Ничего не значит

Нам-Гю злится, когда к нему приставляют стажёра. Он не хочет нянчиться с очередным зелёным идиотом, жертвуя нервными клетками и своим временем. Да только вот кто его спросит? Идиот, как оказывается, вовсе не зелёный. Вполне себе ярко-фиолетовый. Со смывшейся на концах дешёвой тоникой с запахом винограда, с дурацким стилем одежды, который привлекает слишком много внимания, с мерзкой электронкой вместо привычных сигарет, от которой блевать тянет, с несходящей с лица улыбкой. Су Бон раздражает одним только видом. В нем всего слишком. Нам-Гю уже готов писать заявление на увольнение, лишь бы не возиться с этим хаосом. — Почему ты ничего не делаешь? — Сквозь зубы шипит Нам-Гю, поднимая с пола тяжёлую коробку. Хочется бросить ее тут же, не пронеся и метра, ведь колени отзываются мерзкой болью. — А ты скажи мне, что делать. — Шкала раздражения Нам-Гю шкалит. Пищит громко, да так, что барабанные перепонки ещё чуть-чуть и точно лопнут. Голову разрывает изнутри противным писком. Нам-Гю держит себя в руках. Пытается. У него, вообще-то, в узких кругах репутация "истерички", потому что в отчем доме эмоции были под строгим запретом, что он с лихвой компенсировал в юношестве, срываясь на всех неугодных. И когда рядом Су Бон, хочется эту репутацию оправдать самостоятельно. — Вот. — Торжественно передает ему в руки коробку с молочкой, не забывая, отходя, легонько пнуть по ноге. Хочется сильнее, чтобы почувствовал сквозь тяжёлые зимние ботинки, но сил категорически не хватает. — Иди, расставляй. Он не делает. Он продолжает сидеть на холодном полу склада между коробок, тыча пальцами, с криво накрашенными ногтями, в экран телефона. Улыбаясь иногда чему-то своему. Кирпичное здание, которое тот всё старался восстановить с самого детства, где-то глубоко внутри Нам-Гю медленно рушится. Он закипает. Трещит по швам, лопается, разлетаясь на куски, привычное спокойствие его натуры. Ещё немного, и он обязательно взорвётся. Не сдержится. Кровь бурлит, хочется разодрать вены. Только не понимает до конца, свои, или Су Бона. Нам-Гю стоит в курилке, чиркая зажигалкой. Колёсико больно соскальзывает, сдирая тонкую кожу. Нам-Гю злится ещё сильнее. Скоро на пол полетит все, что может. Пепельница, в которую он уже бросил три окурка, телефон, лежащий на кофейном столике, чашка остывшего, успокающего, блять, чая. Нам-Гю, ещё немного, и начнет в истерике биться.(Предположительно – головой о стенку) Здание внутри теряет ещё пару кирпичиков. Руки дрожат крупно, не давая даже кружку со стола поднять, не расплекскав мутную жидкость. Он бросает попытки, понимая, что успокоения ему сегодня не видать, ни по средствам чая, ни любым другим способом. В какой-то момент смиряется с тем, что трясущиеся руки не позволят ему нормально добрать собственную дневную норму никотина, если он продолжит безрезультатно бороться с адским изобретением. Достает из кармана спички и, чиркая по коробку(что тоже выходит не с первого раза, выводя из равновесия ещё сильнее), наконец закуривает. Ему нужно купить зажигалку с кнопкой. Руки трястись не перестают вовсе. Может, все из-за стажёра? Из-за этих его волос, все так же пахнущих едко химозным виноградом? Из-за его улыбки вечной, насмешливой, глупой абсолютно? Из-за нежелания хоть как-то слушаться? Танос будто мозг царапает своими разноцветными ногтями, лак с которых бесконечно сильно хочется содрать, вырвать ногти с корнем, чтобы больше боли головной не приносил. Они слишком яркие. Он весь слишком яркий для этого серого места. Слишком яркий для этого грязного города. Слишком яркий для этого мира. Его хочется сломать. Он как те светящиеся палочки от оверпрайс чупа-чупсов у кассы, которые нужно надломить, чтобы они светились кислотными цветами. Нам-Гю такие таскает обычно, чтобы занять не только рот, но и руки после. Нам-Гю затягивает агрессивно, не выдыхая, держа дым в лёгких, отравляя едким ядом. Заделывает дыры в здании.(от этого, правда, обязательно парочка новых появится, но кого это волнует?) На плечо резко падает тяжёлая рука. Нам-Гю давится воздухом и дымом, выкашливая прокуренные легкие. Ещё немного и он обязательно выплюнет все внутренние органы. Горло дерет стая диких кошек, кашель рвется наружу. А виновник сей немой сцены стоит в проёме, удивлённо хлопая глазками. Перемалывая во рту приторную дрянь, отдаленно похожую на протеиновый батончик. Волосы растрёпанные, на кончиках пальцев осела многовековая пыль со склада. Нам-Гю хочет вцепиться в шею Су Бона, содрать татуированную кожу, расчесать в местах, где вбиты чернила, до крови, чтобы не видеть. Нам-Гю хочет, чтобы этот придурок не ходил так тихо и оповещал о своем присутствии без риска многновенной смерти апонента. Нам-Гю, в общем-то, много чего хочет. Но едва получает даже половину. Танос ведь нарочно на эмоции выводит. Питается ими. Любыми. Негативными, позитивными. Упивается пристальным внимание, целиком и полностью направленным в его сторону. Такие, как он, без внимания сразу ко дну идут. Такие, как он, всегда в центре должны быть, чтобы самим себе доказать, будто что-то значат. Нам-Гю бьёт кулаком в грудь, выпуская изо рта остатки дыма, который в момент стал душить не хуже запаха винограда, витающего в воздухе с момента прихода Су Бона. Выпрямляется, слыша тихий хруст собственного позвоночника. Колени снова жалобно скрипят. Танос встаёт рядом, дожевывая, и тянется в карман за чем-то неизвестным. — Иди работай. — Шипит, окончательно откашлявшись, Нам-Гю. — У меня перекур. — Затягивается одноразкой. Виноградной, сука. Нам-Гю их искренне ненавидит. Не понимает, не видит в них смысла. И воняют они мерзко. Химозно. Неприятно. Танос бросает упаковку от батончика на столик рядом с кружкой чая, тянется в карман за вторым. Шуршит обёрткой пару секунд и делает что-то совсем неожиданное. Что-то, чего Нам-Гю ожидал в последнюю очередь. Что уж, он совсем не ожидал. Парень протягивает батончик ему, усмехаясь: — На, ешь. А то тощий совсем, едва коробки таскаешь. Как тебя не уволили ещё? — И это действие совсем ничего не значит. Нам-Гю прекрасно понимает, что Су Бон делает это лишь для того, чтобы позлить лишний раз. И все равно принимает правила негласной игры. И все равно злится ещё сильнее, откидывая чужую руку, матерясь тихо под нос и нервно кусая губы без остановки. Он докуривает необычайно быстро, спешно покидая каморку. Оставляя Су Бона наедине со своими мыслями, запахом сигарет и облаком мерзкого виноградного дыма. И то, что этот запах въедается в мозг, выкуривает оттуда все здравые мысли(коих и без того предельно мало), тоже совсем ничего не значит.

