Мягкие гнёзда соколов

Среди зелени луга, разноцветных диких цветов, южного ветерка, жаркого знойного дня лета, Дилюк в какой-то момент слышит жалобный писк, словно пронзительный крик о помощи. В его руках плетёная корзинка – в ней целый букетик цветастых лепестков, да круглый венок из рыжих одуванчиков для отца. Детское любопытство берёт верх, он переступает босыми ногами через высокую колючую траву. Та ему по колено, врезается в нежную кожицу под коленкой, заставляет ойкать от неприятных ощущений. Дилюк помогает себе свободной ладошкой, раздвигает бойкие прутья по сторонам, старательно вглядывается в землю под ногами, лишь бы не придавить кого. Дилюк останавливает свою стопу на весу, прежде чем он бы наступил на маленький комок пуха. Птенец дышит с трудом, а его глаза-пуговки даже не успели толком открыться. Он не может оставить это маленькое беззащитное существо здесь на верную гибель. Поэтому Дилюк совсем аккуратно поднимает птенца с земли, чтобы чуть ли не дрожащими руками положить его в корзину поверх мягких полевых цветов. Их он старательно собирал для Кэйи. Его названный брат уже который день был прикован к кровати, мучался из-за нашедшей на него лихорадки, взявшейся казалось бы из ниоткуда, бредил в высокой температуре, бубнил под забитый нос на незнакомом для всех языке. Аделинда заботливо была рядом с ним большую часть времени, меняла холодные компрессы на лбу, заливала в горло жаропонижающие зелья, поила маленькими глотками, меняла пропитавшиеся потом простыни, подставляла таз, бывший для белья, когда это было необходимо. Дилюка ближе пушечного выстрела не подпускали, авось зацепит заразу на себя, а такое никому не улыбалось, его ещё лечить не хватало. Вот так он и бродил туда-сюда под дверью, чуть ли не скулящим щенком, которого не пускали на мягкие постели в ноги хозяев. В один такой момент глубоко задумавшийся Дилюк врезается в вышедшую из комнаты Аделинду. Та закрыла за собой лёгким пинком ноги двери комнаты, откуда исходили несимпатичные звуки чужой тошноты, и улыбнувшись несколько уставше – и незаметно для детских глаз, – предложила: — Может Вам набрать полевых цветов для Господина Кэйи? Думаю, ему будет приятно увидеть пожелание на выздоровление от Вас, — она улыбается на широко раскрытые засверкавшие в ту же секунду аленькие глазки. — Аделинда, ты такая умная! Спасибо большое! — он раскрывает объятия для вымотавшейся главной горничной, упирается лицом в белый передник на несколько секунд, утирает всё своё волнение об ткань, прежде чем убежать по направлению к рабочему кабинету. Отца беспокоить всегда сложно. Страшно отвлекать его от работы, когда он такой сосредоточенный и грозно серьёзный. Поэтому Дилюк долго думает, снова ходит перед дверью, но теперь уже кабинета, туда-сюда несколько минут, нерешительно поднимает кулачок рядом с дверью и опускает, повторяя действие несколько раз подряд. В итоге, он всё-таки решается и с полной грудью воздуха трижды стучит по тёмному дереву. С другой стороны слышно словно раздражённое "входите", что несомненно пугает, но Дилюк всё равно как самый смелый мальчик на свете заглядывает в кабинет заискивающим котёнком. — Отец, ты сходишь со мной за цветами для Кэйи? — он сжимает ручку двери в своих ладошках, мнётся на одном месте, тупит взгляд в пол, особенно когда Крепус молча поднимается, а его тяжёлый стул скрипит ножками по полу. Поглаживания широкой ладонью по голове приходятся неожиданно, но крайне приятно, даже если они кажутся чрезмерно сильными для его детской шеи. Папа улыбается. Вот так они оказались здесь, вот так Дилюк оказался в этой пугающей ситуации. Держал аккуратно в двух руках корзину, старался не трясти её лишний раз, и бежал босыми ногами по колючей траве к отцу под самый дальний раскидистый дуб. Крепус откладывает крайне неинтересную книгу про торговлю, смотрит на запыхавшегося сына, потом опускает взгляд в корзину поверх стеблей луговых цветов и понятливо поднимается с мягкой травы. — Ты прав, Дилюк, нам стоит его спасти, — он отряхивается от пыли, кладёт свою ладонь на плечо мальчишки, уводя его в сторону дома. Диаметрально противоположную от той, где голодный драный волк затаскивает труп увесистой хищной птицы в лесные кусты. Он никогда не расскажет об этом своему сыну, не желая ранить его детское сердце. Точно не когда Дилюк тянет его за рукав лёгкой рубахи своими зелёными от сока цветочных стеблей ручками, так и приговаривая постоянно: "быстрее, папа, скорее! А вдруг с ним что-то случится, пока мы медлим? А вдруг он не доживёт до дома?". На винокурне поднимается переполох, каких давно не было. Тут давно никто не имел дело с птенцами, редкие они здесь гости, наоборот — мётлами с виноградников приходится сгонять особенно наглых. Да и те птенцы, что попадали к ним на передержку и лечение, все до одного были либо голубиными, либо воробьиными. Дилюк был на общей суете. Бегал, немного мешался под ногами, задавал слишком много вопросов, как свойственно обычному встревоженному ребёнку. Он крутится вокруг папы, но уже молча, заглядывает под чужую руку, которая без лишней доли старательности выводит кривые буквы на белой бумаге. Обычно почерк у отца гораздо аккуратнее и привлекательнее, не так сильно наклонён. Дилюк прекрасно знал об этом, он видел взрослые серьёзные бумажки, ведь у самого неумелой правой рукой выходят лишь неразличимые кривые каракули. Но сейчас он даже не уходит в свой кабинет – пишет прям на столе в столовой, – даже не кладёт письмо в конверт, а просто складывает бумажку вчетверо и отдаёт гонцу со словами: — Передай Драффу, он знает кому отдать это письмо. "Рассвет" погружается в молчаливое напряжение, вроде вот все занимаются своими делами: Аделинда старательно пытается уложить беспокойного из-за общей обстановки больного Кэйю обратно в кровать; Эльзер занимается документами вместе с Крепусом; Анина – одна из горничных – сидит рядом с корзинкой, ловит иногда спотыкающегося на ровном месте от волнения Дилюка, который нарезает круги вокруг большого стола в гостиной, но какая же стоит тишина. Каждые три минуты он проверяет тяжёлое дыхание маленького пушного шарика, чтобы потом снова бесконечно не останавливаться вокруг стола, сжимая цветочки для Кэйи – не хочет выпускать. Из рук их вытягивает вовремя подошедшая Аделинда и сажает его за стол, чтобы наконец перестал развивать на половых досках паркета колею. — Я предлагаю Вам написать письмо господину Кэйе. Ему будет приятно, а Вы отвлечетесь от плохих мыслей, — шепчет ему на ухо успокаивающе главная горничная. Анина приносит ему бумагу по поручению Аделинды, но вместо пера и чернильницы из кармана рабочего платья она достаёт связку цветных мелков. — Думаю, господину Кэйе рисунок понравится больше, всё-таки он болеет, — неловко предполагает она, и Дилюк слишком активно кивает в подтверждении, загоревшимся ребёнком сосредотачивается на рисунке. Занятие поглощает его полностью, отвлекает от тревожного состояния. Кэйе хочется сделать приятно не меньше, чем спасти жизнь тому цыплёнку в корзинке. И Дилюк действительно был готов приложить для этого все свои старания. Особенно, когда отец отреагировал не менее серьёзно! Значит, Дилюк должен выложиться на максимум. Ближайшие полчаса натянутое чрезмерно сильно мнимое спокойствие сохраняется с тихим скрипом цветных мелков по бумаге и коротким посланием на обратной стороне: "Кэйа, мы с папой нашли маленького цыплёнка, но тебе нужно отдыхать, поэтому я тебе его потом покажу! Выздоравливай!". Он пишет это короткое письмо левой рукой, когда постарался правой, ошибся во втором слове и понял, что пишет неразборчиво. Поэтому зачеркнул всё слишком импульсивно – начал заново. Дилюк отдаёт рисунок и цветы – отложенные ранее на стол подальше – обратно Аделинде, а через считанные секунды открываются нараспашку двери особняка. Через порог внутрь, опираясь левой рукой на трость, проходит старик серьёзных годов, спина его гнётся к земле от тяжести, но тот упрямо трясущимися плечами держит её ровной. Однако, самое привлекающее внимание в гордо вытянутом старике – это статная птица на плече. Она выглядит такой же выцветшей, как и сам старик, словно если взлетит, то тут же вернётся камнем на землю. Но будто читая детский страх в алых глазах, птица сверкает своим грозным чёрным оком, переминается на месте когтистыми лапами по чужому плечу, секунда – и она устремится ему страшными когтями на лицо. Дилюк хватает штанину подошедшего отца, не позволяя себе полностью спрятаться за него. — Добрый вечер, Карлман, проходите, — Крепус протягивает ладонь для рукопожатия, и ей отвечает сморщенная сухая. Одна из горничных старается подобраться, чтобы снять с гостя чёрный