Спонтанность

Здесь душно, тесно и воняет алкоголем. Не приятным ароматом одного из видов, а тошнотворной смесью из напитков самого разного качества: от простого пива до благородного вина. Акутагава морщится, пытаясь не поддаться влиянию толпы, остаться неподвижной скалой в потоке людских тел. Происходящее похоже на древний ритуал, дремучую дикость, свойственную предкам человечества. Или животным, не имеющим разума. Она не знает, почему решила, что клуб станет хорошим местом для отдыха. Наверное, виновата Хигучи со своими приглашениями, или Тачихара, удивившийся, что она ни в одном не была. В любом случае, она уже на месте и уже хочет вернуться домой, в уютные объятия расстеленной кровати и приятную тишину родной квартиры. — О, м’ледиииииии, что скучайете одна? Остановившуюся перед ней личность иначе как «мусор» описать нельзя. Красные щёки, бегающий по её частично прикрытому телу взгляд, и кошмарный спиртовой дух, от одного вдоха которого можно было свалиться с недельным похмельем. Акутагава отходит назад, явно показывая нежелание разговаривать с индивидуумом. На её неудачу, алкоголь прибавляет смелости и убавляет чувство самосохранения. — Ну к’да же вы, м’ледиии? — Это… это существо хватает её за руку, пытаясь приложиться к ней губами. — Т’кой пррррррекрасный вечер! А вы ск… сук… сукчаете! Полы плаща идут волнами, выражая охватившее её раздражение. Она с лёгкостью может избавиться от неприятной компании, но убивать гражданских — моветон, и Дазай-сан объяснил ей это достаточно хорошо, чтобы она колебалась. Мужчина, не знакомый с правилами поведения в обществе или просто позабывший их в дурмане опьянения, лезет всё ближе, и она уже готовится получать наказание за привлечение внимания публичным убийством, когда чья-то рука ложится на бедро и её прижимают к твёрдому, неуловимо напряжённому телу. — Какие-то проблемы? Ей знаком этот голос. Ещё больше ей знаком запах дорогого одеколона и тёмно-рыжие волосы, появившиеся в поле её зрения. Чуя-сан кладёт голову ей на плечо и смотрит только на пьяницу перед собой. Даже она ощущает тяжёлую угрозу, исходящую от него. Что уж говорить о простом гражданском, никогда не сталкивавшимся с кем-то опаснее простого грабителя. Мужчина трезвеет прямо у неё на глазах, бледнеет до состояния самой белой краски, существующей в мире. — Ни-никаких! — визгливо отвечает он, выпрямляясь как военный перед командиром. — И-и-извините, бес попутал, не знал, не хотел, я, это, пойду! И он действительно уходит. Точнее, убегает, спотыкаясь о танцующие парочки и столики, устраивая на своём пути небольшой хаос. Акутагава не знает, что думать. Она неловко переступает на месте, чувствуя, как чужая рука прожигает кожу, как горячее дыхание оседает на ухе странными искрами. Чуя-сан ещё пару секунд остаётся неподвижен, а после отпускает её, немного отходит, давая пространство прийти в себя. — Извини, — он смотрит внимательно, будто выискивая что-то, а, не найдя, расслабляется. — Знаю, что тебе такое не нравится, но это самый действенный способ. Акутагава кивает, принимая извинения. Она одёргивает юбку, разглаживает складку, образовавшуюся в том месте, где лежала ладонь, и думает, что неприятно, почему-то, не было. Необычно, непривычно, но не неприятно. — Не думал, что ты ходишь по клубам. В его голосе как будто претензия, как будто недовольство, но чем именно — понять трудно. Акутагава списывает это на игру воображения и отвечает: — Я тоже. Его смешок она слышит отчётливо, несмотря на громкую музыку, стремившуюся оглушить всех в зале. Чуя-сан крутит в руках шляпу. Без неё он выглядит как-то иначе, не неузнаваемо, но немного незнакомо. Или это вина освещения, менявшегося каждые пару секунд? — Понятно. Выпьем? Предложение так же неожиданно, как и резкий, острый взгляд, которым он прибивает её к месту. Акутагава сомневается, что это хорошая идея. Как бы она ни храбрилась, а прошлый опыт прекрасно демонстрировал её неспособность пить нормально. — М? Не хочешь? Или не умеешь? Последнее предположение бьёт под дых напоминанием о Дазай-сане, о тех редких моментах, когда они оказывались рядом за стойкой бара, и последним, что она помнила после, оказывалось разочарованное: «Совсем пить не умеешь». — Умею! Она шипит это слово слишком быстро, слишком поспешно. Остаётся надеяться, что Чуя-сан не заметит или хотя бы не станет комментировать. Видимо, удача всё же решила обратить на неё благосклонный взор, потому что её просто приглашают к ближайшему столику, на котором уже стоит откупоренная тёмно-красная бутылка. Акутагава игнорирует предложенную руку — в конце концов, она не кисейная барышня — и решительно направляется к свободному месту. Доказывать Чуе-сану и самой себе, что она не безнадёжна.

