another wander in the night (let me paint the view)

Украшенные кольцами пальцы впиваются в чужую шею. Если Танос достаточно сосредоточится, он сможет почувствовать замирающий пульс угасающей жизни. Танос никогда не думал, что узнает каково это — убивать кого-то. А ещё он не думал что его когда-то поместят в смертельные игры, так что нет смысла размышлять о вещах, которые раньше казались нереальными. Прямо сейчас, в холодном, чересчур ярко освещённом туалете, в месте, которое он, скорее всего, никогда не сможет указать на карте, дозволено всё. В те короткие секунды, что тянутся слишком медленно, Танос без конца говорит себе, что он не должен чувствовать себя плохо из-за убийства Мён-ги. Не после всего, что он с ним сделал. После того, как радикально он перевернул его жизнь. Танос всё ещё помнит трепещущее волнение, которое он чувствовал вкладывая так много денег в ту криптовалюту. Человек под ним подбирал слова так легко, так искусно, что Танос всерьёз поверил — эта ставка принесёт ему огромные деньги. Кровь растекается под выбеленными зубами. Глаза, которые смотрят на него — это смесь бурлящей ярости и животного страха, руки отчаянно размахивают, пытаясь вырвать чужие, сжимающие его шею. Слабый, бесполезный, жалкий. Танос крепче сжимает чужое горло и мысленно задаётся вопросом, каково это — умереть. Танос знает в глубине души, что криптовалюта — не единственная причина, по которой его жизнь превратилась в кошмар. Если бы он не вложил все свои сбережения в неё, он бы, скорее всего, спустил все на наркотики, вечеринки и проституток. Потому что, в самом деле, что ещё остаётся? Секс и наркотики — единственное, что заставляет его чувствовать себя живым, пусть и ненадолго. Он вечно гонится за кайфом, вечно тянется к чему-то недостижимому. Зрение Таноса расплывается по краям, словно камера, выхватывающая объект из окружающей дымки и погружающая фон в туман. Мён-ги издает какой-то хриплый, гортанный звук. Мольба о помощи, проклятье — невозможно разобрать. Танос сжимает пальцы ещё сильнее и задается вопросом, сколько времени нужно, чтобы убить человека. Он задается вопросом, разочаруется ли в нем его мать. Кто захочет сына убийцу? Убийцу, с неудавшейся карьерой рэпера и разрушающим жизнь огромным количеством долгов? Сына, который не может держать рот закрытым, когда это нужно, который смотрит на мир вокруг себя и не чувствует никакой ответственности вообще. Пусто, одиноко, бессмысленно. Его хватка ослабевает, но это движение настолько крошечное, настолько незначительное, что для них обоих оно остаётся совершенно незаметным. Это не меняет того факта, что Мён-ги всё ещё умирает, и это не меняет того факта, что, несмотря на часть Таноса, которая призывает себя прекратить, он не сделает этого, пока человек под ним не умрёт. Танос задаётся вопросом, пожалеет ли он об этом, когда всё закончится? Крашенные ногти дёргаются на вздымающейся плоти. …Нет, не просто на плоти. Это человек. Это человеческое горло. Человеческое тело. Какие бы слова он ни подбирал, суть не изменится — он отнимает жизнь у человека, а не у чего-то неопознанного. Хотя, смотря на то, как краснеет лицо Мён-ги, он, безусловно, начинает выглядеть как что-то совершенно иное. Налитые кровью глаза, окровавленный рот, покрасневшая кожа. Так много красного. Танос едва ли может увидеть что-то ещё. Где-то рядом до него доносится то ли панический всхлип, то ли раздражённый рык. Всё сливается воедино, словно каждый звук спрессовался в один сплошной глухой гул. Рядом с ним с глухим стуком падает тело, разгорается отчаянная борьба — двое мужчин яростно сцепились друг с другом. Вспышки синего и красного, две противоборствующие команды. В глубине своего сознания, в той части мозга, которая думает о вещах отличных от человека, умирающего сейчас от его рук, он задаётся вопросом, в порядке ли Нам-гю? Нам-гю, Мин-су, Се-ми, Гён-су — вот так команда. Один мёртв, двое выбрали крестик, несмотря на упорные просьбы Таноса не делать этого. Предатели. Танос до сих пор помнит, как Нам-гю наклонился к нему, когда Мин-су убежал в ванную, положив руки скрытые рукавами ему на плечи и лукаво уставившись на него спросил: «Убьём его?» — Нам-гю произнёс это так, словно его слова не требовали пояснений. Как будто убить кого-то — то же самое, что бросить ехидное оскорбление или закатить глаза. Что-то легкое и подлое, не задумываясь о необратимости и жестокости этого действия. Нам-гю — загадка. Его слова остры, как нож, безжалостно жестоки к окружающим. Он словно кролик, который пытается казаться больше, вставая на задние лапы и оскаливая зубы, чтобы отпугнуть хищников. Странный, неестественный. И всё же, несмотря на его жесткое отношение к другим игрокам, он никогда не был жесток к Таносу. К Таносу он липнет и хихикает, шепчет что-то на ухо, словно ревнивая подружка. Это жажда наркотиков, он уверен. Танос не тупой — он знает, что главная причина, по которой Нам-гю так цепляется за него — это таблетки. Он замечает как глаза Нам-гю загораются желанием каждый раз, когда он слышит звон креста. Танос не должен отдавать их так легко. Он даже не уверен, почему это делает. Что-то есть в Нам-гю. Что-то в его ехидных комментариях и трясущихся руках, что заставляет Таноса хотеть оставить его рядом. Если бы Таносу пришлось угадывать, он бы сказал, что дело в их общении за пределами игр. В этом гнетуще чужом месте они стали друг для друга связующим звеном с прошлым — напоминанием о шумных клубах, ровных дорожках порошка на потемневших деревянных столах, таблетках, разбросанных на полу в ванной. Танос задаётся вопросом, помнит ли Нам-гю их первую встречу — пьяные поцелуи и блуждающие по телу руки. Интересно, будут ли они и дальше делать вид, будто этого никогда не было, оставив тот момент затеряться во времени, утонуть в хаосе шприцов и наркоты. Не то чтобы это имело значение. Конечно, это не имеет значения. Ничто из этого не имеет значения. Даже судорожно дёргающийся человек под ним. «Убьём его?» — спросил Нам-гю, и теперь тревожная часть Таноса почти смеётся. Потому что он кивнул в ответ на предложение своего прихвостня, пошёл с ним в туалет с явным намерением причинить вред Мин-су, но теперь вместо последнего умирает под ним Мён-ги. Может, так даже лучше. Мин-су трус и предатель, но Мён-ги ещё хуже. Для Таноса Мён-ги — враг, как в играх, так и за их пределами. Он и не хочет убивать Мин-су. Не по-настоящему. Может на мгновение такое желание и промелькнуло. Но теперь он понимает — увидеть лицо бывшего товарища, искажённое нехваткой воздуха, переполненное