Они нашли время

      Тьфу, моя ссаная голова. Ощущение, будто на моей голове сидит ссаная наковальня. Турбулентность, да? Вот что это было. Гребаная турбулентность. Всегда ненавидел полеты, всегда чувствовал себя чертовой металлической банкой сардин здесь, но Таня, благослови ее хлопковые носки, она всегда хотела увидеть ебаную Европу. И вот я здесь, запихнутый в эту летательную трубу, голова раскалывается, как неудачное соло на барабанах.       Я моргнул несколько раз, пытаясь сориентироваться. Ощущение было такое, будто я неделю был в отключке. Обычно, когда мы наезжаем на кочку, там куча визжащих и плачущих детей и дерьма. Но это... это было тихо. Очень тихо. Слишком тихо.       Вытянул шею, хорошенько и громко ею похрустывал – почувствовал себя немного напряженным. Огляделся. Ага. Тусклый свет, да, это нормально для ночных полетов, да? Все, наверное, еще в отключке. Но… погодите-ка.       Где, блядь возьми, все были?       Мой сосед, какой-то тощий чувак в очках и с сумкой для ноутбука, ушел. Ладно, может, он пошел пописать. Но ряд передо мной? Пустой. Ряд сзади? Тоже пустой. Странно.       Я сел прямее, пытаясь стряхнуть сонливость. Мое одеяло тоже было каким-то жестким, как будто его накрахмалили или что-то в этом роде. Подушки, сваленные в кучу на подголовниках, выглядели... замороженными. Да, замороженными намертво. Какого хрена? Самолет не должен быть морозильником.       Я: Алло?       Голос у меня был какой-то хриплый, словно я проглотил наждачную бумагу.       Я: Есть кто-нибудь?       Тишина. Только низкий гул самолета, который, теперь, когда я обратил внимание, тоже звучал как-то странно. Как будто он был... напряженным. Как будто двигатель выкашливает свои кишки.       Я: Эй!       На этот раз закричал я громче.       Я: Это что, какая-то чёртова шутка?!       По-прежнему ничего. Только гул и эта ползучая тишина, которая начала заползать мне под кожу.       Я отстегнул ремень безопасности, встал. Ноги были как желе, а воздух... Господи, какой холодный воздух. Как зима в феврале. Намного холоднее, чем кондиционер в самолете. На мне была только ссаная футболка и джинсы. Надо было схватить ебаную куртку с верхней полки.       Начали идти по проходу. Ряд за рядом, пусто. Одеяла и подушки, жесткие и холодные на каждом сиденье. Подносы подняты, ремни безопасности пристегнуты, как будто все просто исчезли в чертовом облаке дыма. Куда, блядь возьми, все подевались?       Я: Алло!       Снова крикнул я, на этот раз голос дрогнул.       Я: Чёрт возьми, есть кто-нибудь на этом самолёте?!       Ничего, кроме эха моего собственного пиздатого голоса. Это было пиздец. Это было серьезно пиздец.       Я добрался до передней части салона. Никаких бортпроводников. Никаких пассажиров. Только пустые сиденья, ряд за рядом, тянущиеся до самого начала. Это было похоже... как что-то из пиздатого кошмара.       Дверь в кабину, которая все еще была закрыта. Всегда закрыта во время полета, верно? Но... разве кто-то не должен быть там? Пилот? Второй пилот? Какое-то тело?       Я подошел к двери кабины, руки у меня немного дрожали.       Я: Алло?       Я постучал, сначала слабо, потом сильнее.       Я: Эй! Откройте! Есть кто-нибудь внутри?!       Тишина. Только гул и холодный воздух, дышащий мне в шею.       Я попробовал ручку. Заперта, конечно. Я думал, что так и будет. Но я должен был попробовать. Застучал в дверь кулаком.       Я: Открой эту ебаную дверь! Что, блядь, происходит?!       Все равно ничего. Как будто кричишь на кирпичную стену.       Паника начала клокотать в моей груди, горячая и мерзкая. Это было неправильно. Всё это было неправильно. Где, чёрт возьми, все были? Они что, просто... исчезли? Я... я что-то пропустил? Я проспал похищение инопланетянами или что-то в этом роде?       Я отшатнулся от двери кабины, дико озираясь. Должно же быть что-то. Какой-то знак. Какая-то ссаная подсказка.       Прошел обратно по проходу, осматривая сиденья, верхние полки. Ничего. Никаких сумочек, никаких курток, никаких журналов, никаких газет. Нихуя! Ничего не упало на пол. Никакого багажа на верхних полках. Они тоже были пусты. Как будто их вычистили. Но... кто будет вычищать чертов самолет в полете? И куда, блядь, все пойдут?       