Too sweet

I'm starvin', darlin'

      В темноте квартиры – тишина. Лишь сливающаяся с тенями фигура плетется по комнате. Полуночник скидывает на пол куртку, разминает шею и липкой от крови ладонью ведет по лицу. В гостиной раскиданы вещи, которые нет времени убирать, а на кухне уже несколько дней стоит немытая посуда. Холодильник пуст, и на плите закоптившиеся пятна от убежавшей воды. Но кто об этом узнает?       По столу с трепетным шелестом рассыпаются купюры из кармана – рядом с кем-то забытыми золотыми заколками и часами. Кто-то давно уже спит в другом доме, в мягкой кроватке и под двумя одеялами.       Вадик же в это время смывает с рук кровь.       Она, конечно, не смывается. Сотрется, разве что если натянуть на него новую кожу. Но этого делать Вадику не хочется, поэтому он привычно наблюдает, как винными разводами кровь смешивается с водой. Монотонно и естественно, как если бы вода всегда была такого цвета. Вадик включает только слабую лампочку над зеркалом, потому что разъебанный после драки глаз не готов справляться с другим освещением. Морщась, Дракон ухмыляется отражению, будто есть кому его тут увидеть, и выключает кран.       Никто не станет нудить над ухом, что надо быть осторожнее и что пора бы ему уже определиться. Определиться, как хочет жить, кому служить и ради чего. А Вадику честная стабильность тошна. Он-то сам знает, что служит только себе, даже если услуги его продаются. Волков сказал как-то, что он загонит себя в никуда. Волков много что ему говорил, на самом деле, просто Вадик выхватывал только отдельные фразы – особенно поэтичные, чтобы хоть в личный цитатник записывай. Он, признаться, так и не понял, от какого тупика Волчок его все пытался спасти. Вадик вот дорогу перед собой видел предельно ясно.       После поездки в другой город и затянувшегося дельца ему нужен освежающий душ и стакан чего-нибудь покрепче. Неделька выдалась суетливая, Вадик успел порядком забегаться. Не сказать, что сегодня ему было скучно, потому что нет детокса лучше, чем провести часовую пытку. Но неожиданная стычка после этого занимательного тет-а-тет его малость потрепала. Особенно когда он только вчера заштопался. Второй день подряд зализывает раны, неужели стареет?       За моральный ущерб нужно будет попросить Золотце накинуть ему на чай… Но это завтра.       Сейчас он с блаженством подставит лицо под душ, наплевав на больной глаз, сведет лопатки от холода по спине и напоет себе под нос заевшую в голове мелодию. Он обойдется без сложных и лишних волнений: подумаешь, пара новых ран и синяков. Видали и похуже. Видали и Сирию, и отрубленные головы, и разорванные на куски мяса тела. Видали удары ножом в живот и выстрелы в спину, после которых, кажется, даже не выживают. Вадик хвастался бы направо и налево, если бы действительно считал это серьезным. Но это издержки профессии – не более.       Только компании иногда не хватает, это правда. Полотенчико бы хоть кто подал, да жизнь слегка облегчил. Бабка Золотейшества зашила вот ему бровь – чудо, а не старуха. Имени ее Вадик не запомнил, но женщина славная, спору нет. Приятно бывает, когда тебя так обхаживают, просыпается эта избалованная привычка требовать внимания и признания.       Хотя ладно, чего врать? На деле Вадик компанейским человеком никогда не был. Несложно улыбаться, болтать под водочку и пудрить другим мозги, но сближаться… а зачем надо? Больно много у этого обратных сторон. Больно много нюансов. Откуда ему знать, в какой момент у него перед другим обязательства появляются, а в какой они просто весело мутки крутят? И ждут от него вдруг честности и верности, когда он просто отдохнуть и отвлечься хочет. Вадик раньше думал, что с вояками в Сирии таких проблем не возникнет, но и там нашлись свои моралисты.       А так ведь хорошо друг друга иногда развлекали и жизнь себе не усложняли. Облокачиваясь спиной на влажную стену, Вадик протяжно мычит при остывшем воспоминании. Смазанные моменты всплывают перед глазами неясными кадрами. Вадик никогда не думает образами, он думает ощущениями. Оттого и близость для него только физическая, а темнота только тихая, но не одинокая.       Тишина ему не нравится, хочется от нее отстраниться. Под шум душа он прикрывает глаза и руку опускает вдоль тела, чувствуя, как по лицу бежит струйка воды. Она касается губ, оставляя солоноватый привкус – это чужая кровь смывается с волос.       Вадик помнит, что у них с Волчком было вроде как негласное правило друг друга выручать. Вадик воспринимал это как игру “ты мне, я – тебе”, а Волков же всерьез верил, что нужно держаться вместе. Они дружили, пожалуй. По крайней мере вечером ели рядом, кутались в пропахшие дымом куртки, глубокомысленно молчали и осматривали друг другу раны. Олег совал ему постоянно свою порцию пайка, словно думал, что он от голода подохнуть может. Вадик не просил, но и не отказывался.       