***

Всё расплывается. Исчезает в ярком свете не-её квартиры, растворяется за поворотами, мимо которых её скорее тащат, чем ведут. Чуя-сан — а это, наверное, он — что-то тихо ей говорит, шепчет ближе к голове так, что она не может разобрать ни слова. Его руки скользят по бокам, щупают тело, начиная бесстыдно заползать под рубашку. Акутагаве стоит возмутиться, может, немного порезать его в качестве предупреждения, но сил на это не осталось. Да и прикосновения — такие смелые, такие уверенные — будоражат изголодавшуюся душу. Они останавливаются у одной из множества одинаковых дверей. Ненадолго, всего на пару секунд, которые требуются Чуе-сану, чтобы её открыть. А после Акутагаву втягивают внутрь и роняют на большую мягкую постель, прогнувшуюся под её весом. Глаза слипаются, и сну почти удаётся забрать её в свой мир, когда она слышит скрип пружин, и её накрывает тень. — Не спи, дорогая. — Чужие пальцы проходятся вдоль позвоночника, а от шёпота на ухо по телу бегут мурашки, оседают приятным томлением в низу живота. — Мы только начали. В голосе Чуи-сана — жаркое обещание, непреклонное решение, которое он тут же воплощает в жизнь, переворачивая её на спину. Свет люстры ослепляет, не позволяя рассмотреть ни комнату, ни человека, который, не теряя времени, начинает расстёгивать её рубашку. — Чуя-сан.? Язык заплетается, и сказать его имя удаётся далеко не с первого раза. Акутагава уже сомневается в том, с кем именно пошла домой, потому что вряд ли Чуя-сан стал бы называть её так нежно, раздевать её до нижнего белья и чулков, которые сестра одолжила ей для клуба. Ведь не стал бы.? — Ты сегодня приоделась, — его голос звучит спокойно, как будто они о погоде говорят, но рука крепко сжимается на ягодице, оголившейся от того, что юбка задралась до верхней кромки нижнего белья. — Для кого? Хм? Для того ублюдка? Или тебе не важно было, с кем? Мозг не может переварить столько вопросов сразу. Единственное, что понимает Акутагава, это что Чуя-сан зол и что злит его её… одежда? — Гин… — её прерывает ладонь, вдруг опустившаяся на одну из её грудей, но она просто выдыхает, игнорируя колотящееся сердце, и продолжает: — Гин сказал-ла, что в клуб — ах — клубы ходят так. Чужие пальцы находят через плотную ткань лифчика сосок и атакуют его, как ненавистного врага: сжимают, оттягивают, гладят, будто извиняясь. Акутагава теряется в новых ощущениях, в этой сладкой пытке, и не сразу понимает, что Чуя-сан продолжает говорить. — …показываться всем на глаза в таком виде — немного опрометчиво, не думаешь? А если бы я тебя не нашёл? Не похоже, что ты собиралась сопротивляться. Она хочет возразить, но захлёбывается стоном, когда сосок болезненно выкручивают, тянут вверх, словно хотят оторвать. — Тебе нравится? — в голосе Чуи-сана слышится лёгкое удивление. — Неожиданно. А если так? Акутагава чувствует обжигающе-тёплое дыхание в области сердца. В следующее мгновение лифчик с неё стягивают, заставляя поёжиться от кратковременной прохлады. Она даже ненадолго трезвеет, пока ранее нетронутой груди не касается сначала щекочуще-влажный язык, а после — зубы. Они сжимаются вокруг ареолы, заключают её в тиски, причиняя физические мучения и вместе с тем наслаждение, от которого конечности покидают последние силы. — Ты правда мазохистка, — выдыхает Чуя-сан, оторвавшись от места укуса. Он целует его, зализывает, как животные зализывают свои раны, и продолжает терзать её тело мозолистыми руками, исследовать его, как новую игрушку. — Такая чувствительная… и чуть не оказалась в чужой постели… За бессвязным бормотанием бурлит вулкан, сдерживаемый из последних сил. Акутагава скорее чувствует его гнев, чем видит, улавливает его по привычке, благодаря навыку, выработанному за годы убийств. Только Чуя-сан не враг, и поэтому она тянется