Больше не страшно

      Огни дрожат в наполненной до краёв сакадзуки, пока Софи вежливо улыбается, сплошь окружённая мужчинами в чёрных костюмах. На ней свежее обтягивающее ципао цвета пыльной розы, волосы изящно заколоты, а парфюм вдыхает в зал лёгкий сладко-горький шлейф — ничего лишнего. Её праздник не в первый раз проходит по этому сценарию, но это меньшее из зол по сравнению с тем, чем ещё приходится жертвовать, вступая в ряды японской мафии.       Давясь очередным тостом, женщина кланяется с выправкой, которую можно было бы сравнить с военной и не прогадать, ведь она верный соратник своей госпожи. Госпожи О-Рен Ишии, которой она недавно призналась в любви в приступе откровенности, и которая сегодня подарила ей самый лучший подарок на свете — и даже не тот, что сейчас ждёт внимания к себе в её кабинете, а тот, что до сих пор остался на губах.        Фаталь-сан украдкой глядит направо; рисовое вино бесцеремонно бурлит в сосудах, и она задерживает взгляд на О-Рен дольше, чем уместно. Но имеет ли это важность, если утром Софи прижималась щекой к безупречно уложенным, иссиня-чёрным волосам?       Краем глаза Софи замечает, как шелохнулся ворот кремового кимоно и как аккуратный профиль чуть дёрнулся в полуулыбке. Конечно, О-Рен видит. Она всегда всё видит.        Софи подозревает, что к концу вечера у неё будет в два раза больше морщин, чем уже есть, в её-то возрасте — от того, как долго ей приходится держать лицо, подыгрывая настроению в зале. Ей ужасно хочется плюнуть на всё, и, следуя порыву, вскочить с колен, увезти О-Рен куда-то в плотную темень сумерек и просто молчать с ней. Дышать глубоко и снова касаться её прохладной, словно мраморной кожи, которая, кажется, стала теплее, когда подымалась заря.       Её тошнит не от вина, а от обрывков пьяных фраз. Она и без громких слов знает, какая она молодец и сколько на ней держится.       «За нашу мадемуазель!» — как привычно. Фаталь забавляет это прозвище, учитывая то, что она выросла на юге Японии, в Кумамото. О её происхождении не забывают, да и сложно забыть.       Чёрт.       Софи терпелива и наступает себе на горло, обворожительно смеясь до последнего взмывания бокалов в воздух. Софи никогда не подводит свою госпожу. Софи выдыхает, только когда проваливается в сон...       ...Софи едва не сталкивается с О-Рен, в секунду возникшей из-за поворота красного коридора. Она цепенеет, почти молитвенно прошептав «О-Рен-сама...» Всё уже стихло, и она слышит не только удары сердца, но и свой пульс, который бьётся под чужими бледными пальцами. Желание выйти покурить вмиг стирается само собой.       Колёса "Мерседеса" цвета ночи летят над асфальтом, а неоновые огни мелькают в окне, растворяясь в темноте и сменяясь долгой трассой. Софи знает эти места как свои пять пальцев, но сегодня она ощущает дорогу к дому О-Рен иначе. Они сидят на заднем сидении. Так близко и до неприличия ново для Фаталь, которая обычно исполняет роль водителя.       Софи слегка ёрзает и незаметно прикусывает губу. О-Рен собрана, как всегда. Руки лежат на коленях, а взгляд устремлён прямо. Софи хочется что-то сказать, но она не нарушает это молчание, которое отнюдь не угнетает. Не сейчас.       Сигнализация издаёт тонкий писк, и ворота впускают их во двор. Молодой мужчина в костюме кланяется, и О-Рен кивком освобождает его, подарив спокойную ночь и личное время. «Обожаю праздники» — думает Микки, улыбаясь вслед удаляющимся по каменной тропе фигурам.        О-Рен, по обыкновению, не включает верхний свет, а лишь зажигает светильник, который чем-то смахивает на уличный фонарь. Красный лак на ногтях здесь кажется кричащим; Софи невольно поджимает пальцы ног, едва сняв босоножки у входа, и следует за белыми таби О-Рен, которые мягкой поступью ведут её вглубь дома.             