Снова добрался до своего места, уставился на замерзшее одеяло и подушку. Коснулся подушки. Да, твердая как камень. Как будто она месяц пролежала в морозилке. И эти одеяла... они были тонкими самолетными одеялами, в них нет ничего, что могло бы так согреть. Если только... если только самолет не был очень холодным.       Я подошёл к окну. Иллюминатор, как бы вы его ни называли. Прижался лицом к холодному стеклу, пытаясь что-то увидеть. Что угодно.       Тьма. Просто чёрт. Ни городских огней внизу, ни звёзд наверху, просто кромешная тьма. Как будто мы в конченной пустоте. Как будто кто-то выключил всю сраную вселенную.       Я: Блядь.       Мой голос был едва слышен.       Я: Блядь, блядь, блядь.       Это было не просто странно. Это было... это было ужасно. Совершенно, ужасно до обсирания. Где была земля? Почему было так темно? Почему все ушли? И почему, о, боже мой, почему было так хуево холодно?       Я почувствовал покалывание в затылке, как будто кто-то наблюдает за мной. Но смотреть было не на что. Только пустые сиденья, тени и эта ссаная гробовая тишина.       Я побежал обратно к двери кабины, снова забарабанил по ней, на этот раз сильнее, пока не загорелись костяшки пальцев.       Я: Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! Пожалуйста! Здесь никого нет! Никого! Только я! Блядь, пожалуйста! Откройте эту ебаную дверь!       Мой голос эхом отдался в пустом салоне, потом замер, поглощенный тишиной. И гул самолета, этот натужный, кашляющий гул, стал немного громче. Или, может быть, это просто мои уши сыграли со мной шутку.       Я прислонился к двери кабины, тяжело дыша, грудь билась, как отбойный молоток. Что мне было делать? Куда мне было идти? Я оказался в ловушке на самолете посреди пиздатого нигде, один, никого, ничего, кроме темноты, тишины и замерзших подушек.       И что-то было не так. Действительно не так. Как будто что-то приближалось. Что-то плохое. Что-то в темноте за этими окнами.       Я сполз на пол, спиной к двери кабины, натягивая на себя свое жесткое, замерзшее одеяло, дрожа, как ссаная чихуахуа в снежную бурю. Просто сидел там в темноте, холоде и тишине, слушая гул самолета, слушая что-то, что угодно. Ждал, когда этот мир кончится, или кто-то, кто угодно, наконец, скажет мне, что, блядь, происходит. Но все, что я получил, была тишина. Просто ссаная тишина. И холод. Господи Иисусе, какой холод.       Я: Есть тут кто-нибудь?!       Мой собственный крик отскочил ко мне, все эхо и дерьмо. Как будто я орал в чертову пустую бочку.       Я: Кто-нибудь? Вы меня слышите? Ради всего святого!       Снова только эхо. Ничего. Тишина, кроме моего собственного тупого дыхания, которое звучало слишком громко в моих ушах. Ебаный в рот.       Я: Таня? Таня, детка, это ты? Где ты, блядь?       Эхо. Только эхо «тебя». Как будто самолет поглотил все остальное. Сволочи. Поглощение звука. Что это за дерьмо?       Я бегу, да, бегу как бешеная собака по этому проходу. Все места пусты. Все, блядь. Какого хрена... куда все подевались? Я просто... Я смотрел тот фильм, тот, со взрывами, Таня полуспала на соседнем сидении. Но теперь ее нет! Никого нет!       Как какой-то самолет-призрак. Как... как будто я проснулся в ссаном эпизоде ​​«Сумеречной зоны». Что, блядь, происходит?       Я: Алло?! Есть кто-нибудь живой на этой блядской штуке?!       Ничего. Только звук моих ботинок, шлепающих по полу. И мое сердце, колотящееся, как ебаное барабанное соло в моей груди. Бум-бум-бум. Глупое сердце, заткнись нахуй, мне нужно услышать что-то еще. Что-нибудь еще.       И тут я слышу это. Слабо, да, где-то в глубине салона, но... смех. Дети. Маленькие ублюдки смеются. Какого хуя здесь делают дети? Где их родители? Они что, в прятки играют или во что-то еще? В пустом самолете? Пиздецки странно.       Я: Эй! Дети! Вы там? Что происходит? Это не смешно, маленькие засранцы!       Продолжай бежать. К задней части. К звуку. Может, там сзади кто-то есть. Может, это просто... неисправность или что-то в этом роде. Пилот отключился? Тупая стюардесса уснула? Я не знаю! Все что угодно лучше, чем эта долбаная тишина и пустые сиденья.       