паникой, замешательством, яростью — всем сразу, спрессованным в одно застывшее выражение, оставило бы в нём тяжёлую, неотступную вину. Нормально чувствовать себя виноватым за убийство людей. Он должен благодарить судьбу, что ещё окончательно не сошел с ума. Но его хватка крепчает. Вероятно, он не так уж вменяем, каким пытается притворяется. Танос кричит что-то оскорбительное, хотя сам не до конца осознаёт, что именно — его рот двигается быстрее, чем мысли. Конечно же он кричит. А почему бы и нет? Он не станет извиняться за этот акт жестокости, потому что тогда ему пришлось бы признать его таковым. Нет, это всего лишь неизбежность, продиктованная обстоятельствами. Средой. Кто-то должен умереть, и Танос отказывается позволить, чтобы этим кем-то стал он. Что немного иронично, не правда ли? Он вспоминает мост, но ненадолго. Если он задержится на этих воспоминаниях слишком долго, всё рухнет и пойдет крахом. Танос готов поклясться, что у него дёрнулся глаз, и ему кажется, что, заглянув в зеркало, он бы не узнал собственного отражения. Драки в барах для него не в новинку, но убийцей он никогда не был. ...Нет, это не так. Он как раз один из них, не так ли? Он столкнул тех людей в "тише едешь – дальше будешь". Так? Он едва ли может вспомнить тот момент. Наркотики подействовали так быстро, что трудно вспомнить, что действительно произошло, а что было плодом его собственного обдолбанного разума. Бурные попытки Мён-ги вырваться превращаются в едва заметные подёргивания. На его лице появляется странное выражение — упрямая уверенность, что каким-то образом он всё же выберется отсюда живым. Ладони Таноса впиваются сильнее, резче, пока он не слышит пронзительный, скрипучий хрип, сопровождаясь булькающим звуком, когда кровь пробирается вверх по сжатому горлу Мён-ги. Грёбаный идиот, смотрит на него так, словно у него есть какой-то шанс. Танос ненавидит его. В этот момент он ненавидит его больше, чем что-либо в мире. Больше, чем мост, больше, чем вербовщика, который ударил его по лицу, больше, чем охранников, больше, чем игры, больше, чем себя... Раздается тошнотворное хлюпанье, дрожащий кулак вонзает заострённый предмет всё выше, выше, выше. Зубцы встречают кожу, плоть, нервы, кровь, застревая там, где им не место. Кровь. Это то, что он замечает в первую очередь. Капли крови, стекающие вниз, с него на его жертву. Алые точки скользят по шокированному, испуганному лицу Мён-ги, как будто действие исходило от кого-то другого. Кого угодно, но не от него самого. «Ты даже за это ответственности взять не можешь?» — хочется усмехнуться Таносу. — «Не способен убить человека и признаться в этом?» Он молчит — и не только из-за собственного лицемерия, но и потому что вилка надёжно упирается ему под подбородок. Не то чтобы Танос не чувствует боли — просто шок настолько ошеломляющий, что боль кажется приглушённой на его фоне. От неожиданности его руки слабеют, и Мён-ги пользуется моментом, чтобы выдернуть вилку из его подбородка. Кровь хлещет из раны в отвратительном изобилии. Он пытается вдохнуть, но вместо этого лишь давится хриплым клокотанием — кровь заполняет его рот с пугающей скоростью. Вкус металла. Тёплая, вязкая, липкая жидкость. Он не может ни сглотнуть, ни вдохнуть. Мёнги издает звук между криком и воем, вновь вонзает вилку в шею Таноса. Новая рана заставляет Таноса пошатнуться, он чувствует только смесь искаженных звуков и кровавых порезов. Он безвольно позволяет Мён-ги оттолкнуть себя, ударяясь о скользкий кафельный пол. Ощущение такое, будто из его тела вынули саму сущность, а затем окунули в кипящую воду. Лужа крови под ним – теплая жидкость на холодном кафеле. Танос вдыхает кровь. Он чувствует её запах, видит её, слышит, как она сочится из его тела красными каплями. Вот оно что. Признаться, он не может не разочароваться. Он надеялся, что смерть будет к нему снисходительнее, даже если это кажется ему незаслуженным. Он также надеялся, что всё закончится быстрее. Но ничего быстрого в этом нет. Каждое действие, каждое движение его тела и каждый тяжелый вздох происходят в замедленной съемке. Даже его мысли, кажется, замедляются до тихого и спокойного темпа, в то время, когда они должны двигаться лихорадочно. Боль прокатывается по его телу жгучими волнами. Танос скучает по холодному воздуху, который ерошил его волосы, когда он стоял на краю моста. Хотел бы он написать записку для своей матери. Он надеется, что его отсутствие не погубит её, хотя и сомневается, что его смерть могла иметь столь радикальные последствия. Всему приходит конец. Слова пульсируют в его голове в унисон с сердцем, и хотя он знает, что они призваны принести утешение, они приносят лишь ноющую, подавляющую печаль. Танос протягивает дрожащую руку, слабая попытка схватить своего убийцу, в то время как его другая рука беспорядочно нажимает на открытую рану. Кровь покрывает его пальцы, стекая по коже. Но Мён-ги ловок, он резко вдыхает воздух в легкие, когда ползёт назад, запираясь в кабинке туалета. «Трус» , — думает Танос, и в болезненном тумане он не понимает, направлены ли его мысли на Мён-Ги или на него самого. Его щека ударяется о холодный, твердый кафель, он задыхается в луже собственной крови, как рыба, выброшенная на берег. Танос задаётся вопросом, совершил ли он что-то особенно жестокое в прошлой жизни, чтобы заслужить смерть в таком ужасном месте, не осознавая своего местонахождения, времени, дня, причин, по которым его заставили пройти через что-то столь ужасное. Больно. Он не знал, что может быть настолько больно. Танос думает о своей матери. Думает о солнечных днях, проведенных на улице в детстве. Думает о переполненных клубах, обжигающем алкоголе, вливаемом в больное горло, ярком свете на большой сцене, фанатах, ликующих внизу. За считанные секунды он умудряется думать о довольно многих вещах, всё сразу и одновременно ничего. А затем его голова поворачивается, и всё, о чем он может думать, это Нам-гю. Нам-гю, которого швырнули на кафель рядом с ним. Танос чувствует странное желание защитить, несмотря на свое затухающее сердцебиение, и пытается издать какой-то звук, чтобы донести это. Хотя, даже если бы он мог издать какой-либо звук, кроме болезненного хрипа, он не уверен, что сказал бы. Слова благодарности? Танос не из тех, кто проявляет избыток искренней благодарности, всегда прячась за шутками и насмешками вместо чего-то искреннего. Он благодарен за компанию Нам-гю, несмотря на то, насколько она была недолгой. Танос хотел бы думать, что если бы он не дёргался от боли на грязном