тяжёлый плащ, но Крепус останавливает её и приглашает гостя пройти дальше в главный холл. Дилюк ограничивается молчаливым кивком в знак приветствия, на него не особо обращают внимание. Он думает, что отец скорее всего в любом случае будет недоволен таким невежеством со стороны сына. Но вопреки ожиданиям, Крепус поднимает его на руки, подбадривающе похлопывая по спине. Дилюк оставляет свои руки кольцом вокруг шеи отца, чтобы не упасть. Чувствует себя совсем любимым, но одновременно с этим неприятно – "как маленький", и это немного заставляет его стыдиться. Дилюк поражается тому насколько смело и легко гость поднимает в руки птенца, ощупывает, крутит в разные стороны, что-то задумчиво бурчит себе под нос. А потом достаёт свободной рукой из кармана плаща бутылёк прозрачного содержимого, своими большими пальцами раздвигает маленький клюв и вливает внутрь аккуратно беспрепятственно. Это всё выглядит так профессионально, что у него почти открывается рот от изумления. А та гордая птица – которая на плече у старика – всё ещё смирно сидит, смотрит лишь несколько заинтересованно на птенца, пока её хозяин мучается с лупой из-за плохого зрения. — Повезло вам найти соколёнка, — басит он хрипом, приподнимая пушное совсем ещё неоформленное крылышко. О чём они дальше говорят с отцом, Дилюк не совсем понимает. Он лишь смотрит на птенца в корзинке поверх мягкого пледа, который и дышать спокойнее стал, и смотреть вокруг словно более осмысленно, но пока без любопытства – для этого сил в маленьком тельце все ещё не хватало. Дилюк на это слабо улыбается, довольно выдыхает волнение, что копилось в нём всё это время комком у кадыка. Он действительно рад, что они смогли спасти этого маленького цыплёнка. — Ты внимательно слушаешь, что тебе говорят? Дилюк – настоящий нашкодивший котёнок, пойманный с поличным. Он моментально отрывает взгляд от птенца, за которым с интересом наблюдал, и только кивает утвердительно, делая вид, что серьёзно слушал серьёзные вещи. Конечно же отец понял, что ему врут – Дилюку очень стыдно, – но вместо укоризненного замечания, Крепус лишь присаживается на корточки перед сыном, берёт его ладошки в свои, гладит успокаивающе. — Ты должен о нём позаботиться, справишься? — отец заглядывает ему в глаза и Дилюку хочется сказать, что он постарается, но в итоге лишь угукает в знак подтверждения – справится. Он не может позволить отцу в нём сомневаться, даже если сам очень даже. — Отлично. А теперь, Карлман, не желаете отужинать с нами? Ужин проходит несколько неловко, но только для Дилюка. Отец с Карлманом во время трапезы разделяют бутылку яблочного сидра на двоих, обсуждая детали ухода за птенцом сокола, а ещё условия проживания птицевода на винокурне. К такому Дилюк не совсем был готов, он совсем нелепо роняет вилку на пол, тушуется весь недовольный своим таким невероятным провалом перед отцом и важным гостем, но взрослые лишь смеются слегка хмельные и переходят на более светские темы для разговора. Когда Дилюк уже сонный выходит из столовой, он наблюдает за птенцом рядом с тлеющими свечами для согревания малютки, отодвигает их чутка подальше на более безопасное расстояние, даже если знает, что горничные не позволили бы себе оставить птенчика в опасности. — Вам уже пора спать, молодой господин, — говорит ему тихо на ухо мягкий женский голос. Уже достаточно поздно, солнце давно село за горизонт, с кухни слышатся сложные дискуссии взрослых, а он всё сидит сонный, следит за спокойным дыханием маленькой жизни. В темноте не видно заботливой улыбки, а Дилюк слишком мал, чтобы понимать такие серьёзные вещи, не видя и не слыша их напрямую. — Я не могу пойти спать, а вдруг он... — вздыхает он тяжело. Вдруг птенец перестанет дышать, вдруг он проснётся рано утром и узнает, что цыплёночек умер? — Не беспокойтесь, ступайте, я прослежу за ним, Вы же мне доверяете? — в тишине отдалённых разговоров двигается стул ближе к столу, ближе к свечам, рядом с ним садится Аделинда. Конечно Дилюк узнал её по нежности в голосе, по тому как она в очередной раз предлагала прикрыть его баловство перед отцом. — Ступайте, навестите господина Кэйю, только быстро, пока господин Крепус не пошёл спать. — Спокойной ночи, Аделинда, спасибо тебе большое, — он мнёт пальцы в руках слегка смущённый, когда спускается со стула. Совсем не хочется напрягать главную горничную, которая явно уставала от количества работы за день. Она лишь в очередной раз улыбается, бесконечный раз. — Спокойной ночи, господин Дилюк. Дверь в комнату Кэйи скрипучая – смазать бы её, чтобы не напрягать больного лишний раз. Его названный братишка совсем похож на подобранного цыплёнка в корзинке снизу – трясущийся в мнимом холоде, покрывшийся испариной, с болезненным цветом лица и беспокойным выражением лица. Дилюк берет его руку в свою, ему так жаль, так жаль, что он никак не может ему помочь. — Спи спокойно, Кэй, и обязательно выздоравливай! — шепчет Дилюк, поглаживая тыльную сторону ладони. Ближе нагибаться он всё же боится, больше даже из-за кармы непослушания, нежели по страху подхватить. — Адель, мне холодно... — бубнит почти неразличимо Кэйа под тремя одеялами, взгляд его еле открытого глаза совсем неосознанный. Как же Дилюк хотел согреть их двоих. Вместе с началом нового дня к предыдущим урокам прибавляется новый. Старик Карлман не стал возвращаться в Спрингвейл, а остался временным гостем – и одновременно с этим учителем – на винокурне. Теперь задача Дилюка заключалась в том, чтобы научиться обращаться, заботиться и дрессировать подобранного птенца. И поначалу было слишком тяжело. Для него – восьмилетнего ребёнка – было достаточно сложной задачей банально накормить птенца, рацион которого составляли крысы, мыши и однодневные цыплята – последних он особенно боялся видеть. Никто не наседал на него с этим делом. Негласное согласие, чтобы в первое время Дилюк был лишь наблюдателем издалека. Однако, все старались дать понимание, что вскоре ему придётся заниматься этим самостоятельно. Как Дилюк должен был это понять даже если горничные, зажимая рты, отворачивались от кровавой каши, которую с аппетитом заглатывал милый с виду комок пуха? Также Дилюк старался проводить всё своё время рядом с птенцом, ведь цыплёнку нужно привыкнуть к человеческому присутствию, и возможно он с этим слишком сильно усердствовал. Рядом с корзинкой Дилюк занимался домашним заданием от репетиторов, рисовал для Кэйи поддерживающие рисунки, читал книги, чередуя энциклопедии по уходу за хищными птицами и сказки про рыцарей. Отвлекался от наблюдения за постепенно оживающим маленьким существом только за кухонный стол и по нужде. В какой-то момент он и место трапезы постарался перенести туда, где скоро протрет дыру в насиженном стуле. “Радуйтесь, что горшок не попросил здесь поставить” — посмеялся тогда Крепус. Проблемы начались, когда пришло время занятия по фехтованию. Все сотрудники "Рассвета" знали насколько молодой господин Дилюк любил эти уроки. Знали, как сильно он хотел стать рыцарем, выполнить мечту отца, возложенные на него желания. Поэтому никто не мог ожидать, что молодой господин упрётся руками в стол, ногами в стул с твёрдым словом: "Я никуда не пойду!". Конечно, данный протест быстро был устранён банальной угрозой, что всё это будет рассказано мастеру Крепусу, но Дилюк стойко стоял на своём, пока не убедился, что за внезапно активным птенцом проследит Анина. Потом проблемы продолжились, когда птенец стал выпрыгивать из корзины, внезапно переполненный силами от хорошей кормёжки и тщательного ухода. Испуганные в первый раз горничные повскакивали со своих насиженных мест ловить и пытаться положить хрупкий комок пуха обратно в корзинку без лишних травм для него же. С этого момент началось строительство небольшого вольера для птицы – заранее. Временно соколёнок благополучно переехал в корзину гораздо побольше, с плотным ровным днищем, в которой обычно хранили всякого рода пищевые продукты. Теперь по ней резвился маленький пушистый комок, который Дилюк с особой аккуратностью каждый вечер купал, наблюдал за первыми чехликами между пуховыми просветами на маленькой головке. Следующая стадия сложностей возникла, когда Дилюк напрямую столкнулся с Карлманом, а что важнее — с его грозной птицей по имени Колман. Старый сокол невероятно пугал его. До позорного детского скрипа от страха, когда птица приближалась на миллиметр ближе к нему. А Дилюку нужно было не только позволить птице сесть на его руку, но и пережить её неожиданно большой вес, при этом не забывая дышать. Спустя две недели такого темпа жизни вольер был почти достроен местным плотником. У птенца распустились первые пёрышки, и он привык к нахождению людей рядом. А