Одному было скучно, другому грустно – разве не отличный дуэт? Какое-то время они были даже на равных. Волков так точно считал, что они одинаково поломанные. Вадик и не спорил, потому что раньше ему эта мысль нравилась. Усмехаясь, он вздыхает и ладонью ведет ниже торса. Плечи его расслабленно опускаются.       Вадик уже не помнит их разговоров, споров и смыслов. Зато он до сих пор смутно ощущает прикосновение мозолистой ладони. Нарочито-медленное, терпеливо-мягкое. Это немного дразнило, но больше раздражало — всегда хотелось больше. Он подстраивается под эти воспоминания неосознанно, раздразнивает теперь сам себя и пальцами ведет по длине члена выжидающе и изучающе. Словно в чем-то сомневается, размышляет.       Бывало, что они могли скрыться в каком-нибудь укромном уголке штаба, и для Вадика всегда в этом была забавная неловкость. Для Волкова — навязанная неправильность. Одному было смешно, другому стыдно. Может, поэтому дорожки и разбежались. Вадик не видел других причин. Осуждение? А за что Волкову его осуждать? Он деньги зарабатывал, а деньги, как известно, и испачканными на кассе принимают. Если в то время Волков так старался быть лучше и его хотел втянуть, то Вадик мог лишь удачи ему пожелать. Посмотрел бы он на него сейчас.       Да и к тому же он хотел кого-то менее мягкого. Забота это, конечно, дело хорошее, но разве что от бурятской бабушки, к которой приедешь на праздники. А здесь дело тонкое, тут надо кого-нибудь поупрямее, чтобы эмоций побольше и воспоминаний поярче. Втягивая живот при медленных, испытывающих движениях собственной руки, Вадик хмурится и склоняет голову набок, пока в голове всплывает другое ощущение.       Оно вторгается нагло, как и все собственнические прикосновения, следы от которых остаются у Вадика на теле царапинами. Всегда требовательно и одновременно снисходительно скользят по нему тонкие пальчики, и Вадик иногда даже млеет под изящными, но цепкими ладонями. Он кусает сухие губы, пока думает о том, как жадно за него хватаются чужие руки и как под ним суровое Золотце тает. Из образов у него в голове четко собирается разве что порозовевшее от удовольствия лицо, окруженное рассыпавшимися черными кудрями. Взгляд затуманен, и в глазах лишь нетерпение. Этот образ Вадик воспринимает как личное достижение.       Картинка перед глазами вызывает хриплый гортанный стон, и вместе с ним Вадик откидывает голову. Он ускоряет движения руки постепенно, вспоминая знакомый темп, с которым Золотейшество его доводит, когда хочет поиграться. Когда сидит у него на коленках и ухмыляется ему в губы вместо поцелуя. Указательным пальцем Вадик щекочет себе головку, сводит при этом брови и напрягает пресс, как если бы на него ложилась игриво гуляющая по телу ладонь. Пальцами он чувствует напряженную твердость возбужденного органа и предвкушающе прикрывает глаза.       Золотко может обласкать его целиком, присвоить себе полностью, когда в настроении, или же отвернуть от Вадика голову и отпихнуть, когда в неистовстве. Они вроде как оказывают друг другу взаимную услугу, только и всего. В их сугубо деловых отношениях Алтан всегда решает, что можно, а что нельзя – хочет быть значительнее, хочет над Драконом безоговорочной власти. Его в Вадике все устраивает, кроме, разве что, отсутствующей субординации. Вадика же нередко заводят перепады его настроения. Ему нравится забавляться с этой подчеркнутой недосягаемостью и смотреть, как она в его руках растворяется.       Но в такие вечера, когда накатывает меланхолия, Вадик хочет надеяться, что и он плотно засел у Золотейшества в голове. Хочется подтверждения. Может, тот тоже трогает себя с мыслью о нем, когда строптиво отказывается общаться и упорно отвергает. Делает вид, что они всегда играют в начальника-подчиненного. А потом решает, под каким бы предлогом явиться к подчиненному в квартиру и какую бы вещицу забыть, чтобы вернуться. Среди этих забытых безделушек нет ничего лучше его гордости, оставленной вместе с заколками на столе, где Вадик его и разложил при последней встрече.       Вадику его представлять приятно. Он своих желаний не отрицает, в отличие от некоторых упрямых золотых принцев. Лишь чувствует напряжение внизу живота и дышит чаще, когда под шум воды вспоминает впечатавшиеся под кожу прикосновения. Когда-нибудь да забудет – никто ведь не вечен. Но пока от этих воспоминаний горячо и сладко, и они перекрывают усталость рабочей недели. И Вадик кончает не со звуком собственного стона в ушах, а с многообещающим отголоском чужого.       Эта истома особенно обволакивает, потому что он знает: когда завтра пойдет просить доплату за хорошую работу, Золотце перед ним обязательно снова растает.