полу, истекая кровью с вилкой, торчащей из его шеи, их компания продлилась бы дольше. Или, может быть, если бы мог, он бы спросил, помнит ли Нам-гю их время, проведенное вместе в «Пентагоне». Помнит ли он, как они становились чересчур ласковыми в пьяном угаре, хихикая без причины и лениво целуя друг друга в шею. Танос не понимает, почему именно этот вопрос так зацепил его — ведь тогда всё не зашло дальше поцелуев в шею и ленивых прикосновений к дрожащим рукам. Они оба были пьяны, так что не стоит придавать этому столько значения. В клубе было темно, шумно, и если бы Танос прищурился, пробиваясь сквозь туман пьяных глаз, то, наверное, мог бы отдалённо представить, что Нам-гю — просто девушка с красивыми чёрными волосами и невесомыми прикосновениями. Вот и всё. Танос издаёт жалкий, болезненный стон. Ему действительно не стоит сейчас думать об этом дерьме. Если Нам-гю и помнит то, как минимум, не показывает этого. Когда Нам-гю впервые похлопал его по плечу в розовом лабиринте, еще до того, как кто-то умер, он приветствовал его как старого знакомого. «Помнишь меня? Из клуба «Пентагон»?» — спросил Нам-гю. «Мы вместе принимали дурь. Я ведь не раз тебя угощал, так?» А Танос смотрел на него сверху вниз, не мигая, с пустым лицом, вспоминая неряшливые поцелуи, тянущиеся вниз по его челюсти. Неряшливые поцелуи, которые ему дарил тот самый человек, который стоял прямо перед ним, ведя себя так, будто никогда ничего подобного не делал. «Нам…?» Он замолчал, притворяясь, что помнит лишь смутно. То, как улыбка Нам-гю дрогнула на мгновение, было забавно в тот момент. «Нам-гю». «Нам-су?» «Нам -гю», — поправил он, сморщив нос от плохо скрываемого раздражения, и по какой-то причине это мелкое раздражение вызвало у Таноса дрожь. Несколько минут спустя он обнял мужчину за плечо, словно они были двумя старыми приятелями по колледжу и Нам-гю не облизывал его, как голодная собака. Всегда касаясь, всегда цепляясь, всегда всего на несколько шагов позади. Обычно такое поведение не вызвало бы у Таноса ничего, кроме раздражения. С Нам-гю всё по-другому. С Нам-гю он это чертовски любит. Может, он и правда не в себе, если его бросает в жар оттого, что какой-то человек вцепился в него, держится слишком близко к нему, лапает, словно никогда в жизни не знал ни капли внимания. А может рассудок и рациональность покидают Таноса так же быстро, как воздух его лёгкие. Рациональность — ха! Как будто что-то в этом рационально. Какая чушь. Нам-гю — плохой боец. Даже неловко смотреть, насколько плохо у него выходит драться — он постоянно упускает все возможности для удара. Не то чтобы Танос сейчас был в положении раздавать советы. Танос надеется, что по крайней мере, Нам-Гю выживет и выберется отсюда живым, желательно с призовыми деньгами на карте. Он не хочет, чтобы в этой дыре победил кто-либо, кроме Нам-Гю. В глазах Таноса никто из них этого не заслуживает, кроме него. Ну, и он сам, конечно. Но труп ничего не может сделать с призовыми деньгами, и труп, конечно, не может выиграть в играх. Он почти давится смехом — он не может поверить в это дерьмо. Не может поверить, что умирает от того же ублюдка, который обманул его и лишил денег. Это как повернуть нож в уже образовавшейся ране. Или вилку, в данном случае. Если Нам-гю не победит, Танос надеется, что он, по крайней мере, сможет поставить Мён-ги на его законное место, на 2 метра под грёбаной землей. Он поспорил, что так и будет. Плохой боец или нет, но Танос уверен — у Нам-гю явно не все дома, как ни старайся он делать вид, будто с ним всё в порядке. Он, вероятно, убьёт и Мин-су. Может быть, даже Се-ми. Танос может сказать по тому, как сияют глаза Нам-гю, когда он блокирует тупые удары своего нападавшего — он жаждет крови. В его взгляде видна такая жестокость, от которой у любого внутри всё перевернётся. У любого, кто в здравом уме. Но Танос, конечно, не такой. Хотя реальные боевые способности Нам-гю не очень хороши, его способность блокировать и уклоняться, даже будучи прижатым, весьма впечатляет. Пот смешивается с кровью, а тело Таноса горит мучительным жаром — он лишь желает поскорее свалиться и покончить с этим раз и навсегда. Если бы Нам-гю не был так занят попытками не умереть, и если бы Танос действительно мог выдавить из себя хоть слово, он бы попросил своего товарища убить его самого и положить конец его страданиям пораньше. Танос мутно моргает, его зрение медленно начинает темнеть. Странно приятно представлять, как Нам-Гю убивает его, как он умирает от рук того, кому он доверяет. Он доверяет Нам-Гю, несмотря ни на что. Несмотря на обстоятельства, несмотря на зависимость этого человека от наркотиков, спрятанных в его кресте. Даже если Нам-Гю действительно держится рядом с ним только из-за таблеток, Танос искренне верит, что он никогда не сделает ничего, что могло бы навредить ему. Между ними есть связь, такая запутанная и труднообъяснимая, что ему трудно полностью осознать её. Это не похоже на него. Быть таким доверчивым, или говорить и думать вещи, которые изображают такое явное чувство привязанности. Должно быть, с ним что-то не так. Он снова откашливает кровь и смотрит сквозь затуманивающееся зрение, как Нам-Гю перекатывается, чтобы избежать особенно сильного удара, цепляясь за опору там, где её нет. Танос хотел бы, чтобы вокруг было не так много людей. Он хотел бы, чтобы были только он и Нам-Гю. Болезненно сильно он хочет, чтобы Нам-Гю был тем, кто глубже вонзит заостренный металл в его кожу, тем, кто нанесет завершающий удар. Не из злобы, гнева или страха, а из заботы. Танос уверен, что он будет обращаться с ним нежно, скользя гибкими пальцами по липкой коже, широко раскрытыми глазами глядя на него сверху вниз. Разочарованный, обеспокоенный, как кошка, наблюдающая, как её любимая мышь встречает свою гибель от когтей другой. Танос хочет этого сейчас больше всего на свете. Он хочет, чтобы его кровь запятнала рукава костюма Нам-гю, застыла под его ногтями, смочила корни его волос. Только тогда он чувствует, что его смерть будет что-то значить. Нам-гю поворачивает голову, и когда их глаза встречаются в последний раз, Таносу удается изобразить некое подобие сожаления. Сожаления о выборе кружочка — не из-за его смерти в целом, а из-за того, что это помешало ему лучше узнать Нам-гю. Запомнить его причуды, мысленно начертить карту каждой веснушки на его коже. Это все отвратительно сентиментально. Так ли ощущается смерть для тех, кто умирает? — задаётся вопросом Танос. Глаза Нам-гю расширяются от шока и недоверия, рот приоткрывается. Он