Дилюк привык к – на самом деле – совсем не страшному Колману и очень учтивому, доброму, хоть и строгому старику Карлману. Соколёнок рос на глазах. С каждым днём обретал своё насыщенное оперение молодой птицы, стал питаться полноценными трупиками своего привычного рациона без надобности в мерзкой каше, которой его кормили до. Так время медленно течёт в своём привычном проявлении. Кэйа тихонько встаёт на ноги и приходит в себя после долгой, продолжительной горячки, перетекающей из опасной в безнадёжную. Но вот он – спокойно спит уже под одним одеялом, хоть и изолированный до конца карантина. Для птенца приходит момент первого полёта. Первого и нелепого полёта. С его ладошки птенец очень неловко пикирует прямо в виноградники, сбивая собой налитую соком связку ягод и чудом не ранясь. Карлман же смеётся, когда достаёт надрывно пищащее нечто из кустов под взволнованный взгляд Дилюка. — Не беспокойся ты так, — оборачивается старик на мальчишку, поглаживая молодую птицу у себя на руках шершавой ладонью, та не противилась – привыкшая. — Всё с ней в порядке будет, конечно же она не полетит с первого раза. — Она? — вдруг понимает несостыковку Дилюк, и вопрос из него рвётся раньше, чем он успел бы о нём подумать. Карлман присвистывает. — Это девочка что ли? — он внезапно выглядит таким поражённым, что старик рядом с ним даже теряется от такого воодушевления. Обычно хозяева подобных найдёнышей были совсем не рады от факта, что им перепала в руки самка, предпочитая отказываться от птицы. А здесь столько нежности в детских невинных аленьких глазах. — Она самая. Я думаю, тебе стоит дать ей имя, — кризисный момент возможной потери давно прошёл, поэтому такой совет вполне имел место быть. Не может же птенец превращаться в гордую молодую соколицу и оставаться без имени. Дилюк впадает в глубокую задумчивость, поджимая губы и хмуря брови. Карлман думает, что он выглядит забавно и мило, как любой другой ребёнок в таком нежном возрасте. Наконец, спустя минутное молчание и одну попытку сбежать у любопытной птицы, он говорит заветное: — Лулу. Первое знакомство Кэйи и нового жителя дома проходит неплодотворно и глупо. Лулу почти всё время была рядом с Дилюком, поэтому когда Кэйа возвращается на своё законное место – тоже рядом с Дилюком – он оказывается слегка озадачен вставшим вопросом о соревновании за внимание и почётность этого места. Это было глупо – устраивать соревнование с птицей, но Кэйю это не слишком волновало. Он видите ли так долго и мучительно болел тут для того, чтобы выйти из карантинной зоны своей комнаты и увидеть это? Лулу тоже недоумевала, судя по её застывшему взгляду одного глаза на другой глаз. Их молчаливое противостояние закончилось только тогда, когда она словно вопрошая повернулась к своему хозяину: "А это ещё кто?”. Дилюк беспокоился по этому поводу. У Кэйи действительно не задались отношения с Лулу. Он постоянно пытался оттолкнуть её рукой, а она расправляла на приближение Кэйи крылья и мощно взмахивала ими в угрозе. В какой-то момент их пререкания превратились даже в словесные со стороны Альбериха и пронзительно крикливые со стороны соколицы. Характерный мальчишка и характерная птица – это было невероятное противостояние. А потом Дилюк в случайной мысли провёл своей ладонью по перьям на её голове и даже Аделинда в проходе замерла в такой интимный момент. Лулу не выглядела озлобленной от такого смелого касания и кажется даже оставалась довольной, когда растопырила перья с явным намёком в грозном взгляде сверкнувшего взгляда: “чеши”. Лулу почти не жила в вольере, кажется искренне считала его своей кроватью и то не всегда. Она оказалась достаточно ласковой для Дилюка и отстранённо спокойной для остальных, кроме Кэйи конечно же, но даже с ним она вскоре более менее смирилась. Поэтому ей позволяли слишком многое в этом доме. В один особенно солнечный летний день Лулу очень грозно пытается прожечь в спине Крепуса дыру взглядом. В этот особенно жаркий летний день Крепус не понимает, что именно ему пытается сказать птица его сына, с которой тот кажется достиг наивысшего взаимопонимания. Но когда в его кабинет влетают испуганные горничные с белыми лицами и возгласами: "молодые господа пропали!" – Рагнвиндр наконец понимает, что это было предложением отвести на место происшествия. Кто лучше чуть ли не няни с крыльями мог знать, что произошло с Дилюком Рагнвиндром и Кэйей Альберихом, верно? Но они совсем не успевают даже организовать поисковую группу, когда Дилюк с Кэйей под руку невероятно гордый заявляется на винокурню весь в грязи и копоти, с ободранными коленями и высохшими дорожками слёз по щекам и… Пиро глазом бога в руке. В тот вечер вся винокурня гуляет в хмельном празднике, даже Крепус позволяет себе расслабиться. Факт, что несколькими часами ранее всячески он отчитывал сына за такие опасные приключения, в которые он ещё и Кэйю втянул на правах того, от кого не отлипал ни на минуту, очень быстро забывается. Зато время, когда их очень грозно уложили по кроватям несправедливо не отличалось от остальных дней, а ведь это и праздник Дилюка тоже! В первую очередь его праздник! Он очень недоволен тем насколько рано ему приходится облачиться в пижамы под нежным, но строгим взглядом Аделинды. Ещё и Альбериха отвели в его собственную комнату и не дали Дилюку даже возможности ослушаться родителя и устроить ночёвку, где они не уснули бы до утра за разговорами. “Кэйа казался грустным…” — младший Рагнвиндр смотрит в потолок неотрывно в свой бессонный протест, крутит мысли по голове слишком сосредоточенно и не сразу замечает как потолок заменяет знакомый глаз его милой Лулу. Кажется, её забыли загнать в вольер на ночь в разгар праздника, а главная горничная перед уходом неплотно закрыла окна, поэтому теперь соколица была здесь, переводя свой любопытный взгляд на сверкающую стекляшку. — Это глаз бога! — шепчущим восклицанием объясняет Дилюк, когда приподнимается на кровати, беря в ладошки пиро стекляшку. — Представляешь? Мой собственный глаз бога! Ай, не клюйся! Лулу отчаянно тычет клювом стекляшку, попадая при этом пару раз мимо по его пальцам. Дилюк оказывается достаточно смелым, чтобы схватить её, словно игрушку, в две руки и поднять над собой, сваливаясь обратно на подушки. — Скоро я стану капитаном Ордо Фавониус, а ты будешь моей преданной помощницей! — довольно улыбается Рагнвиндр, опускает аккуратно Лулу рядом с собой прям на подушки и заглядывает в её глаз-пуговку. — Будешь же? Он принимает за утвердительный ответ податливость, когда тянется почесать шею под перьями у расслабившейся соколицы, которая устраивается на подушке поудобнее, словно курочка наседка. Когда он впервые надевает на себя форму капитана кавалерии Ордо Фавониус, Лулу считает себя обязанной оставить на плече зацепки когтями. Кажется, он должен быть благодарен, что это всего лишь небольшая деформация, а не полноценные дырки, что от таких-то когтей выглядит наиболее реальным последствием. — Ну что, готов, капитан Дилюк Рагнвиндр? — звучит хитрый тон со стороны дверного прохода, и Дилюку не нужно даже поворачивать голову, чтобы увидеть там Кэйю – его прямого подопечного. — Волнуюсь, — делится Рагнвиндр под тихий смешок, присаживаясь на банкетку перед зеркалом. Альберих немного играет с Лулу в перетягивание каната за гребень для волос, прежде чем птица недовольно устраивается у Дилюка на коленях – абсолютно белых брюках, что вообще не практично для рыцаря даже в теории. У Альбериха, кажется, кровоточит палец, и это совсем неудивительно после его взаимодействия с наглой – на его же скромный взгляд – соколицей, ведь пару днями ранее он лишился клока волос из-за когтистого нападения на синюю макушку. — Дилюк, ты же знаешь, что я… Ай! — в удобный момент Лулу цепляет клювом бедро Кэйи, который подошёл неаккуратно близко. — Мы… Мы будем рядом с тобой. Рагнвиндр смотрит на отражение Кэйи в зеркале, как его смуглые пальцы возятся между алыми прядями, как гребень в его руках проходится между привычными утренними колтунами удивительно безболезненно, а его красивое сосредоточенное лицо…Дилюк слегка тушуется со своих мыслей, ловя словно осуждающий взгляд с колен от Лулу. — Твоя капризная птица иногда бывает даже полезной, — делится с ним до жути уставший Альберих, который сваливается на банкетку в его кабинете как только входит в него. Сегодня был до ужаса сложный день с неудачной зачисткой лагеря, где в ловушке оказались несколько раненых искателей приключений, а под командованием Дилюка был даже не его кавалерийский отряд. Его ребята, в отличие от этих, признавали его способности, поэтому слушались беспрекословно, поскольку успели на своей шкуре познать гнев Рагнвиндра. Но