подрагивающей от слабости рукой к тёмно-алому пятну, кладёт ладонь ему на голову, пытаясь успокоить единственным знакомым ей способом. Чуя-сан замирает, а после вскидывается и смотрит на неё слишком тёмными, совсем не подходящими ему глазами. Сердце пропускает удар под его пальцами, останавливается на то мгновение, которое требуется его взгляду, чтобы добраться до сокровенных уголков её души, выбить на хрупких каменных стенах памяти напоминание о его существовании, о его желании. Чуя-сан аккуратно берёт её за запястье, опускает его вместе с остальной частью руки и целует, а затем зажимает тонкую кожу между зубами, оставляя след. — Это первая, — поясняет он, ничего не пояснив. Он проводит языком по алой полоске, не отрывая взгляда от Акутагавы, от её лица, и это выглядит слишком сексуально, чтобы она не смутилась, не захотела спрятаться от постыдного жжения на щеках и зуда между ног в какой-нибудь дыре. Желательно в глуши и без телефонной связи. — Ч-чуя-сан… Она не знает, чего хочет. Попросить остановиться? Продолжить? Сил хватает только произнести его имя и сглотнуть, пытаясь хотя бы слюной смочить пересохшее горло. Чуя-сан, подобно ленивому уличному коту, медленно касается губами оставленной им метки и спускается ниже, к области над лучевой костью. На этот раз укус сильнее и болезненнее, и всё равно Акутагава не может избавиться от странного удовольствия, которое доставляет ей такое обращение. — Вторая. И на всякий случай… Он прокладывает путь из ярко-красных пятен до локтя, оставляет след на плече и оказывается так близко, что она дышит его дыханием. — Пятнадцатая. Или это десятая.? Не важно. Акутагава не успевает ничего спросить, потому что её губы практически съедают в жадном поцелуе и не отпускают до тех пор, пока от нехватки воздуха перед глазами не начинают плясать звёзды. — Ты такая милая… — Чуя-сан шепчет ей прямо в рот, пуская по телу мурашки от неожиданного комплимента. — И такая глупая. Она хмурится. Характеристика не самая лестная и с ней она точно не согласна, но когда что-то твёрдое трётся о промежность все мысли о том, чтобы возразить, выбивает из головы волной необъяснимого блаженства. — Совсем ничего не замечаешь, — продолжает бормотать Чуя-сан. Он как будто находится сейчас не с ней в одной комнате, смотрит немного отрешённо, но продолжает пытать её своими прикосновениями, своей близостью. — Ни то, как на тебя другие смотрят, ни меня. Всё время ходишь с таким видом, будто тебя ничего не волнует. Но в клуб пошла… Он щипает один из сосков и наблюдает за её лицом с таким вниманием, с каким киллеры отслеживают цель заказа. Акутагава стонет слишком громко, по её собственному мнению, но его это, похоже, полностью удовлетворяет. — У тебя есть я, зачем тебе это место? Думаешь, найдёшь там кого-то лучше? — Он сжимает пальцы так сильно, что ей кажется, что она сейчас лишится одной из не столь важных, но всё же дорогих ей, как женщине, частей тела. — Мечтай, дорогая. Кроме меня тебе никто не светит. У неё кружится голова: от лихорадочного шёпота, от горячих касаний, от раскалённого происходящим воздуха. Чужие слова превращаются в едва различимую дымку на фоне звуков, исходящих из её груди, пропадают в нескончаемом удовольствии, грозившем убить её раньше, чем это сделает кто-то из многочисленных врагов. Она дёргается, пытается потереть намокшие бёдра друг о друга в стремлении избавиться от усиливавшегося с каждой секундой зуда, но только задевает твёрдый объект, так неудачно расположившийся рядом с ними. Низкий, чуть хриплый стон у самого уха пугает своей неожиданностью. — Ах, ч-чёрт, — Чуя-сан звучит так, будто ему очень плохо. Либо очень хорошо. — Я слишком увлёкся, да? Извини. Совсем забыл, каким требовательным бывает это место. Акутагава чувствует, как он просовывает колено