Софи стала первой и единственной, кого О-Рен впустила в своё пространство. Даже Гого всегда верно ждала её у порога. С первого дня здесь Софи была невесомой. Всю её разговорчивость и громкость сметало, как ветер сметает с земли упавшие листья. Бывало, они обсуждали стратегии до рассвета, но она говорила тихо, не задавала лишних вопросов; не пыталась хозяйничать, хоть и мечтала приготовить для О-Рен завтрак или хотя бы заварить чай или кофе. На деревянный пол наступала так, будто парила. Где-то на подкорке теплилось едва различимое: не нарушай этот тихий ритм.       — Переодевайся. Это красиво, но выглядит как тиски. Ты не дышишь.       Софи охотно сбрасывает ципао, будто броню. Достаёт заострённые заколки из пучка — волосы падают на плечи, и Фаталь только сейчас понимает, как к концу дня ноют её шея и затылок. Шёлк черной юкаты обволакивает усталое тело, и Софи уютно поёживается. О-Рен переодевается поодаль, и глаза Софи выхватывают из тусклого света замысловатую роспись на изгибах её спины.        Разум окончательно проясняется от дурмана саке, и Софи ощущает то, что происходит, слишком отчётливо. Каждое мелкое движение О-Рен, сидящей на расстоянии вытянутой руки, шорох ткани, то, как ложится зелёный порошок в пиалу и даже то, насколько горяча вода в чайнике.       Поймав испытующий взгляд чёрных глаз на себе, Софи мгновенно уводит собственный куда-то в сторону подноса на полу.       — Мне жаль. Я тогда вела себя как идиотка. — Не было и дня, когда Софи не проклинала себя за то, как впопыхах вылетела из кабинета О-Рен после своего же признания пару месяцев назад. Как школьница! Да какая школьница — та же Гого, узнав это, окатила бы её взглядом, полным презрения. — Я.. испугалась.        — Больше не страшно?       — Больше нет, госпожа, — Софи говорит так тихо, что едва узнаёт свой голос.       — Утром ты обнимала меня так, будто это последние минуты жизни. Перестань это говорить.       — О-Рен-са… О-Рен?       О-Рен молча орудует тясеном.       Дом О-Рен Ишии окружён энгавой с трёх сторон, одна из которых выходит на небольшой задний двор — именно здесь, по их негласной традиции, они устраиваются рядом, и пар из пиал поднимается клубеньками к небесной мгле, особенно выразительно рассеиваясь в лучах каменного фонаря. Вечер августа тянется густо, насыщенно, пригоняя ветер, пропитанный нотками осени. Шелест бамбука и невнятный плеск воды робко бросают на кожу мурашки, словно убаюкивая. Азалии подстрижены не так безукоризненно, как в традиционном саду у главного входа. Софи всегда думает, что в этом есть особое очарование.       — Останься.       Софи покорно опускает веки и делает глоток остывающей маття.       Шторы-панели в спальне ещё не опущены; луна вырисовывает контуры комнаты сиреневатым светом, который вскоре тает в приглушённом тепле ночника. Покинув ванную, Софи заходит в спальню вслед за хозяйкой дома после того, как та неспешно раздвигает сёдзи. Женщины ложатся на соседние футоны, поначалу даже не соприкасаясь.       — Вы — единственное хорошее, что было сегодня... Не только сегодня. И я всё меньше ненавижу свой День Рождения, — Софи поворачивается лицом к Ишии, и ладони тянутся навстречу.       Когда их губы снова смыкаются, одеяла уже сбиты, а пальцы О-Рен ложатся на затылок Софи. Они целуются долго, осторожно, иногда прерываясь и вглядываясь друг в друга, чтобы убедиться: то, что было утром — не сон. Те самые слова Софи, сорвавшиеся с её уст совершенно внезапно, тоже прозвучали на самом деле. То, что они чувствуют, настоящее.       Софи подаётся вперёд и тут же замедляется. В это мгновение перед ней О-Рен, именно О-Рен, а не госпожа Ишии: с неприкрыто скачущим дыханием, без холодной ухмылки и с такой уязвимостью в глазах, что хочется броситься к ней и оградить от всего, что с ней случилось — маленькой, раненой, девятилетней.       О-Рен мысленно признает, что вконец выдала себя. Но тело, истосковавшееся по ласке, само тянется к теплу, её запаху и мягкости рук. Она замирает и проводит ладонью по виску Софи, которая смотрит на неё с таким трепетом, что сердце резко ускоряется.       Брюнетка припадает губами к шее О-Рен как бы вопросительно. Та позволяет, не отстраняясь. О-Рен уже позволила себе впустить Софи, без оговорок, без малодушного «а что если». Жизнь может оборваться когда угодно, а она устала мёрзнуть.       