этот отряд был неуправляем в своей наглости и предвзятости к его персоне, поэтому сделав всё по своему, чуть ли не каждый вышел с повреждениями разной степени тяжести. — Это последнее за сегодня, прости, пожалуйста, — шепчет Дилюк рядом с раскрытым окном, вкладывает в лапу соколицы письмо для отца с положением, что их сегодня не стоит ждать дома. Для почтового голубя было слишком поздно и небезопасно, а послание не было срочным, поэтому ему приходилось в который раз за день перенапрягать Лулу. Птица получает порцию ласки в виде аккуратного поглаживания по макушке, прежде чем Рагнвиндр закрывает за ней окно. Он должен будет вознаградить её как следует, ведь сегодня соколица весь день выполняла роль почтового голубя, поскольку так было гораздо быстрее и легче, чем дожидаться специализированную птицу из голубятни. Тогда счёт шёл на минуты. И всё из-за чрезмерной упёртости рядовых рыцарей. Варка обещал применить к ним соответствующее наказание, но Дилюк всё равно был обеспокоен сегодняшним случаем – семя сомнения, доля волнения за Кэйю, являющимся “мозгом” в их команде. Как? Как этот острый ум могли поставить под сомнение, когда это общеизвестный факт? “Мне не нужна такая слава”, — сказал Альберих, когда все говорили лишь о таланте Дилюка. Да, пожалуй, без Кэйи и Лулу он бы не был здесь. — Конечно, Лулу нам сильно помогла сегодня, — Рагнвиндр присаживается на край банкетки, Кэйа заинтересованно переводит на него взгляд единственного глаза мягкости рассветного неба – уставший, да и Дилюк сам такой же. Рагнвиндр сжимает в руках те непозволительно малые куски ткани обтянутой поверхности, прежде чем в абсолютной тишине наклониться и прислониться своими сухими губами к искусанным. Простое короткое касание, но Альберих застывает под ним в недоумении, невероятно красивый. Отца редко когда не бывает дома, а помимо него существовал ещё весь рабочий персонал винокурни, что урвать минуты уединения было возможностью на грани реальности. Сейчас была как раз такая ситуация – глоток свежего воздуха в свободе касаний, когда они пробуют что-то новое. У них завтра выходной, то есть можно было валяться в кровати до обеда, дак ещё и в объятиях, поскольку Аделинда не будет их беспокоить. Дилюк знал, что она подозревала их в близости и старалась не беспокоить их лишний раз, за что Рагнвиндр был ей безмерно благодарен. Отец был в командировке, прихватив с собой Эльзера. Все работники разбрелись по домам к семьям, и сейчас в особняке оставались лишь единицы и вечность в виде главной горничной. Кэйа, невероятно раскрытый на белых простынях в контрасте карамели кожи, до ужаса горячий и соблазнительный кусок пирога. Дилюк прижимается губами куда-то в сплетение шеи с ключицами, где пытается найти любимую родинку вслепую, руки очерчивают линию проступающей талии. Процесс течёт дальше, руки спускаются ниже. Первый возбужденный вздох, первый стон, первый чмок, грязный поцелуй, болезненный толчок… Прерывает стук по стеклу. Они единым целым организмом дёргаются в испуге. Альберих болезненно шипит, поскольку чужой член немного разрывает его и это положение не поощряет к таким резким движениям. Он откидывается на простыни, когда они с ужасом осознают, что абсолютно голыми и смущёнными подростками их застала чуть ли не осуждающим взглядом Лулу по ту сторону окна. Дилюк наспех одевается, чтобы впустить в комнату замерзшую птицу. Кэйа не впечатлён, он чувствует себя в момент раздражённым. — Ты как из вольера умудрилась сбежать? Альберих понимает – Рагнвиндр на сегодня потерян, что вырывает из него слишком обиженный фырк, он поворачивается спиной к Дилюку и нахмуренным лицом к стене. Настрой всё равно уже испорчен, а Рагнвиндр снова слишком много внимания будет уделять птице, которая недавно принесла Кэйе на подоконник дохлую мышь – все оттенки дикого ужаса. Вместо его ожиданий, Дилюк заглядывает ему в надутое лицо вместе с птицей на голой руке. И как ему только не больно? — Подожди минутку, — он оставляет между хмурыми бровями поцелуй на смуглой коже, и дальше приходится наблюдать нелепейшую сцену того, как Рагнвиндр с усердием старается угодить Лулу в попытках устроить ей удобное место сна на кресле, которое ещё и отворачивает под конец. Это неловко и даже беспринципно заниматься таким в одной комнате с птицей, но у них и так было мало времени друг на друга, поэтому жаловаться не приходилось – лишь смириться. Всё равно посреди ночи Альберих проснётся из-за того насколько его тело перегрелось рядом с такой печкой, как Дилюк, только чтобы обнаружить Лулу, занимавшую большую часть двуспальной кровати. Дилюк понимает, что сегодня – да и вчера тоже – не позаботился о Лулу как следует. Если честно, то ему было слишком не до этого, что никак не могло оправдать его, поэтому уставший Рагнвиндр приходил в смятение. Со смерти отца прошёл день. За этот день и ночь он лишился ещё и Кэйи. То есть – всего. У него всё ещё оставалась Аделинда, но он не мог подвергнуть опасности и её, как сделал это с Альберихом, которому сейчас начертил в письме две короткие строчки: “Не ищи меня, не следуй за мной. Береги Аделинду.” Дать наставление, совет и просьбу, чтобы он и себя берёг было слишком для него в двух положениях: Дилюк чуть не убил Кэйю, и он всё ещё был в ярости от произошедшее, не говоря уже про огромное чувство горя, которое даже не успело захватить его разум полным осознанием ситуации. Он отдаёт это гадкое короткое письмо Лулу, ведь он больше не может доверять почтовым голубям на уровне паранойи, да и не слишком хочет, когда Кэйа вряд ли отреагирует на него, закрывшись где-нибудь в комнатах Мондштадта – зализывать нанесённые раны. Рагнвиндр собирается уйти в ночь, оставив после себя лишь ёмкую записку для Аделинды. Он физически не выдержал бы встречи с ней, чтобы попрощаться, возможно, в последний раз. Ведь он не мог гарантировать, что вернётся домой в порядке… Что вообще вернётся. Одна из просьб на бумаге гласила: “позаботься о Лулу, пожалуйста”. Поэтому он и отослал её – уйти в одиночку, без сожалений. Но не учёл, что она вернётся гораздо раньше, чем Дилюк мог рассчитывать. Она смотрела на него своей всепонимающей пуговицей глаза из темноты вольера – необычно послушная и тихая для своего привычного поведения. — Ты же меня не бросишь? — его голос совсем глупо ломается в нитке напряжения. Дилюк снова чувствует себя маленьким одиноким мальчишкой, когда Кэйи ещё не было в их доме, а его отец пропадал в очередных командировках. Но ведь Лулу рядом, он может положить на неё свою щеку, не надавливая слишком сильно. Это не поможет Рагнвидру расслабиться в теле, но явно сделает легче, когда соколица вытянет голову ему навстречу. “Не брошу”, — слышал Дилюк того, чего не было, ведь Лулу – всё невероятно дорогое и близкое, что у него осталось. Ветреный Мондштадт проводил их в путь холодными ветрами, гавань контрактов встретила запахом море, а Сумеру — влажными джунглями и слишком жарким солнцем пустыни, которое резким контрастом сменилось отблесками от водоёмов Фонтейна. В конце концов, они добрались до холодных бурь неприветливой Снежной. Люди здесь выглядели менее счастливыми, но отличались от других только чуть более румяным от холода лицом. Он слегка задержался по пути, обнюхивая следы небольших групп фатуйцев, прежде чем напрямую вторгаться в логово, полное опасностей, поэтому Снежная встретила его холодным октябрём. Дилюк прибыл туда аккурат в начало холодов и первые сугробы, отчего с непривычки сваливался с жаром после почти каждой вылазки. Он оказался достаточно болезненным и совсем не крепким без своего глаза бога, который он оставил в Ордо Фавониус, полагаясь лишь на темноту порчи. И вот к чему это привело – он замерзал. В достаточно дешёвом хостеле были слишком тонкие одеяла для такого холода, и Дилюк мог пытаться согреться только попыткой сжаться до позы эмбриона. Держа в дрожащих ладонях свои колени, в сгорбленности спины Рагнвиндр чуствовал себя уязвимым и жалким, а горячка не способствовала здравому мышлению. В голову лезли закопанные под праведным гневом мысли, где он позволял себе быть жалким маленьким мальчиком, ровно до момента, пока к его спине не прижимается тёплое тело поменьше. Он позволяет себе побыть слабым. Дилюк становится таким каждый раз, когда его горло начинает саднить, из носа текут сопли, а голова чувствуется таким тяжёлым металлическим ведром, словно старик Таннер снова сбрасывал такое в колодец вместо того, чтобы аккуратно спустить. И каждый такой раз Лулу была неизменно рядом, выражая свою поддержку. Пыталась согреть своим маленьким телом, пыталась отвлечь даже тихим птичьим урчанием вместо разговоров, когда болезненность и тяжесть состояния