двигает ртом, как будто произносит своё имя, но на деле не произносит ни звука. Даже если и произносит, Танос его не слышит. Выражение лица бедного Нам-гю искажено в полной агонии; Танос хочет его отчитать. «Оглянись, придурок», — хочет сказать он, грозя пальцем, — «ты всё ещё в эпицентре драки, ты же знаешь». Нам-гю тянется к нему дрожащей рукой и дикими глазами. Танос не может понять, к чему он тянется. Вилка, застрявшая в его шее? Тайник с таблетками в его кресте? Своеобразная ласка в форме прощания? У Таноса нет возможности узнать. Всё резко гаснет, как будто лампу выдернули из розетки. Он мёртв. Танос вздохнул бы с облегчением (или, может быть, с разочарованием?), если бы у него была такая возможность. Но он этого не делает — ему нечем дышать, как и нет его вообще. Его разум и тело стали отдельными, оторванными друг от друга одним медленным, болезненным разрывом. Танос моргает; хотя, это не имеет особого смысла, не так ли? Как он может моргать без глаз? Ну, что ж — он все равно моргает. Он чувствует, как его веки открываются и закрываются, фантомные ресницы трепещут на коже, несмотря на то, что единственный образ, с которым он столкнулся, — это чернющее ничто. Разорванный на части, разбитый, а затем снова собранный воедино. Болтовня прохожих смешивается с далёким гудением машин и шорохом колёс по асфальту. Холодный ветер скользит по тёплому лицу, руки сжимают перила — хрупкий баланс между жизнью и смертью. Жить или умереть; ему предлагают выбор. Он не уверен, откуда он это знает, но знание закрепляется в нем как конкретный, неоспоримый факт. Он не может заставить себя ответить, не только потому, что не может издать ни звука, но и потому, что просто не знает. Почему он должен решать? К тому же, разве он уже не мёртв? Что-то появляется в поле зрения, яркий свет, мерцающий во тьме. Танос бы усмехнулся, если бы мог — что это за клише? Его почти бесит тот факт, что он мертв и на самом деле видит яркий свет во тьме. Свет разливается по его зрению. Он что-то видит, хотя всё расплывчато до невозможности. Он стоит где-то высоко — на мосту, под которым шумит оживлённое шоссе. Танос поворачивается, словно марионетка в чужих руках, и перед ним возникает размытый силуэт кого-то ещё. Человек – неразличимое пятно, спрашивает его о чём-то. Танос едва может разобрать слова; это как пытаться услышать что-то, будучи погруженным под воду. "Хотите сыграть...?" Его пронизывает беспокойство — то, что от него осталось. Танос знает, где он находится. Он на мосту, с которого чуть не спрыгнул, стоит перед вербовщиком, который остановил его и просит сыграть в игру. Чёртов ублюдок. Если бы Танос хоть что-то контролировал прямо сейчас, он бы приложил все усилия, чтобы сбросить этого человека с моста вместо себя. Окружение меняется снова, снова и снова, быстро меняющийся мираж едва различимых воспоминаний, размытых и искаженных. Он на сцене, поёт в микрофон. Он в клубе, перебирает таблетки, разложенные на ладони. Он разговаривает с симпатичной дамочкой в баре, и она смеется над его шутками, хотя он знает, что на самом деле она не находит их смешными. Он смотрит на свой банковский счет с тихим, непоколебимым ужасом. Он пишет предсмертную записку, затем выбрасывает её, потому что ему никогда не нравился его почерк, и ему почти нечего сказать. Он снова в игре, оглядываясь на затуманенные лица незнакомцев. Он тянет Нам-гю к себе в постель, прижимается лицом к его шее, и позже он спишет это на кайф от наркотиков, хотя он знает, что это вообще не имеет к этому никакого отношения. Он бьёт ногой в живот Кён-су, наблюдая, как тот падает на пол. Он хватает Нам-гю за спрятанные в рукавах ладони, тащит его в комнату, где только они вдвоем, и ликует по поводу их успеха, пока на заднем плане раздаются громкие выстрелы. Он нависает над Мён-ги, вилка врезается ему в горло, прорезая себе путь вверх сквозь нежную плоть, и это так больно, что он отстранено предполагает, что это какая-то форма чистилища или ада. Вилка вонзается вверх, пронзая воображаемую шею, воображаемое тело — что-то, что принадлежит ему, но не имеет твёрдой формы. Кровь льётся. Всё рассыпается, обнуляется, и мираж начинается снова. Рассыпается. Обнуляется. Начинается снова. Рассыпается. Обнуляется. Начинается снова. Рассыпается. Обнуляется. Начинается снова. Танос думает — по крайней мере, он предполагает, что так думает он, потому что кто еще это может быть? — всё когда-нибудь заканчивается, не так ли? Мысль, должно быть, разорвала какой-то цикл, формулируясь во что-то реальное и осязаемое, потому что в один момент мираж заканчивается. Танос моргает, а затем дышит , и внезапно он чувствует, что у него снова есть тело. У него действительно есть тело. Он реален. Он жив. Он — это он сам. Его зрение стало острее, зернистая пленка, покрывавшая его ранее, исчезла, словно любезно снятое проклятие, хотя края все еще остаются слегка размытыми. Танос делает вдох за вдохом, чувствуя, как колотится его сердце в груди и как кровь течет по венам. Слезы щиплют края его глаз. Он жив. ...И все же что-то по-другому. У Таноса гнетущее чувство, что он попал куда-то, куда ему не следовало попадать. Он также понятия не имеет, где он находится. Даже отдаленно. Темно, но не настолько, чтобы считаться кромешной тьмой. Он может различить фигуры в темноте, очертания стен и мебели. Он в кровати, которую никогда не чувствовал прежде, в квартире, которую никогда прежде не видел, и вместо спортивного костюма на нем футболка на размер больше и боксеры. Вздрогнув, он понимает, что рядом с ним в постели кто-то есть. Беспорядочные чёрные волосы и бледная кожа, голые плечи, выглядывающие из-под тонкого одеяла. Человек без футболки. Ладно. Это лишь интересное маленькое дополнение. На мгновение Таносу кажется, что его сейчас стошнит. Потому что, честно говоря, как еще, чёрт возьми, он должен реагировать на такую бессмысленную цепочку событий? Он прошел путь от того, что попал в смертельную игру, до смерти в этой самой смертельной игре, до какого-то странного, внетелесного опыта, и теперь он лежит в постели с каким-то голым по пояс ублюдком, которого он даже не может определить, потому что он такой чертовски тёмный. Блять. Может, это всё одна чрезвычайно продолжительная наркотическая галлюцинация. Это серьёзно единственный вывод, к которому он может сейчас прийти. Человек рядом с ним шевелится. Танос, всё ещё привыкающий к легким, сердцу и прочим подобным вещам, тычет человека в плечо. «Эй?» — говорит Танос, просто чтобы проверить, может ли он вообще говорить. Это