопленник, добровольно обречённое пополнение рыхлого от костей дна, и потому доверяет свои секреты, выкидывая их из-под глади темнеющих вод солёным, шелестящим в ушах ветром, ударами неопознанного о дно судна, криками разваливающихся чаек.       Они приземляются на борта, штурвал, выстраиваются рваным строем на реях, смотрят глазами-угольками — вставленные в сгнившие глазницы камешки, чёрные и матовые, отвратительно неровные они растягивают крошечные остатки век в разные стороны. Их крики — хриплый вопль, последний глас умирающего зверя, а хлопки крыльев — удары спадающего на шею лезвия гильотины. Глухие, тяжёлые. Они смотрят пусто, несуразные, потрёпанные чучела, лишь мерзкое подобие жизни, а Ризли смотрит в ответ беззаботно, слегка изучающе — станет ли он следующим ужасающим привратником Вод?       Море смыкает шипящие пеной зубы в волнах, оставляет мокрые полосы на палубе, с каждым всплеском подбираясь всё ближе. Облизывая, вкушая, примеряя на себя его лик, искажая отражение в лужах, а в глазах больше не видно светлой проседи — только матовый блеск камешков-глазок.       Ризли чувствует, как тело рефлекторно содрогается под ледяным ветром, влажной пощёчиной касающимся лица. Но стоит. Ризли ждёт — когда же со дна поднимется хозяин проклятой, безымянной воды. Утащит с собой в царство песка, потерянных имён и обломков сотен кораблей, укладывая где-то рядышком, обнимая, пока тело не разбухнет, а лицо потеряет прежние, человеческие черты, превращаясь в одного из похороненных и забытых на дне моряков. Растворившихся, безымянных.       Когда небо чернеет, смолью заливая горизонт, пропитывая доски и превращая судно в тень — неразличимый даже самим призрак, — Ризли спускается в каюту. Оглушающе тихую, точечно громкую — беспокойное покачивание, стук падающиx предметов, едва ощутимое, неразборчивое бормотание по ту сторону. Гамак находит наощупь, за несколько дней выучивший наизусть примерное расположение всего — чрезвычайно малого — необходимого, потому что здесь — воплощение самой страшной сказки — нет ни единого шанса разгореться огню.       Среди ночи из некрепкого сна Ризли вытягивает скрежет с той стороны борта. Кто-то скрёб совсем рядом, призывая, определённо зная, где он уложил своё изнеможённое, жаждущее встречи тело. Ненавязчивое обозначение присутствия: Воды бурлят, восторженные его появлением у самой глади.       Ризли вслепую тянется на звук, проходится ладонью по плохо обработанному дереву, полному заноз, и слегка постукивает пальцами в ответ. На секунду скрежет прекращается, затем — появляется снова. Более медленный, осмысленный. Что-то молчаливо означающий, снова и снова лижет нервы и дно приведённого на смерть корабля — слой за слоем соскребает водоросли, мхи и нашедшие дом ракушки. Желая попасть внутрь, король некрасивых чучелок — властитель непрозрачного моря — тянет когти дальше, неторопливо вгрызаясь в древесину. Если приложить ладонь к поверхности, Ризли может почувствовать, как фантомно царапает кожу. Не раня, но обещая и приветствуя лично, верный слову, отражённому на воде.       