всё же собиралась в уголках глаз за закрытыми шторами от ночного света. Лулу была рядом, и этого было достаточно. Заснеженная поляна окропилась следами крови поверх блеска снега на свету. Тёплая жидкость топила под собой замёрзший лёд, но даже этого было недостаточно, чтобы достучаться до мёрзлой земли холодной страны. Бездонный взгляд мертвецов упирался в куски неба между кронами деревьев. Дилюк утирал проклятую стекляшку об испачканную ткань брюк. Его плечо болезненно ныло от неудачного удара по нему в неожиданный момент рукопашной драки. Дилюк видит над собой характерную птичью тень, поэтому он по привычке поднимает руку в полусогнутом состоянии выше головы, чтобы поймать приземление соколицы. Недавно он пробрался в интересную организацию, которая также действовала против Фатуи. Сначала он относился к этому достаточно скептично и аккуратно, но сейчас, продвигаясь по карьерной лестнице вверх, снизил свою подозрительность и сосредоточился на зачистке и поиске информации. И вот он, уставший до изнеможения, грязный, со слабой улыбкой смотрит на снижение его самой верной подруги, которая крайне помогала с доставлением писем. С ней работать оказалось гораздо приятнее, чем с людьми. Что-то внутри надрывается. Что-то происходит не так – кульбит сердца назад во времени и тишина в голове, прерываемая бешеным стуком в ушах и белым шумом в черепной коробке. Лулу не удерживается на руке и врезается ему в грудь, раскрываясь в крыльях в неудобную позу. Дилюк пытается списать это на усталость или неудачливость расположения, на что угодно! Он пытается это списать на что угодно, лишь бы не подтверждать свою паническую догадку, что нещадно трещит набатом в трясучке рук. Это же не впервые, и в прошлые разы всё было в порядке – минутная слабость. Пожалуйста, пусть в этот раз будет так же! Я умоляю! Я дам ей всё для отдыха, только пожалуйста… Лулу падает на снег, Дилюк даже не успевает её поймать после неудачной попытки привести всё в порядок, поставить соколицу на руку обратно. Он заматывает её в свой плащ, снова тяжело дышащую, прикрывающую глаза в бессилии, пассивности, почти полной недвижимости. Дилюк не чувствует холод, когда его лёгкие разрывает от быстрого бега, когда он панически пытается что-то объяснить случайному торговцу с повозкой, игнорирует свой непрезентабельный вид. Дилюк не знает сколько времени он проводит в крытой повозке. Его голова пуста, а время тянется бесконечностью, потому что единственное в его силах – обледенелыми пальцами, которые он даже не чувствует, проводить с особой аккуратностью по макушке Лулу. Она не чистится и не ерошится, лишь дышит с прикрытыми глазами без реакции на внешний мир. — Потерпи, моя хорошая, потерпи пожалуйста, скоро всё будет хорошо, скоро всё будет в порядке, только потерпи, не оставляй меня одного, пожалуйста, всё будет хорошо, честно, ты выдержишь, я верю, только оставайся со мной, я всё исправлю, я всё для тебя сделаю, — этот поток льётся безостановочно повторяющейся мантрой, молитвой, просьбой к богам в шёпоте темноты повозки. Она не останавливается повторяться уже про себя, когда он безумным изваянием бегает по городку, название которого даже не знает, в расспросах испуганных людей о птичьем лекаре. Они косились на него странными взглядами, а потом замечали умирающую у него на руках птицу и с сожалением пожимали плечами. “Если пойдёшь по срубленным пням, то дойдешь до избы местного птичника, может он чем сможет помочь", — говорит ему какой-то молодой с виду парень на жутком акценте, смешанном с местным диалектом, и Рагнвиндр срывается. Дверь ему открывает низенький сгорбленный старик, который оглядывает трясущегося Дилюка с бешеными глазами критичным взглядом и пропускает внутрь без вопросов. — Инсульт на фоне простуды, — изрекает старик после осмотра вялой нахохлившейся соколицы. — Если выкарабкается, то будет жить, если нет, то нет… Дилюк не слышит дальнейших слов хриплого голоса, не следит за тем, как птичник вливает в податливый клюв какую-то микстуру. Это ведь целиком его вина. И он утопает в этой вине полностью. Дилюк искренне себя ненавидит. Каждый раз он игнорировал тревожные звоночки в виде замкнутости Лулу, её пропавший аппетит, вялость, она часто стала хохлиться без надобности и дольше спать. Рагнвиндр был слишком занят, но даже не столько это было главной причиной, сколько глупый страх отчаянного слабака. Он так избегал проблему, он так боялся, и вот к чему это привело. Возвращался в гостиничный номер, находил её такой уставшей и вместо попыток разобраться тормошил, старался убедить себя, что всё в порядке, с Лулу всё хорошо. Но ничего хорошо не было, и это целиком и полностью грех Дилюка. Он мог сделать всё, но не сделал ничего. Обманывался, избегал, но не помог и не позаботился. Они устраивают совсем плохо выглядящую Лулу в сложенные подушки на кресле – подобие гнезда. Дилюк пододвигает кресло ближе к камину, и это так неэффективно по сравнению с возможностью греть её элементальным теплом от глаза бога. Дилюк не спит всю ночь. Сон не лезет ни в одну его глазницу и раскалённый мозг. Но он не может отрицать, что пару раз проваливался в беспокойное беспамятство, которое даже не замечает в потерянности времени. Когда Дилюку разорвали спину в одном из непредвиденных сражений, крови было слишком много, а раны были настолько глубокими, что он оказался в тонком пересечении жизни и смерти. Проблема была не столько в его разорванной коже до мяса – это не было смертельным, – сколько в количестве потерянной крови. И первое, что он увидел, когда с великим трудом разлепил глаза, не до конца веря, что жив, – его милая Лулу. Поэтому Рагнвиндр хотел быть тем, что также встретит её на этом пересечении и приведёт обратно, как и она его тогда. — Иди поспи, если свалишься, то хуже будет, — дёргает его за плечо старик, протягивает в окаменелые конечности стакан воды и кусман хлеба – большее его организм не переживёт. И Дилюк падает на подушки неудобного кухонного диванчика. Тот неприятно пахнет старостью, но и сам Рагнвиндр не слишком свежий после двух дней без душа. За окном заводится метель, а тепло его укачивает, несмотря на медленную и ясную полоску переживаний, что медленно прокручивается в нём зажёванной лентой. Дилюк подрывается через несколько часов от громкого стука. Звук падения – осознаёт неожиданно быстро его помятый мозг, а сердце замирает на долгие секунды тишины. Он ни с чем не перепутает этот ясный грохот, который никогда ранее не слышал. Его надежда утопает в луже бумажным корабликом, не способным плыть, но имеющим форму. Дилюк подрывается и забегает в комнату без лишних мыслей, без лишнего тремора и страха – испорченный рефлекс. — Это конец… — жестоко припечатывает птичник стальным голосом. И Рагнвиндр видит свою Лулу на полу почти бессознательную. В его голове необычайно тихо. В его руках не чувствуется тремор, потому что он вовсе не чувствует концы пальцев. Дилюк не чувствует ни грамма паники, абсолютный штиль океана, который мнимо называли тихим в простонародье Снежной. Он поднимает Лулу с пола, укутывает её в полотенце с подлокотника кресла и гладит её почти не дышащую. В нём горит углями надежда. Тот самый бумажный кораблик буквально завален ими, и раскалённый уголь не собирается шипеть в затухании. Это как быть заполненным, существуя, как кружка без дна. “Зачем ты пыталась выбраться, глупенькая?”, — Дилюк думает, что говорит это вслух, но понимает, что он абсолютно немой с выдранными голосовыми связками. Спустя час дыхание Лулу окончательно остановилось прямо на руках у Дилюка. Рагнвиндр никак не помогает старику закопать птицу, лишь стоит рядом и смотрит на процесс как будто это его не касается. Птичник понимающе не ругается. Дилюк укутывается в тяжёлые плотные одеяла и позволяет себе рыдать вслух, словно ему снова пять лет и разбитые колени слишком сильно ноют для его маленького тела. Только теперь его и так рассыпанная душа колется осколками изнутри, режет острыми углами и это всё рвётся наружу всхлипами и громкими надрывными всхлипами из-за нехватки воздуха. Лулу прекращала дышать несколько раз за этот час, но она начинала снова и снова, пока последний вздох всё же не вырвался из её постепенно холодеющего тела. Под рассвет старик показывает ему яйцо в схроне тёплых подушек у камина. Его милая Лулу оставила ему птенца перед тем, как умереть. Она потратила на это свои последние силы и возможно хотела показать Дилюку его перед тем, как её струна жизни издаст свою последнюю ноту. “Спасибо, что подарил мне тогда возможность жить, я была счастлива с тобой. Не вини себя.” Рагнвиндр сходит с ума, он срывается с этим яйцом в Фонтейн на следующий же день, оценив все