работает достаточно хорошо. Он звучит как он сам. Это хороший знак. Человек ёрзает, что-то бормоча себе под нос. «Эй, кто ты, блять?» — шепчет Танос. Он не уверен, почему шепчет. Что он должен сделать, так это вытолкнуть этого человека из кровати и потребовать очень длинного объяснения. Хотя, зная свою удачу, он сомневается, что получит его. «Танос, ложись обратно спать», — устало бормочет человек, и одного этого голоса достаточно, чтобы он понял.. «Нам-гю?» — вновь шепчет Танос, «Нам-гю, это ты?» Тяжёлый вздох, за которым следует размахивающая рука, тянущаяся к тумбочке у кровати, слепо шарящая вокруг. «Конечно, блять, это я, придурок». «Нам-гю», — снова говорит Танос, как будто многократное повторение его имени каким-то образом заставит объяснение происходящего появиться из воздуха. Свет заливает комнату, когда рука Нам-Гю наконец касается выключателя лампы, резко дёргая его. Танос смотрит, разинув рот, когда Нам-Гю поворачивается к нему, устало моргая. «Что случилось? Ты выглядишь так, словно увидел привидение». Танос хочет сказать, что на самом деле ему просто воткнули вилку в шею и он должен быть буквально призраком, и его немного сбивает с толку тот факт, что он каким-то образом всё ещё живой прямо сейчас. Но он ничего не говорит. Вместо этого он смотрит. Смотрит на Нам-гю, лежащего рядом с ним в постели, голого по пояс и слегка покрасневшего, чёрные волосы беспорядочно лежат вокруг его лица. Танос изучает, как кожа Нам-гю разглаживается вокруг его ключиц, как его грудь вздымается, когда он дышит. «Чего ты на меня уставился?» — спрашивает Нам-гю, наклонив голову с застенчивой улыбкой. «Ты ведёшь себя так, будто никогда раньше не видел меня без футболки». «Я не видел..» — говорит Танос и сам поражается тому, насколько разбито он звучит, будто готов рухнуть на колени и начать молиться Нам-гю как новообретённому богу — и всё это просто потому, что увидел его голые плечи. Из всех возможных моментов вести себя, как отчаянный девственник (что, учитывая его эго, не должно происходить вообще никогда), почему, чёрт возьми, это случилось именно сейчас? Более того, почему это произошло из-за Нам-гю? Нам-гю фыркает, глядя на него с недоверием. «Насколько же ты вымотан, а? Ты видел меня не только без футболки». «Я?» — спрашивает Танос, выжидательно наклоняясь вперёд, словно ожидая какого-то доказательства. Господи, ему серьезно нужно собраться. «Подожди, подожди, где чёрт возьми мы?» Нам-гю молча моргает. Его лицо становится пустым. «Что?» «Где…?» Танос протягивает руку, чтобы коснуться своей шеи, ожидая встретить окровавленную открытую рану. Вместо этого он встречает нетронутую шею. «Вилка…» Нам-гю хмурит брови. «Ты меня пугаешь, чувак. Ты ведь не принимал снова, правда?» «Я не… я так не думаю» «Ты так не думаешь?» — Нам-гю смотрит на него. — «Да чтоб тебя, Танос, мы же договорились слезть с этого дерьма!» «Слезть?» — повторяет Танос, ошеломленный. В каком мире они решили бы вместе прекратить принимать наркотики? Это их главное грёбаное хобби. «О чём ты, черт возьми, говоришь? На играх мы...» «На играх?» — перебивает Нам-гю, выражение его лица меняется на более мягкое. «О.. тебе снова приснился кошмар?» Нетерпение Таноса становится все более заметным. «Серьезно, чувак. Где мы?» «Ты правда не знаешь? Ты настолько не в себе? — хмурится Нам-гю. «Мы в нашей квартире.» «В нашей… мы живём вместе?» «Ты думаешь, это смешно?» — резко спрашивает Нам-гю. «Потому что я не смеюсь. Я серьёзно, Танос, ты меня пугаешь. И ты слишком молод, чтобы страдать маразмом, так что даже не пытайся...» «Я должен был умереть», — внезапно выпаливает Танос, потому что нервная, обиженная болтовня Нам-гю начинает его нервировать. «Я умер. Я это буквально прочувствовал». «…Итак, мы вернулись к кошмару?» — медленно спрашивает Нам-гю, явно сбитый с толку. «Это не было... это не был кошмар, dude, это было реальностью. Ты же помнишь игры?» — отчаянно спрашивает Танос, сопротивляясь желанию схватить его за плечи и встряхнуть как можно сильнее. «Конечно. Как будто я когда-нибудь смогу их забыть», — вздыхает Нам-гю. «Верно. Так вот, когда этот ублюдок MG Coin ударил меня вилкой...» «Что?» Нам-гю хмурится. «Он никогда... никогда не бил тебя вилкой». Танос хмурится. «Но он сделал это. После голосования. После "третий лишний"». «После голосования мы все пошли домой», — парирует Нам-гю, голос его пронизан недоумением. «Никто тебя не пырнул, милый, это был просто сон.» Танос замолкает, мысленно решая, стоит ли ему комментировать прозвище. В конце концов он решает оставить это без внимания, потому что, принимая во внимание все обстоятельства, у них есть гораздо более важные вещи для обсуждения, и по какой-то причине Танос не может не чувствовать, что у него время ограничено. «Нет, Нам-гю, голоса разделились поровну». Нам-гю качает головой, устало потирая глаза тыльной стороной ладони. «Нет, крестики победили. ...Ты уверен, что ты трезвый?» «Да!» — восклицает Танос, и на этот раз он говорит серьёзно. Не может быть, чтобы всё это было вызвано наркотиками. Он отказывается в это верить. «Я вообще не понимаю, что, блять, происходит, чувак! Меня пырнули в горло, я умер, увидел кучу каких-то ебанутых воспоминаний из прошлого, а потом — бац!» — он драматично шевелит пальцами, изображая взрыв. «Я просыпаюсь в кровати с тобой. Никакой крови, никакой раны, вообще ничего. Какого хрена это вообще должно значить?» «…Эм», — говорит Нам-гю. И да, Танос не может его в этом винить. Очевидно, что у Нам-гю так же мало предложений о том, что происходит, как и у него. «Я не знаю… я на самом деле не знаю...» Нам-гю открывает и закрывает рот, глаза беспокойно бегают. Чёрт. Всё, что Таносу удалось сделать, это заставить парня нервничать до чертиков. Отлично, теперь они оба нервничают. «Я не... я не пытаюсь тебя напугать», — неубедительно говорит Танос, хотя он чувствует, что сейчас это он должен получать утешение, а не наоборот, учитывая, что это он умер и... воскрес? Это правильное слово в данном случае? «О, правда? Ну, замечательно, я чувствую себя просто отлично сейчас», — саркастично говорит Нам-гю раздраженным тоном, когда садится. Одеяла опускаются ниже, и Танос внимательно следит за тем, как ткань движется по бледному животу Нам-гю окрашенному желтоватым светом лампы. Слева от пупка у него родинка, а на правом локте — маленький шрам. Взгляд скользит ниже, и когда Танос ловит себя на мысли, что хочет узнать, есть ли на нём хоть что-то, а затем — что ему даже хочется, чтобы не было, его пробирает неконтролируемое смущение, и