***

Танос искренне не понимает, чем так не угодил Нам-Гю. Нам-Гю, если честно, тоже не совсем осознает, откуда в нем столь сильная ненависть к стажеру. Может, Нам-Гю просто завидует? Завидует тому, что он может самовыражаться, не боясь общественного мнения? Завидует тому, что Су Бон может проявлять эмоции не переживая о том, что подумают? Завидует тому, что Су Бону стараться не нужно, чтобы всем понравиться? Да. Определенно завидует. Только самому себе этого под дулом пистолета не признает. Он, так-то, во многом себе признаваться отказывается. Нам-Гю постоянно ищет до чего докопаться. Находит. Как оказывается, даже усилий к этому прилагать не приходится, потому что Танос все делает спустя рукава, потому что Танос работает здесь, кажется, по приколу. Танос живёт по приколу. И это раздражает. Нам-Гю докуривает уже пятую сигарету, нервно затягиваясь, пуская дым кольцами, стараясь расслабиться, наблюдая, как они медленно поднимаются к потолку, распадаются в воздухе. Не выходит. Дверь позади скрипит, оповещая о том, что одиночества Нам-Гю не видать. Тишины, как оказывается, тоже, ведь вошедший шуршит упаковкой печенья, закидывая в рот сухое, отдаленно похожее на сладость нечто. Пережевывая усердно, роняя крошки на и так засранный всем подряд пол. Су Бон будто мозг его понемногу выгрызает. Крошит зубами, проглатывая, как это долбаное просроченное печенье в его руках. В носу оседает противной резью яркий запах духов. Слишком яркий. Су Бон будто с головы до ног ими облился. Или кажется? Запах чувствуется на языке горьким привкусом, разъедает глаза неудачным сочетанием центральных и верхних нот. Дышать рядом с Таносом тяжело.(и причиной тому не только духи, но об этом мы тактично умолчим) Нам-Гю не оборачивается. Последнее, чего хочет сейчас – видеть Су Бона. А Су Бон категорически не согласен, так что встаёт рядом, щёлкая пальцами перед глазами, привлекая внимание. — Будешь? — Протягивает откусанное печенье, криво усмехаясь. И это все ещё ничего значит. — Что это? — Что-то из просрочки. — Танос, кажется, бессмертный. Во всяком случае, ведёт себя так, будто кончины ему не видать ни в этом веке, ни в последующей сотне. Лезет постоянно куда не стоит, просрочку жрет, не беспокоясь, курит электронки мерзкие. Точно бессмертный. Других причин Нам-Гю не видит. И то, что Танос продолжает предлагать ему любую свою еду, даже после миллиона отказов, даже после тысячной за короткий день грубости, совсем ничего не значит.