риски и возможности. Добрый старик дал ему наводки на специалистов в гидро регионе, собрал последние гроши с пенсии и махнул руками, когда Дилюк пытался отказаться: — Обо мне позаботятся внуки, езжай, милок, тебе нужнее. В твоих руках маленькая жизнь — остаётся несказанным, когда птичник машет ему рукой на удачу, а специально заказанная повозка отдаляется от избы. Рагнвиндр тратит все свои гроши, влезает в долги, лишь бы обеспечить для хрупкой жизни тепло пиро способности. Ему тошно на это смотреть, но он держится даже тогда, когда в перерывах его выворачивает на остановках. По прибытии в Фонтейн становится легче перевести внимание на заботу о птенце и работу, которой он занимается, чтобы прокормиться и выплатить долги. Брать сбережения из дома не слишком хочется – стыдно и слишком долго. В короткие часы отдыха на скамьях рядом с производственным объектом, Дилюк думает, что если бы не забота о новой жизни – он бы действительно сошёл с ума. Лулу позаботилась о нём даже после своей смерти, а он о ней не смог… Так проходят дни, недели, отпуск, чтобы лицезреть появление на свет маленького уродливого комка слизи, который пронзительно пищит в первые же секунды своей жизни. Знакомая схема, что отдаётся в нём невыносимой болью воспоминаний и незаживших слишком свежих ран. Ещё и стежки на спине начали ныть из-за переутомления, запустился процесс гниения. Рагнвиндр хочет прижаться к тёплому телу или зарыться, но сейчас он снова один в этом, бесконечно уставший, но не лишённый цели и долга перед Лулу. Люди здесь считали его чрезмерно одержимым, но Дилюку не особо было до этого дело. Всё, что имело для него значение – новый смысл. — Будете отказываться? — спрашивает у него мужчина средних лет, и Дилюк непонятливо хмурится, поскольку прослушал первую часть фразы. Видимо его рассеянный взгляд был достаточно красноречив, чтобы этот мужчина с тяжёлым вздохом цокнул и ярким рычащим акцентом повторил: — Это девочка, будете… — Бусинка, запишите её Бусинкой, — перебивает Рагнвиндр, когда бездна чёрного, ещё пока что почти незнакомого глаза затягивает его. Он улыбается. Бусинка. Теперь они должны стать ближе. Первый полёт, первая линька, первое доставленное письмо, первая ласка – Дилюк всё это записывает на бумаге в особенных подробностях. “Лулу, твоя девочка растёт замечательной птицей”, — Рагнвиндр всегда разговаривал со своей Лулу, поэтому когда он кидает Бусинке её часть ужина, то со слабой улыбкой вымотанного человека приговаривает: — Так уж и быть, поделюсь. Когда Бусинка взмывает в небесную насыщенную синь, Дилюк улыбается. Дилюк первый раз за долгое время смеется. Его босые ноги царапает острая трава, но он бежит по зелёному склону вслед за птицей, и его сердце обливается кровью при взгляде на птичий силуэт в небе, но… Рагнвиндр вытягивает руку в полусогнутом состоянии вверх. Бусинка послушно приземляется на его предплечье, правда слегка неаккуратно и грузно, но это всё исправляется практикой. Она всё ещё слишком неопытная. Дилюк обещает себе не совершать те же ошибки, не наступать на те же грабли, поэтому он под смутные взгляды прохожих отчаянно гонит от себя соколицу, которая цепляется за его волосы и совершает нападки на одежду когтями в полёте, ещё и кричит в процессе, зараза эдакая! — Я пойду один и это не обсуждается! — восклицает он, когда длинная прядь волос у сердца слишком уж больно натягивается. Это была его первая миссия, связанная с Фатуи, после долгого перерыва из-за заботы о несамостоятельном птенце. И Рагнвиндр совсем не планировал брать с собой Бусинку, поскольку это было слишком опасно для неё, а Дилюк не готов был жертвовать ею. В тот день Рагнвиндр дрался с ней, чтобы загнать непослушную соколицу в вольер. — Нельзя вот так вечно держать её взаперти. Это была яркая ночь, граница Снежной и самый обычный бар с небольшой выручкой, где его товарищи постарше из организации, с которой он работал, решили отметить выполненную миссию за кружкой пива. Дилюк слишком вынужденно по чужой инициативе пришёл только перекусить под чужие праздные диалоги и уйти. Это чем-то было похоже на его детство, когда он сидел на взрослом празднике и молча ковырялся в тарелке под серьёзные разговоры о бизнесе. — О чём ты? — спрашивает Рагнвиндр, отвлекаясь от своей похлёбки – ну и ерунда. — Я про твою соколицу. Она оставила мне шрам, поэтому я хорошо запомнил её, — Дилюк с трудом припоминает, что Хаген был тем, кто помогал ему загнать её в вольер недавно. С каждым разом это становилось всё сложнее и сложнее; он нервно сглатывает. — Я не могу подвергать её опасности, — пожимает плечами Рагнвиндр, пытаясь понять насколько же далеко распространилась весть о смерти всеобщей гордой любимицы в штабе организации. — Но, запирая её, лучше ты точно не сделаешь, — этот мужчина среднего возраста, откинувшись на спинку стула, говорил так, словно понимал о чём, словно сам это прошёл. Дилюк, который чрезмерно оберегал своего птенца после потери первого и Хаген, говорящий в отношении клеток так, словно проходил опыт от обратного – бессильно наблюдал, как чахнет близкий в безвылазной коробке. — Ты не пойми неправильно, малой, просто.., — его взгляд на секунду теплеет, когда устремляется куда-то в потолок на паутину в углу; Хаген усмехается, и Рагнвиндру это знакомо. — Я из Мондштадта, а там другие правила, поэтому я мог быть слишком груб, ты прости меня, если вдруг. Его неловкий смех рассыпается каплями яблочного сидра по знакомым столам “Доли”. И как только Дилюк мог не узнать земляка? Видимо, настолько его оторвало от родины, что он забыл негласные правила о свободе, запирая розу под стёкла – старая сказка о мальчике, который очень дорожил своим единственным другом. — Да, я знаю о чём ты, — он кивает, протягивая руку Хагену под его заинтересованный взгляд. — Дилюк Рагнвиндр, приятно познакомиться. И хоть он давно отрёкся от самого себя, что теперь это звучит на языке по-чужому горько с ноткой кислинки, словно о нелюбимом алкоголе, с которым он неразрывно был связан всю свою жизнь. Они работали на разных направлениях, не слишком часто и с малым количеством разговоров, тем более о личном. У всех здесь была своя история, своя тайна причины, тараканы и сборник грехов в двух-трёх томах. Поэтому было немудрено, что Хаген не знал его настоящего имени, хотя и Дилюку всегда было сложно скрыть свою принадлежность. — Да ты шутишь, — ворочает языком удивлённый мужчина, но руку жмёт и очень даже крепко. — К сожалению, нет, — со смешком отвечает Рагнвиндр, хотя веселья не чувствует совсем, только небольшую волну облегчения от снятия капюшона в душном помещении – раскрытие личности влияет на него, как свежий воздух. — Тогда ты должен понимать лучше меня, что я хочу тебе сказать о свободе и любви. Сердце Дилюка скрипит, когда он в первый раз отправляет Бусинку доставить письмо через вражеский лагерь, но он терпит, сжимая ладони в кулаки. Его тревога бьёт набатом, и Рагнвиндр ничего не может с этим поделать, кроме как нервно нарезать круги по комнате. Бусинка цветёт. Настроение у соколицы явно приподнятое, активное. В какой-то момент она даже начинает доставать бедных хиличурлов, кружа над ними и цепляя за шерсть, пока они пытаются своими руками отмахнуться от назойливой птицы. Дилюка это зрелище, когда он видит его впервые, удивляет до глубины души. Интересный способ развлечения… Бусинка начинает ластиться, что отклоняется от её обычного поведения, но Рагнвиндр рад иметь возможность почесать соколице шею под довольное урчание. Они наконец находят общий язык взаимодействия, взаимопонимание. И так становится действительно легче, так становится радостнее – прижиматься лицом к крылу в поиске поддержки, когда волосы несильно клюёт острый, но не опасный сейчас клюв. Дилюк наоборот с каждым днём чувствует всё меньше воздуха. Его поиск ответов встревает стоячей водой. Его разум встревает в тупике. Рагнвиндр понимает – пора домой. Тот разговор с Хагеном навязчиво не выходил у него из головы. Не закончившись на словах о соколице – острое упоминание города свободы, – они перекинулись ещё десятком фраз о Мондштадте, прежде чем Дилюк позорно сбежал под предлогом важного дела. Теперь же Рагнвиндр ясно осознавал свою тоску по дому, как ветер треплет его волосы у кромки воды и зовёт назад – в ворох болезненных воспоминаний. Дилюк закидывает удочку и ловит на неё всё возможное. Но место для рыболовства давно непригодно, пришло время собирать лески, удочки и крючки, чтобы уходить домой ни с чем. Мондштадт встречает его хмуростью дня ранней весны, но даже так Рагнвиндр чувствует, как сжато его сердце в железных тисках напряжения. Бусинка чувствует примерно то же, осматриваясь вокруг себя