он резко отводит глаза. «Прекрати это делать», — бормочет Нам Гю. «Делать что?» — быстро спрашивает Танос, надеясь и молясь богу, в которого он не верит, чтобы его не словили на том, что он пялится на голый живот Нам-гю, и сопротивляется желанию стянуть одеяло ниже, словно какой-то грёбаный извращенец. «Ведёшь себя смущенно. Ты же помнишь, что мы встречаемся, да?» Танос так резко поворачивается к Нам-гю, что удивляется, как он не потянул мышцу. «А?» Танос не думает, что Нам-гю мог бы нахмуриться сильнее, если бы попытался. «Ты что, издеваешься, Танос?» «Так вот почему ты назвал меня милым…» Танос замолкает, кивая сам себе, словно только что разгадал какую-то длинную, затянутую тайну. «Погоди, так я на самом деле видел тебя голым раньше? У нас был секс? Типа, по-настоящему?» «…Чувак». «Осуди меня за любопытство», — Танос вскидывает руки в притворной покорности, выражение его лица балансирует где-то между неловкостью и возмущением. «Это просто безумие, man». «Безумие… в хорошем смысле?» — медленно уточняет Нам-гю, прищурившись с явной долей беспокойства. И дело в том, что Танос должен бы это отрицать. Должен придумать тысячу оправданий, почему он не по парням, почему пара пьяных поцелуев и блуждающих рук ничего не значат. Ему стоило бы сказать что-то, чтобы сохранить тщательно выстроенный образ, но в этом нет смысла. Любое его отрицание было бы ложью. Он и правда испытывает чувства к Нам-гю — куда более глубокие, чем просто приятельская привязанность или зависимость от общего прошлого. Танос чувствует с ним неоспоримую связь, желание держать его рядом, не отпускать. Нам-гю интересует его сильнее, чем кто-либо прежде, вспышка цвета в бесконечно тусклой, однообразной жизни. Нам-гю прекрасен. Когда он был в играх, всегда поправлял волосы и нахально улыбался, а теперь, когда бы сейчас ни было, сидит с ним в постели, уставший и смущенный, волосы спутаны и не расчесаны. Танос не думает, что когда-либо видел кого-то настолько красивого за всю свою жизнь. Танос хочет его — не только буквально, но и во всех других смыслах. Это раздражает, чувствовать такие сильные чувства. Для кого-то вроде него это это кажется неестественным, как будто его тело и разум не созданы для этого. «О чем ты думаешь?» — тихо спрашивает Нам-гю, разочарованный отсутствием ответа на свой предыдущий вопрос. «Думаю, это и так очевидно, но ты ведёшь себя пиздец странно». «Ты такой красивый», — внезапно выпаливает Танос. «Я должен был… я должен был сказать тебе это ещё на играх». Нам-гю наклоняет голову, брови нахмурены в замешательстве. Он смотрит на него так, будто пытается решить особенно сложную головоломку. «Ты точно не в себе, Танос». «Да?» — голос Таноса поднимается в вопросе. Его тело, хотя и осязаемое и находящееся под его контролем, всё еще ощущается нечётким. В глубине его сознания часы тикают к своему неизбежному концу. «Да», — бормочет Нам-гю. «Давай ляжем спать, ладно? Может, утром ты будешь чувствовать себя более... собой». Танос хочет настоять на том, что он уже является самим собой, поскольку нет никого другого, кем он мог бы быть. Вместо этого он молча кивает, опуская глаза. Слова вызывают какую-то усталость, которой раньше не было. В глубине души он задается вопросом, является ли хоть что-то из этого реальностью? Или же это просто плод его умирающих мыслей? Некая форма рая. Господи, будь у него возможность вернуться с того света и сказать Нам-гю, что его личный рай — это валяться с ним в постели, вести тихую, совместную жизнь в общей квартире, тот бы, наверное, расхохотался ему в лицо. Да что там, если бы Танос сказал такое любой версии самого себя — кроме той, которой он является сейчас, — он бы и сам засмеялся. А может даже попытался бы устроить с самим собой драку или что-то в этом роде. Тихая жизнь. Как будто Танос создан для такого. Как будто он когда-нибудь сможет это выдержать. Свет гаснет. Танос ложится, не задавая больше никаких вопросов, внезапная усталость одолевает его неспокойный разум. «Эй», — зевает Нам-гю, — «хочешь, я…?» Пальцы Нам-гю постукивают по его плечу, а рука мягко опускается ему на грудь. Таносу требуется секунда, чтобы осознать — тот как бы намекает, не хочет ли он обняться. И это почему-то настолько чертовски мило, что у него возникает желание сжать его в объятиях до хруста костей. Он не может поверить, что испытывает приступ агрессии от умиления к взрослому мужику. Хотя, после всего, что с ним произошло, его уже ничто не может по-настоящему удивить. Ладонь опускается ему на голову — тёплая, успокаивающая. Танос закрывает глаза и понимает, что реальность ускользает из-под него. Не потому, что он засыпает или теряет сознание, а потому, что окружающий его мир теряет свою подлинность. Стрелки часов достигают своей метафорической точки невозврата и с лязгом останавливаются. Всё меркнет. Появляется свет. Стук, автомобильные гудки, колеса по мостовой. Холодный ветер на теплом лице, руки, сжимающие перила. Баланс между жизнью и смертью — он уже проходил через это раньше. Повторение того, что он уже признал. Опять же, ему предлагают выбор. Танос не может понять, в чем на самом деле смысл всего этого, почему ему вообще дают выбор. Если он выживет, к чему ему на самом деле придётся возвращаться, кроме долгов и жизни в пустоте? Хотя... что-то ещё у него всё же есть, не так ли? Было ли это — лежать рядом с Нам-гю — настоящим, возможным будущим или всего лишь плодом его воображения, Таносу уже не важно. Это просто было... приятно. Приятно чувствовать лёгкие пальцы, скользящие по его волосам, тёплую кожу под щекой. Ему почти не к чему возвращаться. Долги, провалившаяся карьера, наркотическая зависимость и стремительно иссякающий запас самих веществ. Но даже среди всего этого остаётся Нам-гю. Остаётся крошечная искра надежды на что-то новое, что-то иное. И, несмотря ни на что, Танос вдруг понимает, что хочет снова почувствовать ветер на лице. Почувствовать резкий запах свежего лака для ногтей, услышать, как громкая музыка гремит из огромных колонок. Он хочет большего. А кто сказал, что он не может этого получить? Распутай, брось, начни заново. В мгновение ока всё возвращается к нему, каждое чувство возвращается в свое естественное состояние. Его зрение нормальное, без какой-либо пленки или побелевших краев. Его слух ясен, его дыхание в норме. Танос понимает, что теперь всё по-настоящему. Он снова в норме — без гудения в ушах, без потери контроля. Нет отсчитывающего время таймера, готового вновь отправить его в небытие. Он жив. Он реален. Он — это он. Он снова