***

Танос затягивается последний раз, бросая электронку в карман джинсов. Оттуда же достает жвачку, на упаковке которой ровным шрифтом значится: "холодная мята". Пытается вскрыть пачку осторожно, но забивает, раздирая как выходит. Закидывает в рот сразу две пластинки и, разворачиваясь на пятках, сталкивается с Нам-Гю. Что ж, отныне они квиты, ведь парень едва не давится мятной субстанцией, опираясь рукой на плечо своего палача. В горло отдает ебучей холодной мятой, возводя неприятные ощущения в абсолют. Нам-Гю только усмехается чуть зло, скидывая чужую руку с себя и прижимаясь спиной к стенке, и достает из кармана пачку сигарет. Осталась одна. Восхитительно, блять. Су Бон разгибается наконец, глядя на безжалостного убийцу, что даже не подумал извиниться.(сам же он так никогда не делал, ну конечно) Он щелкает пальцами, заставляя Нам-Гю поднять взгляд и швыряет ему полупустую упаковку жвачки. Он ловит, сжимая в кулаке, затем бросая на кофейный столик со всем пренебрежением, что мог вложить в это действие. — Пожуй. А то от тебя воняет вечно этой мерзостью. — Шелестит Танос, тыча пальцем в сигарету, которую Нам-Гю безуспешно старается поджечь. — Иди нахуй. — Не отвлекаясь бросает он, щёлкая колёсиком ещё пару раз. Щёлкнул бы ещё несколько, да только зажигалку забирают из дрожащих рук. Он готовится возмущаться, но не успевает. Огонёк осторожно облизывает кончик сигареты, поджигая. Су Бон возвращает зажигалку владельцу. — Не благодари. — Подмигивает, отсылая воздушный поцелуй от двух пальцев, и спешно покидает комнатушку, боясь, что в него сейчас что-нибудь обязательно полетит. Нам-Гю стоит в ступоре несколько секунд, оттаивая, когда дверь резким хлопком бьёт по ушам. Это, наверное, ничего не значит. Нам-Гю уже не уверен.