***

      Ему было девятнадцать.       Ризли впервые узнал, кого это: в одиночестве вести судно, гонимый предназначением-целью.       Мама обняла его за плечи, устало потрепав по голове, и отплыла девять месяцев назад. Провожая взглядом тень её корабля — собственными руками собранный катафалк, — исчезающего в тумане, Ризли знал: она улыбается. Смотрит только вперёд. Её больше не беспокоит происходящее там, за спиной, на унылой застывшей земле, погрязшей в звенящей тишине.       Давно потеряв берега, он скитался по беспокойной, чернильной воде, продирал носом волны, чтобы прийти туда.       У этого места нет названия. Это Воды.       Воды, ради которых ты был рождён.       Туда навсегда уходят люди, расцветая вялым, долгожданным счастьем. Их плечи опускаются, облегчённые, а взгляд больше не обращается к удаляющемуся порту.       Однажды, объясняла мать, а её голос плёлся таким незнакомым теплом, ты почувствуешь, что пора. Воды позовут тебя, как звали всех нас.       Так и происходит: в один вечер штормовой ветер приносит ужасающий, тревожный шёпот из-за берега, и Ризли не может уснуть. Его руки дрожали, дрожали от невыносимой жажды — уплыть, отрубить себя от серого, павшего города, созданного лишь для того, чтобы однажды быть брошенным.       А потом случается сон, почему-то выплывший в явь.       Из тьмы беспроглядной смоли выглядывает лицо — сковывающее, божественно красивое лицо с мертвенно-белой кожей — и просто наблюдает. Появляется то тут, то там — с правой и левой стороны борта, или скребёт по ночам дно, словно выводя на разговор. Они никогда не говорят вслух, знакомятся своим, непереводимым в слова языком, плетённым во взглядах. С первой встречи Ризли понимает: это он, хозяин моря — неестественная белизна, поднявшаяся с черни. Создание, дарующее и крадущее души. Но не чувствует страха, только влечение, аккуратный интерес — как прикоснуться к неземному, узнать тайну, скрытую от всех.       Проходит неделя, прежде чем божество — или в сущности демон, или проклятие, надевшее на себя чудесный лик, — потонувших кораблей обретает голос.       — Как долго ты ещё будешь плыть? — каждый звук — прекрасное, волшебное звучание, от которого по коже бегут мурашки. Таким голосом можно убивать, замания к скалам, а Ризли, очарованный и ведомый, сильнее перегибается через фальшборт, грозясь свалиться.       — А сколько ещё нужно? — спрашивает заворожённо.       — Не знаю, — мельком махнув хвостом у самой кромки воды, божество переворачивается, меланхолично смотря в небо, — все решают сами. День, два, может неделя — надолго не задерживаются.       Ризли размышляет: что позволено сказать? Какой секрет узнать, чтобы стать ближе и ощутить под ногами призрак беспокойных волн, пальцами коснуться белоснежных разводов волос, обнимающих чужие плечи и плавающих вокруг, что сияние забытых сокровищ.       — Как тебя зовут, юноша? — звучит из ниоткуда и отовсюду. Совершенно не боязно, что слова затеряются в шуме морском — само море тихо вторило ему, создавая впечатление размазанного видения. Не зловещий шёпот, а мягкое песнопение — тягучие, плавные слоги, неуловимой вибрацией взбирающиеся к грудной клетке.       Именно здесь, с ним, явившимся из черноты, Ризли впервые чувствует покой.       — Ризли, — убаюканное ошеломляющей безмятежностью сердце раздувается, словно так и должно быть — иррационально доверчиво и нежно. — А тебя?       Бледные губы — трогательно синеватые, что вены под тонкой кожей запястий — слабо растягиваются в уголках.       — Можешь называть меня Нёвиллет.       Ризли усмехается — поражение на выдохе, абсолютно точно понимая: имя вложено в руки, как подарок. Он ощущает это: сгустившаяся у корабля пена, благоговейное успокоение вод, замерший в безропотности беспощадный ветер. Лишь одного слова достаточно, чтобы море — испокон веков зудящее проклятие — склонилось, почтительное и услужливое его воле.       Осознаёт, порабощённый, самостоятельно шагнувший и провалившийся вниз.       Ты — сердце этого места.       Самый драгоценный, бесценный дар, который мне позволили мельком увидеть.       

***

      Мгновения, навеки сохранённые в тумане.       — О чём ты мечтаешь, Ризли?       Ризли складывает на фальшборту руки и утыкается в них подбородком, на некоторое время прикрывая глаза, задумчивый.       — В детстве я мечтал увидеть солнце и луну. До семи я думал, что это просто сказки для малышни, а на самом деле светят облака.       Смотрит на небо — привычная, давно приевшаяся серость ваты, светлеющая и темнеющая в оттенках, разделяя дни и ночи.       — А потом я впервые увидел его. Солнце. Первый из трёх раз в жизни, когда над головой появилась желтизна, чистая, как золото в воздухе. И я заплакал, представь, мама так смеялась.       Нёвиллет молчит зазывающие, ждёт большего, слегка покачиваясь на воде неподалёку от корабля.       — А Луну никогда не видел. Знаю, что круглая, белая и не слепит глаза, как солнце. Взрослые говорили, что она как снежок, вылепленный из первого снега, и что в лунные ночи море уходит в штиль, — шаловливо, развеселённо улыбается, опуская голову вниз — к чудесному, нечеловеческому лицу. — Думаю, я мечтаю увидеть штиль.       — Красивая мечта, — произносит Нёвиллет голосом, очищенным от эха воды, прежде чем исчезнуть, напоследок махнув хвостом.       