стоит среди толпы игроков, наблюдая, как номер 456 уверенно шагает к стойке с двумя сверкающими кнопками, готовый сделать свой выбор. С решительным выражением лица мужчина выбирает крестик. Конечно он это делает; Танос уже проходил через это раньше. За спиной он слышит красноречивые бормотания Нам-гю, шепчущего жестокие слова съежившемуся Мин-су с широко открытыми глазами. Танос тянется рукой к шее, в очередной попытке убедиться, что она не повреждена, как будто без этого он не смог бы определить, торчит ли из его шеи вилка. Нет ни раны, ни крови. Ничего кроме гладкой, теплой кожи. Кожа живого человека, а не холодная, липкая кожа трупа. Танос с облегчением вздыхает. «Нам-гю?» Танос поворачивает голову, и Нам-гю поворачивает голову к нему, приподняв бровь, все еще сжимая руки на спортивном костюме Мин-су. «Что?» — невинно спрашивает Нам-гю, разжимая руку, которой он сжимал дрожащего Мин-су, и заправляя прядь волос за ухо. Таноса накрывает волна облегчения — это его Нам-гю. Не то чтобы другой Нам-гю, тот, с которым он лежал в постели, был нереален. В каком-то другом месте, в другой точке времени, он, возможно, тоже существует. Но теперь его воспоминания явно разошлись в разные стороны, запечатлев события, о которых этот Нам-гю, стоящий перед ним, не имеет ни малейшего понятия. Проще говоря, Танос благодарен. Не только за Нам-гю, но и за саму ситуацию. Не то чтобы он рад снова оказаться в смертельной игре, но, по крайней мере, он знает, с чем имеет дело. Он уже проживал этот сценарий, видел, как эти самые люди подходили к стойке. Он уже точно знает, какой выбор сделает каждый из них. Ну, может, это небольшое преувеличение. В первый раз он не особо вдавался в детали. Здесь слишком много народу, а его внимания не хватит, чтобы запомнить каждое их движение. Тем более, что их выбор и так написан у них на спортивных костюмах. В любом случае это не имеет значения. Важно то, что после всего этого сумасшедшего дерьма, через которое он только что прошел, он чувствует себя более собственническим по отношению к Нам-гю, чем когда-либо прежде. — «Иди сюда, my boy. Держись рядом». Без дальнейших объяснений Танос хватает Нам-гю за запястье, прикрытое рукавом, и тянет его вперёд, отрывая его от Мин-су и вытягивая туда, где он должен быть — прямо рядом с собой. Мин-су тихо шепчет благодарности, вероятно предполагая, что Танос пытается оказать ему какую-то услугу, оттаскивая от себя Нам-гю. «Не могу поверить, что ты наконец правильно назвал мое имя», — усмехается Нам Гю. «Нам-су», — бормочет Танос, просто чтобы побыть гребаным мудаком. Это работает, судя по тому, как Нам-гю закатывает глаза. Он ничего не может с собой поделать. Так чертовски весело его злить. «Я только что прошёл через что-то безумное». «Да, чувак. Все мы здесь проходим через это», — соглашается Нам-гю, видимо предполагая, что Танос говорит о предыдущей игре в "третий лишний". «Ты видел лицо Се-ми, когда они с Мин-су играли в камень ножницы бумага? Это было пиздец угарно» Позади них Мин-су издает тихий печальный вздох. Подслушивает, засранец. «Нет, я не про это», — говорит Танос, отрывая взгляд от трибуны, чтобы посмотреть на Нам-гю, который смотрит на него с поднятыми бровями. «Я про совсем другое». «Что случилось?» — спрашивает Нам-гю, устремляя взгляд на руку, все еще сжимающую его запястье. «Ты в порядке?» Танос открывает рот, чтобы предложить какое-то объяснение, но не может ничего придумать. Как он может объяснить то, что сам не может уложить в голове? «Слушай, это прозвучит как бред сумасшедшего, okay?» — говорит Танос, переходя на английский в последнем слове. «Ладно», — говорит Нам-гю, не выглядя слишком уж впечатленным. Он, скорее всего, думает, что Танос сейчас снова начнёт нести что-то бессмысленное про рэп, девушек или наркотики. В любой другой ситуации так бы и было. «Dude... Кажется, я только что совершил путешествие во времени». Надо отдать должное — Нам-гю действительно старается не рассмеяться ему в лицо. Он прикусывает нижнюю губу, напрягается, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не разразиться длинной, язвительной тирадой. — «...Ладно». Танос раздражённо стонет так громко, что кто-то рядом шикнул на него. Если бы у него не было такой острой нехватки времени, он бы обязательно ответил чем-нибудь крайне оскорбительным. Но, к сожалению, сейчас ему действительно нужно сосредоточиться — его очередь голосовать вот-вот подойдёт. «Я серьезно!» «Ты принял еще одну таблетку?» — спрашивает Нам-гю сквозь сдавленный смешок. — «Чувак, ты точно не в себе...» «Нам-гю», — перебивает Танос, пытаясь казаться как можно более серьезным. — «Я умер. MG Coin вонзил вилку мне в шею и убил меня». Танос отпускает запястье Нам-гю, чтобы схватить его за плечи, пристально глядя на него. Это действие, кажется, выбивает смех из легких мужчины, он удивленно моргает. «Да ладно, друг... сейчас не время, чтобы шутить». «Я не шучу», — невозмутимо отвечает Танос. «Я уже проходил через это. Я уже всё это видел. Все закончится вничью». Нам-гю с сомнением смотрит в сторону трибуны, когда молодая девушка с короткой стрижкой нажимает кнопку крестика. Одна часть зала ликует, а другая раздраженно кричит. «Серьёзно, чувак?» — Нам-гю хмурится. Дерзко засовывает руку под кофту Таноса, бесстыдно ощупывая его. Танос издаёт скорее визг, чем возглас удивления от такого внезапного (скорее уж откровенного) прикосновения, и тут же оглядывается по сторонам, надеясь, что никто этого не заметил. Конечно же, он ошибается. На них уставились несколько человек. Кажется, они уже успели устроить целую сцену. «Успокойся, тупица», — бормочет Нам-гю, вытаскивая крест из под кофты. Цепь врезается ему в шею, когда Нам-гю подтягивает её ближе, щёлкая, открывая и медленно пересчитывая каждую таблетку. Похоже, Танос не единственный, кто тщательно следит за своими запасами. …Этот мелкий засранец нарывается. «Тебе просто повезло, что ты слишком красивый», — бормочет Танос, вспоминая, что говорил тому, другому Нам-гю. — «Надо было сказать тебе это ещё тогда, на играх». Лучше поздно, чем никогда, верно? Нам-гю резко поднимает взгляд, его рот приоткрыт, а на лице — выражение чистого шока, словно Танос только что признался в том, что сжёг приют для бездомных. Ну и драма, по скромному мнению. «Что, тебя никто раньше красивым не называл? Вдохни поглубже, не вздумай тут в обморок упасть». Нам-гю шумно втягивает воздух, его лицо заливается краской — смесь смущения и недоумения. «Да пошёл ты...» «Стой», — Танос выхватывает крест из рук Нам-гю, указывая