между её ног, раздвигает их в стороны и упирается им в ноющую промежность. Она чувствует, как сокращаются мышцы внизу, словно пытаясь поглотить оказывающий давление предмет, льнёт ещё ближе, не в силах сопротивляться потребностям тела. — Ох? — Чуя-сан подхватывает её под спину, а она обхватывает его за шею, из последних сил сцепляя руки в замок. — Начинаешь понимать, да? Хорошо. Это хорошо. Он оставляет очередной поцелуй под ухом, настолько невинный, что на контрасте со всем происходящим он кажется чуть ли не самым пошлым, и скользит свободной рукой к сбитой юбке, оглаживает ягодицы, а затем резко дёргает тонкую нить нижнего белья, разрывая его на две половины. Это больно и немного постыдно, но настолько хорошо, — особенно когда жёсткая ткань брюк касается её напрямую, — что она подтягивает себя выше, прижимается голой грудью к чужой рубашке, чужому телу, стремясь выпустить из себя хотя бы часть переполняющего её удовольствия. — Да, так, молодец, — Чуя-сан гладит её по выпирающим позвонкам, целует волосы и всё, до чего может дотянуться. — Правильно, иди сюда. Никто не позаботится о тебе так хорошо, как я. Акутагава теряется, потому что в комнате слишком ярко, слишком часто пол и потолок меняются местами в её сознании, сливаются со стенами в одну ровную линию. Чуя-сан кладёт её обратно, заставляет отпустить, вырывая из горла разочарованный скулёж. — Такая жадная… потерпи немного, хорошо? «Немного» — пару секунд, которые требуются ему, чтобы отползти назад, развести её ноги ещё шире, открывая взгляду те места, которые обычно скрывались за слоями одежды. — Восхитительно… Его пальцы оглаживают края истекающего соками места, только усиливая зуд, желание заиметь их внутри всего на пару мгновений. Акутагава непроизвольно двигает бёдрами, опускает их вниз, скорее инстинктивно, чем сознательно. — Ещё… ещё чуть-чуть, хорошо? Она улавливает движение: Чуя-сан достаёт что-то из кармана, открывает зубами, потому что одна ладонь неизменно лежит на внутренней стороне бедра, удерживая его на месте, мешая свести ноги, чтобы получить хоть небольшую разрядку. Он освобождает её только когда ему требуется расстегнуть штаны, избавиться от них вместе с нижним бельём, вытаскивая на свет крупный красноватый член, от вида которого становится то ли волнительно, то ли страшно. Акутагаве не удаётся определиться с тем, какого чувства в ней больше. Чуя-сан обтягивает орган чем-то розовым, название чего выветрилось из её головы вместе с первым и единственным стаканом алкоголя, а затем подводит его к промежности, останавливается на секунду, чтобы сказать: — На этом этапе никаких возражений, окей? И вводит его внутрь, не дожидаясь ответа. Акутагава чувствует себя… заполненной, дополненной до целого, которым никогда себя не ощущала. Чуя-сан не двигается, но даже маленькие изменения в положении его члена отдаются приятной пульсацией в нижней части тела. — Ха, чёрт, как плотно. Ты как? Нормально? Она находит в себе силы кивнуть. Ей не просто нормально, ей великолепно. Настолько, что она сомневается, что происходящее — не игры опьянённого разума. Чуя-сан упирается руками по обе стороны от неё, нависает сверху, закрывая собой и огни лампочек на люстре, и выбеленный потолок. Он дышит часто и тяжело, смотрит обжигающе-жадно, как на что-то крайне желанное, и в этот момент словно занимает всё свободное место её небольшого мирка. Внезапный толчок — аккуратный, но сильный — вырывает из неё стон гораздо более громкий, чем всё, что было до этого. За ним следует ещё один, и ещё. Акутагава дрожит, задыхается, цепляясь за единственную доступную ей опору, за человека, который на эту причудливую ночь решил стать с ней единым целым. Чуя-сан далеко не непоколебимая скала. Она чувствует движения мышц под пальцами, которыми цепляется за