резкими поворотами головы. Для неё это — незнакомое место, и сейчас Дилюк её отлично понимает в этом чувстве потерянности, словно не той стороной вставший пазл. Соколица ведёт себя спокойно, сидит у него на коленях и лишний раз не двигается, пристально наблюдая за другим попутчиком. Бедный мужчина, который сидел напротив них, смотрел в ответ несколько напуганно, пока Рагнвиндр вальяжно перебирал между перьями в знак успокоения. Бусинка требовала защиты, а Дилюк её обеспечивал своими руками и тихим шёпотом о том, что они почти приехали. Дом встречает его шумно и слёзно. Аделинда бросается на его шею со слезами, совсем не обращая внимания на птицу, что цеплялась за её одежду клювом в попытках оттащить. Первое время Рагнвиндр держится особняком и в город не суётся, избегая этого шага по возвращении на своё место. Казалось, что его здесь ничего не держало, и он всегда может сорваться обратно. В беспокойную жизнь поисков ответов, мести, убийств и постоянной борьбы в охоте за головами, где его собственная стоила слишком много денег. В рабочую обстановку вписаться тоже оказывается сложным, поскольку Бусинка, будучи беспокойной птицей, тянет его за рукава наружу в пыл импульсивного существования. Но вскоре появляется предлог, с которым Дилюк вновь входит в Мондштадт спустя четыре года отсутствия и начинается новый круг сансары. Новые старые знакомства, разговоры, документы, с которыми он разбирался лишь частично, когда был жив отец – всё это заполняет его серые будни. Рагнвиндр находит новую цель в своём несколько извращённом способе защитить город свободы. А в один из дней работы в таверне узнает, что Ордо Фавониус включили его “Полуночного героя” в список разыскиваемых, что заставляет Дилюка усмехнулся и ужаснуться одновременно: Кто придумал такое пошлое прозвище? Рыцари становятся более внимательными, Рагнвиндру становится от этого сложнее. Бусинка ему очень сильно помогает с тем, чтобы оставаться незамеченным, поскольку она всегда ведёт его по безлюдным дорогам и крышам с высоты птичьего полёта. Но почему он всё ещё не был пойман, Дилюк узнаёт не сразу. А когда узнает, то делает это краем уха абсолютно случайно от рядового рыцаря, который слишком громко жаловался: “Капитан Кэйа сказал нам проверить другую сторону города. А когда мы ничего не нашли, то просто пожал плечами, мол, ничего страшного: “Я никому не скажу, что вы его упустили”!” Кэйа. Они виделись всего один раз за все эти два месяца, которые Рагнвиндр провёл в Мондштадте. И то, "виделись" – очень абстрактное слово, поскольку Дилюк увидел его издалека, а Кэйа был тем, кто поправил свою глазную повязку, словно находясь в своей памяти, а после предусмотрительно ушёл в другую сторону – чтобы Рагнвиндр не шёл в обход, – даже взгляд в его сторону вдогонку не бросил. И если бы Дилюк плохо его знал, то подумал бы, что это вверх лицемерия, но Альберих избегал встреч с ним, как и сам Рагнвиндр. Это было обоюдное желание, и Дилюк ничего не хотел менять в этом, даже если сердце неприятно кололо каждый раз при мыслях об этом. Кэйа стал старше, полностью изменился не только внешне, но и внутренне, не мог не измениться. Рагнвиндр был тем, кто всегда хорошо его знал и что-то со временем не меняется – стержень, – но это “что-то” слишком узкое, и даже если значительное, то опираться на это все равно не стоит. Одно совместное дело меняет всё в корне. Это происходит слишком стихийно, и Дилюк не совсем был готов услышать чужой бархат голоса с хитрецой в тоне, совсем лишённый подростковых изменений – Альберих вырос. А Рагнвиндр получает свой глаз бога обратно. Бусинка выглядит от этого более счастливой, чем он сам. Ей тепло и хорошо под травмированными в шрамах ладонями, пока Дилюк слишком беспокойный для владельца глаза бога. Пиро не совсем его слушается, поэтому страх сжечь всё заживо присутствует. Почему-то Кэйа оказывается рядом. Это обычный вечер, таверна, смена Рагнвиндра, пятница и аншлаг. В тот день всё валится из рук: поставка вина в Ли Юэ задерживается, информаторы из организации потеряли след важной фатуйской шишки, лагерей монстров всё больше, на него целится Орден Бездны. Его держит в порядке только успокаивающий чай Аделинды и невероятная ласка Бусинки в повадках кошки притащить домой мёртвую крысу. Дилюк чувствует невероятную усталость и перегрев, а в следующий момент под пряди челки к нему пробирается холодная рука и даже без перчатки. Он почти отшатывается на автомате, но с особенным усилием остаётся на месте и просто расслабляется, оказывается, это не так страшно, как казалось. Бусинка смотрит особенно сурово, когда Альберих оказывается на винокурне со сломанной ногой после неудачной миссии. Проходят хорошие полгода с момента возвращения к Рагнвиндру пиро глаза бога. Новое сближение между ним и Кэйей проходит достаточно медленно, зато линейно и спокойно. Но из-за этого темпа у Бусинки и Альбериха никак не было хорошей возможности познакомиться, они ни разу не встречались лицом друг к другу, и это было заслугой Дилюка. Он всячески старался не подпускать ещё более буйную Бусинку к Кэйе без его прямого присутствия на месте из-за концентрации собственничества и соперничества. Но это всё равно неминуемо случилось, вопрос был лишь в том насколько рано или поздно. И Дилюк не жалеет, что это случилось скорее поздно, чем рано, поскольку взгляд Альбериха, когда он наталкивается им в единственный глаз птицы, говорит абсолютно обо всём понимании мира: “Это же не Лулу, верно?” Вслух Кэйа ничего не говорит, осматривает с лап до макушки соколицу и лишь улыбается несколько грустно даже. Но его тактичное молчание ни капли не умаляет внутреннего шторма. — Её зовут Бусинка, — поясняет Дилюк, поглаживая птицу с особенной лаской, и он абсолютно ожидал, что Альберих будет смеяться, но ему ни капли не обидно. — Будем знакомы, Бусинка, — Кэйа не тянет руки к птице, поскольку заранее знает, какая судьба их ожидает. Он знает, что эта соколица гораздо более буйная, и это видно по тому, как Рагнвиндр её придерживает. Дилюк не был осведомлен, было ли это объявлением войны или у Альбериха правда прибавилось разума за это время, чтобы перестать соревноваться с птицами. Но в противовес ожиданиям ничего не происходит… Почти. Она не так сильно кусает Альбериха, почти не старается вклиниваться между ними в постели, когда Кэйа начинает там спать, закидывая на него свою до ужаса тяжёлую, перебинтованную в гипсе голень. Даже не устраивает свои привычные нападения на волосы с когтями в вооружении. Бусинка выбирает другой путь уничтожения Кэйи и просто гадит – в прямом смысле. (В какой-то момент Аделинда устаёт это всё застирывать, а Кэйа — мыться несколько раз на день в чувстве брезгливости.) В этот раз они достаточно взрослые люди, чтобы зайти дальше хаотичных касаний и неловких движений. В этот раз они гораздо уверенные и менее смущённые, знающие, что, о чём и куда. Вот только когда Кэйа поворачивает голову, чтобы вдохнуть воздуха между бешеным напором и хваткой в волосах, он не ожидает увидеть сверкающий взгляд черного зрачка. У него дежавю. — Иди отсюда, — вздыхает Дилюк с особенным чувством где-то сверху, когда одной рукой, словно картошку на рынке, он хватает птицу под недовольный пронзительный писк, и выводит её за пределы комнаты толчком ладони в пух под хвостом. Альбериху очень смешно, поэтому по комнате рассыпается звон ксилофона, он перекатывается на спину и нелепость ситуации затапливает его сломанной ногой. Они такие неловкие, даже спустя столько лет. Рагнвиндр прижимает его своим весом к простыням, и они старательно делают вид, что не слышат птичью истерику под дверью. В этот раз настрой на прожитом опыте не сбивается. Текут года. У Аделинды появляются первые морщины, Дилюк слишком рано находит у себя седую прядь, Бусинка нещадно стареет. Время наполнено ежегодным сбором винограда с обязательным чрезвычайным происшествием сломанного оборудования, смехом и молчаливой работой под палящим солнцем в нелепых панамах из Инадзумы – их подарили партнеры по бизнесу, приезжавшие на винокурню заключать договора. Каждый год Бусинка утаскивала своим клювом прямо из-под носа садовые ножницы, маленькие лопатки и грабельки, чтобы потом спрятать их у себя в вольере, и найдутся они только под зимний сезон. Кэйа каждый раз невыносимо красивый; даже в самой глупой панаме и самой грязной рабочей рубашке он использовал Бусинку как держатель для инструментов, ворчал при этом, что она слишком далеко – не дотягиваюсь! Подарки на каждый день рождения состоящие из новой броши, удобного устройства из фонтейна, фотоальбома, пледа от Аделинды обязательно сопровождались кучей мертвых сверчков, мышей, зачем-то паучков – Бусинка, видимо, считала их забавными из-за количества лапок, вот и клевалась, дарила от всей души смешную и забавную вещицу. Когда соколица переживает свою первую простуду в отъезд Дилюка, Альберих берёт всю заботу на себя. Сначала это сама неловкость и глубокие царапины на руках до мяса, человеческие крики вперемешку с птичьими: — Я хочу помочь тебе, глупая ты птица, как ты это не понимаешь?! — Кэйа наверняка сейчас упирает руки в бока и расхаживает вокруг футона с кучей подушек и одеял, где устроилась простуженная Бусинка. А в ответ ему на птичьем возмущённое пищание, пока совсем силы не иссякли и не прибыл специальный доктор напрямую из Сумеру, где в последние годы очень развивалось птичье дело. Но несмотря на все боевые ранения, Альберих остаётся тем, кто заботился о соколице весь период её болезни. Поэтому и Дилюка с поездки они встречают вдвоем в относительном перемирии и спокойной обстановке, ровно до момента, пока Кэйа не покажет свои израненные словно в жестоком рукопашном бою руки. На самом деле, эта картина выглядела глупо, когда у входа на винокурню на Рагнвиндра глядят два глаза, причём второй явно был слишком низко – гордая птица стояла на полу прямо рядом с большой человеческой ногой. Сколько шума в следующую минуту испытал Дилюк – передать словами было сложно. Жаловались все. Пока Аделинда, как самый собранный и спокойный член семьи, доходчиво не объяснила произошедшее. После этого Бусинка была наказана на сон в вольере, а попытки проникнуть к ним хотя бы в комнату всячески обрывались и рушили. Так спокойно Кэйа не ощущал себя давно, до жути довольный после хорошего секса, чистый и без чуда в перьях рядом. (Он игнорировал любые шутки Рагнвиндра насчёт того, что он сам как чудо в перьях со своим павлиньим характером.) Тем не менее, после этого случая отношения Альбериха с соколицей значительно улучшились. Она позволяла чесать её макушку под перьями, но недолго и в особых случаях. Иногда она даже предпринимала попытки согреться об Кэйю, что было несколько безуспешно, но зато спокойно грелась под одеялом рядом с ним у левого бока – повадки всех живущих с левшами. Как с годами изнашивались мышцы и кости, иногда даже слишком рано по возрастному соотношению, так и снижались возможности и активности Бусинки. Это не было слишком заметно, происходило со временем и аккуратно, но слишком резкие скачки и новые привычки всегда с особой остротой понимались и замечались. Никогда и никто не будет готов посреди праздника заметить, как Бусинка гораздо раньше уставала от шума и заваливалась спать почти сразу после заката. Как с каждым новым полётом сокращались дистанции, дыхание учащалось на более продолжительное время, а до отдыха повысилась жадность в часовые стрелки. Бусинка чаще стала проводить время во сне, уменьшила свои атаки на людей без повода и хоть эти изменения происходили постепенно, они всё ещё вырезали на плоти важное понимание – ей отведено гораздо меньше времени, чем людям. Она всё ещё оставалась вредной активной собой, этого нельзя было отрицать, но с каждой сменой сезона её привычные действия давались ей всё сложнее, пока не становились вовсе недоступными для неё. Так в привычку вошло с первым снегом заранее приглашать докторов. Соколица стала болеть всё чаще и чаще, что это стало ежегодным пунктом в приготовлении винокурни “Рассвет” к зиме. Болезни проходили всё сложнее и сложнее, Бусинка начала слепнуть, и это было обезоруживающим случаем, когда она в расстерянности кружила в воздухе без возможности заметить Дилюка в черных одеждах сначала в сумерках, а потом и в рассветных лучах. Приближалось тошнотворное чувство потери, словно мозг заранее хотел подготовить и смягчить падение на дно. Вот только это было независимо от воли Рагнвиндра, когда в самые счастливые моменты совместного времяпровождения хотелось и дальше словно малые дети веселиться без задних мыслей о серьёзных взрослых делах, но нахохлившаяся Бусинка у берега в лучах закатного солнца напоминала собой – ничто не вечно. Однажды это настигнет тебя снова, и это “снова” очень близко, оно приближается к тебе галопом лошади, готовься к этому, как к первому снегу, в моменты которого пишешь врачам письма. Тревога закрадывалась с каждой минутой бездействия соколицы и достигло апогея перед новым первым в году снегом, когда виноградники уже были накрыты тканью, дороги расчищены, а по озёрам рассекали лезвиями коньков дети. Их давний знакомый врач из Сумеру, который всегда лечил Бусинку в её болезненные периоды, заключил, словно прибил на самые прочные гвозди крышку к гробу Дилюк: — Следующий такой раз она скорее всего не переживет. Вам лучше быть готовым к худшему. Этот бесконечный год кажется Рагнвиндру адом на земле. Паническая тревожность не отпускала его почти никогда. Он хотел провести этот год как можно ближе к Бусинке, чтобы наверстать все те случаи, когда не смог обратить должное внимание, когда совершал ошибки, которые хотелось исправить. Но радоваться не получалось. Не получалось наслаждаться этими моментами. Надежда на лучшее мешается с отвратительным пессимизмом в свершении худшего. В таком темпе наступает следующий сезон и следующая болезнь. Дилюк срывается. Он топится в работе, сваливает всю заботу о соколице на Кэйю, просто в невозможности справиться и пройти через это ещё раз. Казалось, что во второй раз при других обстоятельствах он будет более готовым к этому и будет легче. Но легче не стало. Всё просто повторялось, но в этот раз Рагнвиндр втягивал в это и Кэйю, за что было невероятно стыдно. Но Альберих не ругается, находится рядом с другой стороны кресла, когда Дилюк по ночам сидит рядом с Бусинкой в гостиной у камина. В эти моменты они молчат, разговоры излишне. Все они обязательно будут потом. Под тяжёлое дыхание, озноб соколицы, несмотря на пиро глаз бога и продолжительную вьюгу за окном, Рагнвиндр внезапно говорит: — В смерти Лулу виноват был только я… Кэйа внимательно слушает, не перебивая. Дилюк не говорил так много кажется с момента, как ему было шестнадцать лет и его любимый персонаж в книге слишком глупо умер по невнимательности, хотя был лучшим мечником континента. Он тогда пересказывал весь сюжет Альбериху и очень много возмущался насчёт даже самых незначительных деталей – придирался. Вот и сейчас Рагнвиндр нещадно придирался к каждому своему провалу и ошибке, под конец монолога он совсем почувствовал себя убитым, когда голос начинает дрожать. В тот вечер Кэйа отвечает ему одно единственное: — Ты не виноват. Следующее утро абсолютно спокойное после сильной вьюги, дороги замело толстым слоем снега, что блестит на солнце пылью звёзд. Небо почти безоблачное, но ближе к середине дня снова затягивается днями, рекордный мороз отдаётся стуком зубов. Бусинка навсегда закрывает свои глаза ближе к двум часам дня на руках у Кэйи Альбериха, к боку которого слишком отчаянно за закрытыми дверьми спальни прижимается Дилюк Рагнвиндр. "Посмотри на солнышко в последний раз" — шепчет Кэйа, в стекленеющий взгляд соколицы. Он подставляёт её в холодные лучи зимнего солнца, а то птичьему телу пускает блики, утешающе поглаживая в последний полёт. Она мёрзнет даже в тепле человеческих рук и одеял. Это происходит снова. Ощущение возвращения домой, что он испытывал тогда – колесо сансары. Дальний берег от винокурни, но лучшее место, где Кэйа выкапывает могилу для Бусинки, а Дилюк снова безучастно стоит рядом, изредко переводя взгляд в даль горизонта ледяного моря. Это кажется невероятно красивым зрелищем. Он тихо шепчет для Альбериха: — Я бы хотел похоронить Лулу здесь, а не в той мёрзлой земле. Кэйа укутывает его – слишком раскрытого – в свой шарф и уводит обратно в тихий, безмолвный дом, застывший в трауре ленивых действий. В руках Рагнвиндра тёплая кружка ромашкового чая, Альберих накидывает на него плед, что-то говорит – Дилюк не совсем понимает, не обрабатывает информацию. Его разум где-то в прострации и внешний мир слишком тяжело доходит до него размытыми образами, он просто пьёт свой чай маленькими глотками в тряске рук и всё том же внутреннем штиле пустоты. За окном занимается закат и медленный снег, а Кэйа прижимает его к себе, затаскивает к себе на колени, поглаживает по спине почти недвижимого и бессмысленного здесь и сейчас. Лицо Рагнвиндра утыкается в его обожённое однажды плечо, выражение прежде искажается в гримасе невероятной боли, что режет по слабому сердцу без ножа. Кэйа рядом, и этого достаточно. — Дилюк, она прожила долгую и счастливую жизнь, я тебе обещаю это… Как и Лулу, остаётся несказанным вслух. Лулу тоже была счастлива быть с тобой до самого конца, только не вини себя. Ткань домашней рубашки чуть выше над сердцем мокнет.