на него. «Видишь? Я ничего не принимал». Крест защёлкивается, и Танос засовывает его обратно под кофту. Нам-гю продолжает смотреть, выглядя более озадаченным, чем Танос когда-либо видел его. «Я серьезно путешествовал во времени, Нам-гю», — повторяет Танос, и он почти уверен, что слышит, как кто-то рядом с ним фыркает, что совсем не помогает успокоить его рушащееся эго. «Я умер, и я почти уверен, что если я выберу кружок, как в прошлый раз, я умру снова. Что было бы отстойно, потому что это было пиздец больно». «Я не могу в это поверить», — Нам-гю цокает, проводя рукой по волосам. «Я не могу поверить, что ты выбрал именно этот момент, чтобы сойти с ума. Соберись, друг, нам нужно сосредоточиться». Танос знает, что ему не следует злиться на Нам-гю за то, что он не верит в то, что звучит так нелепо и безумно, но после всего, что он пережил, это немного сложно. «Ты...» «Танос…» — возмущенно начинает Нам-гю. В порыве эмоций Танос тычет пальцем в грудь Нам-гю. Если словами его не переубедить, значит, придётся доказать свою правоту делом, к чёрту смущение. «У тебя есть родинка с правой стороны живота! …Блять. Нет, кажется, всё-таки с левой». И, ладно, возможно, не стоило орать это на весь зал, потому что теперь на них глазеет полкомнаты, он даже краем глаза замечает, как некоторые показывают на них пальцем. А ещё… лицо Нам-гю ужасно, ужасно красное. «Что, — процедил Нам-гю, — за хрень..» «Откуда бы я это знал, если бы не видел, а?» — Танос постучал пальцем по голове. «Видишь!» Именно в этот момент Танос осознаёт, что, вообще-то, наличие у Нам-гю родинки на животе никак не доказывает путешествие во времени. Ну совсем. Даже чуть-чуть. Особенно учитывая, что он даже не удосужился объяснить, что, кажется, провалился в альтернативную реальность (или что-то в этом духе?) и общался там с другим Нам-гю. Так что всё, чего он добился, — это выставил себя полным идиотом. И, вдобавок ко всему, слегка извращенцем. Что ж..это печально. «Э..», — неловко начинает Танос, «Видишь ли, я знаю это, потому что я как бы перенесся в параллельную вселенную или что-то в этом роде? И ты был там. И ты был без футболки». «Что?» — выдавливает Нам-гю, каким-то образом умудряясь казаться всё более ошеломленным с каждой секундой. Что, на самом деле, довольно впечатляет. «Ты... Я... Что ...?» «Эй», — снова начинает Танос, потому что он уже так глубоко влип, что может начать говорить что угодно , пытаясь склонить Нам-гю на свою сторону. Не то чтобы это действительно имело значение, за кого проголосует Нам-гю, в конце концов — если Танос проголосует за крестик, это в одиночку решит исход голосования. «Слушай, я знаю, что не очень хорошо это объясняю, но я действительно умер. И я... я думаю, у меня было своего рода прозрение из-за этого. Может, поэтому я и вернулся сюда, понимаешь? Потому что... Нам-гю, я не считаю тебя просто каким-то знакомым или тем, с кем можно обдолбаться. Ты — нечто особенное. Ты мне нравишься. Очень». «Он... он серьезно признается в любви прямо сейчас?» — шепчет женский голос в нескольких метрах от него, и он звучит слишком похоже на голос Се-ми. Немного уединения сейчас было бы очень кстати. «Ты под кайфом», — парирует Нам-гю. «Ты просто пиздец как обдолбан». «Ты пересчитал таблетки, Нам-гю. Ты же знаешь, что я не брал их», — настаивает Танос. «Когда я умер, я увидел, как могла бы выглядеть жизнь, если бы мы выбрались отсюда прямо сейчас. И она не выглядела так уж плохо». «И ты хочешь сказать, что это твое маленькое видение включало меня без футболки? В каком блять, контексте это вообще возможно?» — недоумевает Нам-гю. «Мы спали вместе». Нам-гю ахает, прикрывает рукой рот, словно он какая-то чопорная прихожанка, шокированная одним лишь упоминанием секса. И, честно говоря, в данной ситуации такая реакция вполне оправдана. «Буквально! Буквально спим вместе», — быстро говорит Танос. «Типа, засыпаем. Видим сны. Ночью». «Зачем мне спать с тобой без футболки?» — бормочет Нам-гю сквозь пальцы. «Ты уверен, что это не какой-то твой нарко-трип? Потому что звучит всё больше как..». «Я знаю, что это звучит чертовски странно. Знаю», — одёргивает его Танос. «Но это было… приятно. По-домашнему. И это меня даже пугает, потому что я вообще не фанат тихого домашнего уюта. Понимаешь? И я не привязываюсь к людям». Он делает короткую паузу. «Кроме тебя, как оказалось». Нам-гю смотрит на него с таким изумлением, что это было бы очень забавно, если бы ситуация была иной. Он быстро моргает, взгляд мечется между ним и трибуной. «Но... Танос. С таким объемом долга, какой у нас, выбор крестика исключен. Ты был тем, кто говорил это каждый раз» «Ещё у тебя шрам на локте. Думаю, на правом», — говорит Танос, словно это как-то спасёт ситуацию. «Я даже разговаривал с другой версией тебя, man». «Фу... это реально жутко», — ругается Нам-гю, смущенно потирая локоть. «Ты... ты уверен в этом? Ты правда думаешь, что умрёшь, если мы решим сыграть еще в одну игру?» Танос мрачно кивает. «Да, my boy. Я уверен, что мог бы попытаться избежать этого, но после всего дерьма, через которое я только что прошёл... у меня действительно нет сил. Я выдохся». Нам-гю смотрит на копилку над головой с тоской. «Но... деньги...» «Когда я умер, это было во время той драки в туалете. Ты был рядом, пока я истекал кровью, дрался с каким-то другим крестиком, и я никак не мог перестать думать…» — Танос запинается, пытаясь подобрать слова. «Думаю, какая-то странная часть меня хотела, чтобы это был ты. Я хотел, чтобы именно ты меня убил, потому что умереть от твоих рук — единственный способ придать этому смысл. Только у тебя должно быть право запачкать руки моей кровью, my boy. Мы теперь связаны, you know?» Произнося последнее слово на английском, Танос поднимает пальцы в знаке икса, полная противоположность всему, за что он выступал ранее. Он широко ухмыляется. «После игр мы вместе найдем способ компенсировать убытки. Будет весело!» «Ты сошел с ума», — бормочет Нам-гю, не веря до конца. Но даже несмотря на это, Нам-гю всегда был последователем Таноса. Он повторяет жест Таноса, скрещивая пальцы в форме крестика. «Тебе лучше не заставлять меня жалеть об этом потом, ладно?» Нам-гю протягивает руку, его лицо остаётся строгим и серьёзным. И хотя Танос понимает, что его голос ничего не изменит, сама готовность стоять рядом с ним многое значит. Верность — одно из самых ценных качеств, которые может иметь человек, по его мнению. Танос крепко сжимает его ладонь, уверенно пожимает, а затем, наплевав на окружающих, тянет его вперёд и целует.