его спину, слышит, как подрагивает его голос, когда он, будто в бреду, продолжает шептать: — Хорошо, ты так хорошо меня принимаешь. Так сильно сжимаешь. Не хочешь отпускать, да? Я тоже. Точно не сегодня. Сердце уже не бьётся — колотится загнанной птицей, скачет от груди к горлу, от горла — к животу. — Обхвати меня ногами. Да, вот так, умница. Так ведь удобнее, да? Посмотри на меня… Ха-а, ты такая послушная. Это потому, что тебе нравится? Акутагава всхлипывает, потому что всё это — слишком. Чужие чувства прорывают установленные барьеры с такой лёгкостью, что ей кажется, что их никогда и не было. Её сносит ураганом из ласковых слов и смущающих обетов, клятв перед лицом дьявола, потому что Бог ни за что не одобрил бы эту головокружительную вакханалию. — Внутри тебя так приятно. Она закрывает глаза, надеясь, что это поможет успокоить пылающие щёки. — Так хорошо, ты будто создана для меня. Не помогает. Наоборот, теперь каждый звук, каждое прикосновение ощущается в разы острее. — Только для меня, слышишь? Шёпот прямо в губы заканчивается высасывающим душу поцелуем. Акутагава думает, что ошиблась и что дьявол всё это время был здесь, на Земле, в обличье Чуи Накахары. — Чёрт. Ты слишком красивая, особенно когда… Не пей ни с кем, кроме меня, поняла? А то вдруг наткнёшься на ещё одного такого придурка? Это не вопрос — приказ, который не требует ответа. И всё же она кивает, не задумываясь подчиняется созданию, завораживающе по-человечески осыпающего её… любовью? Она не знает, потому что никто не дарил ей этого чувства раньше. Но если это и правда оно, то Акутагава начинает понимать, почему некоторые готовы предать семью ради любимых. Чуя-сан говорит, говорит, и говорит. Толкается внутрь с одним ему известным ритмом, меняет углы, находит новые точки, от прикосновения к которым мозг превращается в кашу, а связные мысли рассыпаются на сотни невнятных звуков. Акутагаве кажется, что проходит вечность, прежде чем особенно мощный толчок заканчивается пульсацией члена и ощущением горячей жидкости в области живота. Мир замирает вместе с ними, переживая мгновение разрядки. И за эти пару секунд на неё наваливается вся усталость прошедшего дня, насильно опуская веки и забирая её в уютную темноту сна.

***

Акутагава открывает глаза с первыми лучами солнца. Для неё это крайне непривычно, и первые секунды она подслеповато щурится, пытаясь приспособиться к новому освещению. — Уже проснулась? Обычно ты спишь дольше. Ей интересно, откуда Чуя-сан это знает, если они впервые засыпают вместе и вообще рядом друг с другом, но этот вопрос приходится отложить на более позднее время. Она прекрасно помнит, что именно творила прошлой ночью, и от воспоминаний об этом ей хочется закопаться под землю и никогда более не показываться на свет. — Куда? Первый порыв — сбежать из неловкой ситуации — заканчивается провалом. Чуя-сан ловит её практически сразу же и прижимает к себе с такой силой, что ей становится трудно дышать. — Вот уж не думал что ты из тех, кто сбегает после секса. Она тоже не думала. Ни когда пить садилась, ни когда вообще пошла в тот дом Сатаны, то есть клуб. Акутагава поворачивает голову вбок, чтобы не утыкаться так плотно в чужую грудь. Она глубоко вдыхает. Раз, два. Её лицо наверняка краснее свежей крови, потому что она полностью без одежды, а Чуя-сан — только в нижнем белье. — Это не побег, — бормочет она в своё оправдание. — Это тактическое отступление. Она слышит над собой смешок и чувствует его пятном тепла на макушке, ускорившимся биением сердца под ухом. — И куда ты собралась отступать? Мы с тобой в одной организации работаем. Они так близко друг к другу, что каждое слово отдаётся в груди приятной дрожью. Акутагава сжимает руку в кулак, впивается коротко остриженными ногтями в мякоть ладони, чтобы