Я: Эй! Маленькие засранцы! Отвечайте мне, слышите?       Смех... затихает. Теперь тише. Почти... исчез. Что за...?       А потом... тишина. Снова. Грёбаная тишина. Как будто кто-то нажал кнопку отключения звука во всём чёртовом мире. Дети... они просто остановились. Вот так. Ни прощания, ничего. Просто... ушли. Смех просто оборвался. Резко. Как ножом. Чёрт возьми. Это... это неправильно. Совсем неправильно.       Я: Алло?!       Теперь громче. Крики.       Я: Кто-нибудь?! Вы, должно быть, издеваетесь надо мной! Где, блядь, все?!       Тишина. По-прежнему тишина. И вот... у меня в ушах начинает звенеть. Этот пронзительный вой. Как будто стоишь слишком близко к колонкам. Только это... у меня в голове. Сука, раздражает.       А потом... снова. Звук. Но другой. Не смех. Не голоса. Металл. Скрежет металла. Снизу. Из... багажного отсека? Какого хрена?       Вскрик!       Громко. Очень громко. А потом скрежет. Как металл о металл. Как... разрыв. Что-то там внизу разрывается. Какого хрена?       Я: Что это было?! Кто-нибудь это слышал?! Блядь! Что, блядь, происходит?!       Эхо: Происходит.       Отлично. Просто отлично. Самолет сейчас со мной разговаривает. Самолет издевается надо мной. Сраный самолет.       Беги быстрее. Теперь назад. Где должен быть багаж. Откуда раздался этот визг. Может быть... может быть, кто-то там застрял? Какой-то двигатель взорвался и... и люди застряли? Да, может быть, это оно. Какая-то глупая авария. И все... что? Потеряли сознание из-за давления в салоне? Или... или хуже? Не думай о худшем, Архип. Не думай, блядь, об этом.       Я: Есть ли там кто-нибудь внизу?! Багажное отделение! Слышишь меня?! Стучите в потолок, если вы там внизу!       Я сейчас стучу. В отделение для ручной клади. Тупая пластиковая хрень. Наверное, внизу его все равно не услышат. Но надо же что-то делать, да? Надо что-то попробовать.       Бах-бах-бах.       Я: Кто-нибудь?! Алло?! Ответьте мне, блядь!       Тишина. Никакого ответа. Только мой тупой стук и звон в ушах, который становится громче. Как рой злых пчел жужжит в моей голове. Ебаный в рот. Перестаньте звонить, ублюдки!       ХРУСТ!       Еще один. На этот раз громче. Ближе, может быть? Казалось, что он идет прямо из-под моих ног. С пола. Пол самолета... издает эти звуки? Это... нехорошо. Совсем нехорошо. Самолеты не должны издавать хрустящие звуки. Самолеты должны... летать. Плавно. Тихо. А не... гребаный хруст и визг.       Я: Что, сука, это за шум?! Кто-нибудь, скажите мне, что происходит! Это какая-то ебаная шутка?! Потому что это не смешно, слышишь меня? Совсем не смешно!       Эхо: Совсем не смешно.       Да, ты прав, самолет. Ты пиздец как прав. Это далеко не смешно. Это... это ужасно. Это чертово топливо ночных кошмаров.       Я прекращаю бежать. Стою неподвижно. Посреди прохода. Слушаю. Пытаюсь услышать что-нибудь. Что-нибудь, кроме звона, и моего сердца, и моего дыхания.       Тишина. На секунду. Может, на две. Потом… слабый… царапающий звук. Как… маленькие коготки. Скребут по металлу. Внизу. В багаже. Маленькие… коготки? Какого хрена в багаже ​​могут быть когти? Кошки? Бродячие кошки попали в багажное отделение? На самолете в Европу? Это… это глупо. Бессмыслица.       Царапина… царапина… царапина…       Громче. Ближе. Кажется, он движется... ко мне. Двигается вверх? Сквозь пол? Это... это невозможно. Верно? Не может двигаться вверх через пол. Но... звук становится громче. Определенно громче. И... ближе.       Царапина… ЦАРАПИНА… ЦАРАПИНА!       Быстрее. Более неистово. Как будто что-то пытается выбраться. Пытается... процарапать себе путь. Процарапать себе путь через металлический пол этого обдроченного самолета? Вы издеваетесь?       Я: Что это?! Что за фигня там внизу?! Это... это животные? Какая-то ебаная атака животных?! В самолете?! Это... это безумие! Это просто блядь безумие!       Эхо: Блядь, безумие.       Да, расскажи мне об этом, эхо. Расскажи мне об этом. Все это безумие. И я в самом центре. Один. В пустом самолете. С… с чем-то, царапающим себе путь из багажного отделения.       