***

Нам-Гю продолжает искать, на какой проеб Су Бона указать в этот раз. Раскручивает воображаемый барабан, выбивая сектор "приз". А Танос, кажется, даже некоторые уроки усваивает, откладывая в собственном мозгу на дальнюю полку, чтобы в нужный момент блеснуть знанием. И свежие продукты теперь вглубь полок пихает, выставляя вперёд те, у которых срок истекает в ближайшем будущем. И расположение фирм макарон на полках запоминает. Нам-Гю, кажется, даже злится чуть меньше. Но это ничего не значит! Здание внутри него все реже теряет кирпичи, все чаще заполняет дыры новыми, рыжыми, идеально ровными. Танос тому способствует тем, что лезет реже, тем, что надоедает теперь не так сильно. Нам-Гю хочет злиться как раньше. Так, чтобы зубы сводило от одного вида стажёра, но уже не может. Нам-Гю докуривает, собираясь покидать родную каморку.(которая буквально является самым лучшим местом на этой сраной работе) Тормозит на секунду, замечая на столике электронную сигарету, забытую вполне конкретным, совершенно очевидным Таносом. Берет в руки, вертя в тонких пальцах пару секунд. Металлический корпус обжигает приятным холодом кожу и Нам-Гю борется с желанием поднести к губам и сделать затяжку. Он всё ещё ненавидит их запах. Все ещё является самым ярым противником электронок, которых вообще можно найти. Но эта особенная, почему-то. Его прерывает улыбающийся хозяин, доедающий приторный мармелад, который Нам-Гю тоже искренне ненавидит, своим появлением. — О чем задумался? — Об одном надоедливом стажёре, который не даёт мне покоя уже неделю. — Так часто обо мне думаешь, baby? Перед лицом волшебным образом материализуется рука Нам-Гю с выставленным средним пальцем. — На. — Танос откидывает руку Нам-Гю от лица, усмехаясь. Совсем не обращает внимания на то, что его вещь сейчас покоится в чужих руках. Протягивает зверски вскрытую упаковку мармелада. Су Бон не умеет открывать по разметке? Нам-Гю усмехается мысли, запускает руку в упаковку, доставая одну конфету. Он их ненавидит. Напоминает себе об этом, когда пережевывает твердый, заветрившийся мармелад, грозящий смертью немногочисленных пломб в зубах. Нам-Гю морщится, сглатывая едва пережеванную сладость и приторную слюну. — Мерзость. И то, что Танос усмехается, забирая из его рук электронку, чуть задевая его пальцы своими, ледяными, задерживаясь на несколько секунд дольше, чем следовало бы, сжимая сильнее, чем имел право себе позволить, совсем ничего не значит. И то, что от контакта током прошибает ледяную конечность тоже.