собраться и перестать думать о том, что можно было бы и полежать подольше в столь редких для неё объятиях. — Домо-, Чуя-сан! Её ягодицы касаются чужие пальцы, стискивают до лёгкой боли, слишком сильно напоминающей о вчерашнем. Акутагава вспыхивает, отчаянно желая оказаться как можно дальше, и вместе с тем в ней просыпается зверёк, которого до этого удавалось держать на коротком поводке. Он — полная противоположность всему, чему учила её жизнь, и ему хочется того, что она сейчас получает. В десятикратном размере. — О, только не притворяйся, что тебе не нравится. — Чуя-сан будто слышит её тайные желания и продолжает трогать там, где не надо. — И, ты пойдёшь домой в таком виде? Чего ещё я о тебе не знаю? Она вдыхает через раз, удерживая внутри совершенно неуместные сейчас стоны. Наверное, она до сих пор пьяна. Иначе её реакцию объяснить нельзя. — Вы знаете, что так я не пойду. — М? Значит, пойдёшь в мятой одежде и без нижнего белья? — Вы… Она давится возмущением, теряет слова от его наглости, и всё же не может не наслаждаться тем, как его руки мнут её тело, будто разогретый пластилин. — Я. Расслабься. Я не сделаю тебе ничего плохого. Именно этого она и боится. Удовольствие путает её, заставляет мечтать о несбыточном и отвлекает от по-настоящему важных целей. Она даже ни разу о Дазай-сане не вспомнила за прошедшую ночь! — Полежи со мной. До работы ещё полно времени. К тому же, у тебя сегодня выходной, торопиться никуда не надо. Можем даже повторить, если хочешь. — Я… — Не спеши отказываться. — Его рука добирается до её волос, начинает аккуратно перебирать пряди, и почему-то это оказывается так же приятно, как жёсткие ласки, которыми он осыпал её ночью. — Признаю, я вчера немного… переборщил. Если хочешь, можем попробовать медленнее. Хотя тебя, вроде, и так всё устроило, м? Акутагава молчит, сжимает губы, упрямствуя там, где хочется сдаться на волю этого поразительно несносного человека. Чуя-сан загадочным образом угадывает её мысли, хотя способность его, как ей известно, заключается совсем в ином. От этого немного страшно, но больше пугает собственная расслабленность, покорность чужой воле, даже не пытавшейся давить по праву заработанным авторитетом. — Слышала поговорку, «молчание — знак согласия?» — смеётся он и переворачивает их так, что она снова оказывается на спине, под тенью украшенного хорошо очерченными мышцами тела и излишне внимательным взглядом. Прикрыться бы чем-нибудь. Хоть тем же одеялом. Но это будет трусостью, которую она ненавидит почти так же, как слабость, поэтому Акутагава просто смотрит, пытаясь придумать ответ. Руками за его шею она ухватывается совершенно рефлекторно. — Хорошо, — щурится Чуя-сан раздражённо, но с каким-то непонятным ей весельем. Он наклоняется ближе. Поцелуй не похож на вчерашний. Вместо кружащего голову урагана её поглощает река нежности, которая плавит шаткое сопротивление эффективнее, чем всё, что было до этого. Однако, её недостаточно для Акутагавы, познавшей удовольствие другого толка. И пусть она убеждает себя в обратном, но выше поттягивается она вполне по своей воле и язык в чужой рот просовывает тоже сама, позволяя нетерпению прорваться наружу. Чуя-сан садится, охотно затаскивая её к себе на колени. Он явно доволен. И, судя по тому, что еле ощутимо упирается ей во внутреннюю часть бедра, гораздо больше, чем она, настроен на продолжение. — Значит, я правильно понял, что ты согласна? — хмыкает он, когда она позволяет ему отпрянуть, чтобы перевести дыхание. Акутагава затыкает его новым поцелуем. Ещё раз. Всего раз она разрешит ему — и себе — то безумие, в котором они потерялись ночью. А после они вернутся к прежним, практически несуществующим, отношениям. …если Чуя-сан, конечно, не подловит её в похожем состоянии снова. Как он вообще её нашёл?