Софи распускает пояс её юкаты, и, склонив голову, ритуально целует татуировку змеи на солнечном сплетении О-Рен, а затем скользит ниже; особенно долго она останавливается на её ступнях, нетвёрдо прижимаясь губами, как к чему-то хрупкому и бесконечно драгоценному. О-Рен отзывается на каждое касание, мелко вздрагивая. С детства её трогали во время учений, боя, чтобы убить или покалечить. А сейчас её держат так бережно, как держат китайский фарфор. В груди начинает щемить, но не болезненно, а согревая.       Софи устраивается между бёдер О-Рен, и тогда в стенах комнаты звенит едва слышное «Софи...». Она ласкает её инстинктивно, внимая каждому вздоху, иногда снова ищет взгляд — не как одобрение, а как подтверждение, что О-Рен здесь, с ней.       Тонкие пальцы приподнимают Софи за подбородок, и она садится на колени, скользя руками по чужой талии. О-Рен не даёт ей довести себя до конца так скоро, но впечатывается в неё всем телом и вовлекает в поцелуй, пробуя её на вкус снова, более голодно, влажно.       Они двигаются, как языки пламени, не считая того, что отбрасывают тень. Хаотично-медленно, переплетаясь, и в этом всё невысказанное, накопившееся:       «Люблю, безмерно уважаю и умру за Вас».       «Не уходи. Я доверяю тебе. Ты — единственная, кто меня видит».       Их бёдра вдавлены друг в друга настолько сильно, будто обе близки к тому, чтобы выпрыгнуть из собственной кожи.       О-Рен стонет негромко, хрипловато, чуть выгнувшись, полуприкрыв веки — даже сейчас её не покидает привычка цепляться за самообладание. Софи следует за ней, но не сразу; сознание даёт волю плоти, отбрасывая внутренний запрет на несдержанность в этих стенах, и из её груди многократно вырывается крик.       Софи падает на футон, жмурится: перед глазами всё плывёт. Тело липкое, разгорячённое, и не у неё одной. О-Рен вдруг притягивает Софи к себе, словно опасаясь, что она исчезнет. Комната вновь покрывается тишиной, нарушаемой лишь сбитым дыханием. Тишина сейчас — единственное верное слово.       О-Рен отдаётся сну, не зажигая благовоний, быстро и удивительно глубоко. Спустя время дом погружается в полутьму: Софи щёлкает выключателем ночника, утыкается носом в её макушку и не встречает ни капли сопротивления.       Ей не спится. В голове блуждает ворох мыслей, и все сводятся к одной.       О-Рен была написана оттенками растительной бумаги, сосны и утренней росы, но однажды по холсту силком прошлась кисть, испачканная в крови и стали.       Прислушавшись к тихому сопению, Софи беззвучно смеётся от переполняющей её нежности; ей трудно поверить, что О-Рен Ишии, чьё имя в их миру произносят со страхом и благоговением, засыпает рядом с ней так безоружно. В какой-то момент дыхание спящей срывается на короткий всхлип, и Софи, словно укрывая, льнёт к ней ближе. Она гладит непокрытую кожу О-Рен кончиками пальцев, безмолвно обещая беречь её, ту, которая доверилась.       В горле щекочет, а из глаз бегут непослушные струйки. Софи дрожит в попытке не встревожить воздух и вдруг чувствует, как уже ладонь О-Рен утешающе касается её под одеялом. Внутри всё резко сжимается — даже во сне? вот так? — и неожиданно отпускает вместе с неровным выдохом.       Солнце подкрадывается незаметно, пробиваясь и обнажая разноцветные узоры на спине О-Рен и россыпь её веснушек; Софи неотрывно любуется этой картиной, пока её не забирает Морфей. Дремать ей удаётся недолго, ведь, будучи правой рукой кумитё, Софи привыкла быть на ногах с самой рани, и часы внутри себя не переубедить, даже если эта самая кумитё лежит на соседнем футоне.              Софи мягко освобождается из объятий и, подоткнув одеяло О-Рен, накидывает на плечи юкату. Женщина тихо ступает по прохладному полу, направляясь к крыльцу, навстречу утру. Фаталь не доходит до дверей — вместо этого она несмело поворачивает на кухню. Осмотревшись, Софи ставит на плиту воду для риса и шумит сильнее, чем хотела.       О-Рен уже не спит, но и не торопится вставать. Услышав хлопотание за стенкой, она лишь щурится, улыбается в подушку и кладёт руку на место, все ещё нагретое Софи.