***

Танос перестает косячить вовсе и Нам-Гю уже даже не к чему прикопаться. А хочется, очень хочется. Язык чешется от прожигающих колкостей, крутящихся на самом кончике. Нам-Гю все в той же курилке, все с той же зажигалкой в дрожащих руках. Все так же безрезультатно щелкает ебучим колёсиком, едва не сдирая в кровь кожу на пальцах. Сдаётся. Остаётся проигравшим в абсолютно неравной битве с бездушной пластиковой мучительницей. И срывается. Бросает зажигалку на пол, прижимая к холодному бетону носком кроссовка, рычит, сдерживая животный крик, поднимая ногу и ударяя по пластиковому корпусу ещё раз уже пяткой. Не кричит во все горло только потому что услышат все. И покупатели, и другие работники, и сраный Су Бон, которого Нам-Гю по неясным причинам вынес как отдельный пункт. Отпинывает раздробленную на мелкие пластиковые осколки зажигалку в противоположную стену, прижимается спиной к той, что позади и медленно сползает вниз. — Так из-за зажигалки психуешь? — Слышится сверху насмешливое. У Нам-Гю уже даже сил злиться нет. Он просто закрывает лицо руками и упирается в колени, не желая лицезреть фиолетовое пятно перед глазами в такой момент. Раздражает то, насколько Су Бон непонятлив. Раздражает то, что на вещи смотрит поверхностно, сквозь пелену, не желая копнуть хоть на сантиметр глубже. Нет. Не из-за зажигалки. Нам-Гю просто слишком долго копил чувства, не давая им никакого выхода. Это стало последней каплей в старое ржавое ведро. И все потекло через край. — Хэй, ты серьезно? — Танос, кажется, только сейчас осознает, что Нам-Гю, вообще-то, не прикалывается, не шутит, не пытается разыграть. — Хочешь, свою дам? Нам-Гю не слушает. Нам-Гю просто сломан. Все это время здание, что он внутри себя старательно, по кирпичику, выстраивал, пытаясь не позволить пасть, медленно давало трещины, рассыпаясь. Сейчас рухнуло окончательно. Безвозвратно. И ломали его не снаружи. Били изнутри. Четко по трещинам. Зная, куда целить, чтобы больнее вышло. Нам-Гю сам себя добивал день за днём. Су Бон подходит ближе, садится на корточки, силясь понять, стоит ли сейчас трогать Нам-Гю. Наверное, нет. Определенно нет. Себе дороже. Но Танос почему-то делает обратное. Он не хочет себе этого объяснять. Он осторожно кладет руку на его плечо. Нам-Гю, как ошпаренный, откидывает её, вскидывая голову и зло глядя на стажёра. — Отвали, придурок. И без тебя тошно. — Су Бон миллион раз жалеет о своем решении, но руку не убирает, сжимая плечо крепче. Из вредности? На зло? Нет. Действительно желая поддержать. Нам-Гю непривычно. Су Бону тоже. У Нам-Гю такого никода не было. У Су Бона тоже. Неизвестность пугает, перемены тоже. Нам-Гю злится. Злится на себя, потому что на Су Бона уже не получается чисто физически. Не выходит. Танос молчит. Слова лишние, слова разрушат устоявшееся, и без того предельно хрупкое, равновесие. Нам-Гю не поднимает головы, волосы закрывают лицо. Он и без того нечитаем совершенно, сейчас даже его эмоций понять не выходит. Проходит почти десять минут. Танос меняет позу, потому что ноги затекают, пуская мурашки по тонкой коже. Сидит перед Нам-Гю на коленях, осторожно поглаживая по костлявому плечу. Нам-Гю противно от этой жалости. Нам-Гю противно от самого себя. Ему противно от всего мира. Прогнившего, грязного, мерзкого. Только от Таноса не противно. От Таноса, который бесил пару дней назад неимоверно. И сейчас бесит. Уже чуть меньше, ладно. — Лучше? — Работай иди. Сегодня без перекура. — Нам-Гю стыдно, что он позволил кому-то увидеть себя в подобном состоянии. Нам-Гю стыдно, что он позволил себе проявить эмоции здесь. Нам-Гю зол, что это увидел именно Су Бон. А он улыбается, не меняя положения, только руку осторожно перемещая на чужой затылок. Нам-Гю поднимает голову непонимающе. Су Бон непредсказуем. Его невозможно предугадать. И у Нам-Гю снова не выходит. Он целует. Осторожно, медленно, не наседая, давая возможность отстраниться, оттолкнуть. Он даже думает над тем, чтобы извиниться перед остолбеневшим в момент Нам-Гю, но, глядя в его до смешного удивлённые глаза, только усмехается, решая, что это будет лишним. Нужно ведь держать образ. Нам-Гю не понимает, что творит Танос. Не понимает, что творит он сам, когда дрожащими руками обхватывает чужие щеки, отвечая на неловкий поцелуй. Он бы непременно заплакал, пачкая поцелуй горчащей солью, но слез в глазах не осталось. Смог только тихо шмыгнуть носом, жмурясь, желая согнать противное жжение. Это как тот дурацкий способ избавиться от панической атаки. Четыре вещи, которые можешь увидеть, три, которые можешь потрогать, две, запах которых можешь почувствовать и одна, которую можешь попробовать на вкус. Первые три пункта парнями тактично игнорируются. Нам-Гю хватает того, что он может видеть, трогать, чувствовать запах Таноса. Все уцелевшие силы направлены на четвертый шаг глупого способа. Нам-Гю осторожно ведёт языком по небу, собирая сладость шоколада, съеденного Су Боном пару минут назад. Приторно, невкусно. Здание внутри, что стремительно рушилось с первого года жизни, вдруг кажется полностью целым. Кажется, только кажется и Нам-Гю это прекрасно осознает. Нам-Гю почти не злится на Су Бона. А на себя с каждой секундой все сильнее. Нам-Гю хочет выть, плакать в чужое плечо, рвать на себе волосы и сгрызать ногти под корень, догрызая хрупкие кости, когда производных кожи не останется. Нам-Гю плохо, потому что Су Бон рядом. Нам-Гю станет ещё хуже, если Су Бон уйдет. Он убеждает себя в том, что хочет, чтобы Танос ушел. Он категорически сильно хочет, чтобы Танос оставался рядом. Что-то давно сломанное, неправильно сросшееся, зудящее заныло внутри, трескаясь, неприятно пульсируя в области висков, когда волосы на затылке осторожно собирают в кулак, оттягивая. Нам-Гю очень плохо, а Су Бон совсем не правильная поддержка. Нам-Гю бы психолога, да только откуда деньги? Бесплатное плечо неудавшегося репера, что киснет в грязном круглосуточном куда удобнее. Нам-Гю – разрушенное здание, а Су Бон – строитель, что взялся реставрировать нереставрируемое. Танос отстраняется, доставая из кармана рабочей жилетки пачку лимонного печенья. — Даже не из просрочки. Тебе взял. Пожуй, может лучше станет.(Вообще-то он взял печенье себе, впервые решив, будто достоин пищи, срок годности которой ещё даже не близится к концу, но Нам-Гю, пожалуй, достоин её больше.) И это так много значит.