***

      Выходит на палубу, вероятно, утром. По утрам небо особенно отливает грязным голубым, в обед отдаёт оттенком жухлой зелени, а под вечер — фиолетовыми тучами. И когда кладбище кораблей и горы трупов пробьют воду, не находя больше места на дне, ни единая капля света не притронется к их промёрзшим, обезличенным костям. Последнее тепло выветривается там — на берегу, стоит переступить порог трапа.       Поднимаясь на борт, Ризли уже знал: тепло больше не понадобится. Теплу не место на корабле, плывущему в бездну.       И руки онемеют, и кровь — остынет в упокоенном сердце.       Как только ты войдёшь в проклятые воды — не найти пути назад.       Ты можешь приплыть. Ощутить ногами устойчивую поверхность суши. Выпить ром, обнять за плечи поющую заунывно деву.       Но ты не вернёшься домой.       Твои мысли и душа навсегда останутся здесь — под всевечно пасмурным — дымовая завеса, отпечатанная над головой невзгода — небом, якорем упавшие в песок. Они будут звать, манить, тянуть влажными сморщенными пальцами, отравляя кожу солёными касаниями.       И ты придёшь, не сумевший вернуться в свой дом.       Все всегда приходят.       Ведь нет выхода из дурмана чёрной воды — нет спасения от проклятия, запятнавшего и укравшего твою душу.       Они никогда не говорят о нём вслух. Иначе обречённые — рождённые в цикле мечты о забвении — на омертвевших берегах, они не в силах жить иначе. Испуганно привязанные — дрожаще лелеющие гиблую воду потерянного на картах моря. И сами они — без метки на карте, пропасть неопознанного в уголке листа, ибо как моряки, не сумевшие сбежать от моря, так и люди, приходящие, не могут больше уйти.       Замки ржавые на скрипучих дверях — иллюзия безопасности, корчащая насмешливые рожицы отсутствием ключей. Ветра воют за окнами, продувают ноги и гасят лампы, погружая их в темноту. Он тебя заберёт, говорят маленьким приговорённым детям, как только корабль твой отплывёт, но ты должен.       Должен выйти в море.       Как и каждый из нас: выйти и остаться там. А потом сойти — провести ладонью по колючей траве, уснуть в своей влажной, холодной постели и что-то здесь оставить. Сколоти дом для будущих моряков, взрасти своих детей, своё продолжение, чтобы они — создали своих, и вернись. Снова, и снова, и снова — от деда к отцу, от отца к сыну — в непрекращающемся восхвалении своего кошмара.       Ризли знает и не боится, поставленный на ноги историями-загадками украденных Водами людей, имитирующих жизнь. Он произносит нежно:       — Нёвиллет, — а слова тонут, собираясь корявым гробиком внизу.       Самый большой страх и самая желанная встреча. Хозяин мёртвой воды. Хранитель затерянных берегов. Зловещий оберег молчаливого, прибрежного города.       Ризли ждал слишком долго, чтобы молчать.       На земле, полной ржавого цвета песка, он оставил всё, что смог дать, каждый день, каждую секунду — мыслями качаясь на раззивающих пасть волнах под крики мёртвых чаек, чтобы сказать:       — Ты так прекрасен.       И Нёвиллет — бесподобная, несправедливая красота — ласково улыбнётся, из воды протягивая руку с костлявыми, чудовищно белыми пальцами.       — Добро пожаловать назад, Ризли, — и он, обратившись в мечту о покое, улыбается в ответ, делая шаг за борт.       Тучи рассеиваются.       Море затихает, послушное чудовищной воле.       И обращается в штиль.