ЦАРАП! ЦАРАП! ЦАРАП! ПОКОЙСЯ С МИРОМ!       А теперь... разрыв. Разрыв. Металл рвется. Как... как бумага. Но это, блядь, металл! Металл пола самолета! Это дерьмо должно быть прочным! Что, блядь, может быть настолько прочным, чтобы разорвать металл пола самолета?!       Мои ноги трясутся. Дрожат, как листья на ветру. Не могу нормально дышать. Сердце колотится так сильно, что, кажется, оно взорвется. Надо... надо двигаться. Надо выбираться отсюда. Но... куда идти? Некуда идти! Мы в блядском воздухе! В ловушке! В ловушке в металлической трубе с... с тем, что, блядь, рвется снизу!       Я: Блядь! Блядь, блядь, блядь! Этого не может быть! Это не по-настоящему! Это просто… плохой сон! Да, ебаный кошмар! Я проснусь в любую секунду! Нужно просто моргнуть! Нужно закрыть глаза и открыть их и… и все исчезнет! Верно? Верно?!       Закрываю глаза. Крепко. Задерживаю дыхание. Считаю до десяти. Один… два… три… четыре… ​​пять… шесть… семь… восемь… девять… десять.       Открой мне глаза.       Все еще здесь. Все еще в пустом самолете. Все еще слышу звон. Все еще слышу…       ТРИХ! ТРАХ!       Громче. Ближе. И вот... треск. Металл трескается. Пол... ломается. О, милая Иисусе Матерь Божья, нет. Нет, нет, нет, нет. Этого не может быть. Это... это конец. Вот и всё. Я умру здесь. На этом конченном самолёте. Один. Съеденный заживо... тем, что, блядь, лезет из пола.       Я: Таня…       Теперь шепотом. Почти беззвучно.       Я: Таня… где ты?       Никакого эха. Просто… тишина. И звук рвущегося металла, доносящийся снизу. Ближе… ближе… прямо под моими ногами. Я чувствую это. Чувствую вибрацию пола. Чувствую, как холодный воздух… поднимается?       Снова тишина.       Нахуй это! Нахуй всё это! Моя голова гудит, как долбаное барабанное соло, а мои руки, чёрт возьми, они скользкие от пота, или, может, крови, я даже не знаю. Всё это... это как какая-то извращённая шутка, космический розыгрыш какого-то пьяного бога, который кайфовал, наблюдая, как мы, маленькие муравьи, извиваемся.       Бортпроводники. Где они были? Обычно они жужжат, как мухи, толкают свои тележки, улыбаются своими фальшивыми улыбками. И их тоже нет. Весь экипаж, пассажиры, все. Пуф. Нет. Кроме меня. Только я один на ебаном самолете-призраке в небе.       Я побежал в переднюю часть самолета, проталкиваясь мимо пустых сидений, мое сердце колотилось, как сумасшедший кузнец. Камбуз был пуст. Пустые тележки, недоеденная еда на подносах, как будто все просто встали и ушли, не закончив фразу. Это было сюрреалистично, как кошмар, от которого нельзя проснуться.       И тут я увидел это. Дверь кабины пилота. Всегда запертая, всегда недосягаемая. Но теперь... теперь это казалось единственным местом, куда можно было пойти. Единственное место, где, возможно, просто возможно, были бы какие-то ответы. Или, по крайней мере, кто-то, на кого можно было бы накричать, кто-то, у кого можно было бы потребовать объяснений.       Я схватил ручку, дернул ее. Заперта, конечно. Заперта, блядь. Как будто все остальное в этой богом забытой ситуации было создано, чтобы меня разозлить, свести с ума.       Я: Откройте блядскую дверь!       Заорал я, стуча кулаком по металлу.       Я: Эй! Есть кто-нибудь? Откройте блядскую дверь!       Тишина. Только гул двигателей и мое собственное прерывистое дыхание. Я снова ударил кулаком, на этот раз сильнее. Металл о металл, глухой стук, от которого заболели костяшки пальцев, но дверь осталась невредимой.       Я: Откройте, ублюдки!       Мой ботинок бесполезно стуча по армированному металлу.       Я: Впустите меня! Что, блядь, происходит?!       По-прежнему ничего. Никакого ответа, никакого звука изнутри. Только эта холодная, непреклонная дверь, отделяющая меня от... от чего? От пилотов? Если в этом ссаном самолете вообще остались пилоты.       Ярость, чистая, ослепляющая ярость затопила меня. Я не слабак. Я строитель, ради всего святого. Я весь день таскаю тяжести, я машу кувалдой, я знаю, как ломать вещи. И эта дверь... эта тупая гребаная дверь не собиралась меня останавливать.       Я снова начал пинать, сильнее, целясь в область вокруг ручки, замка. Моя нога болела как оттраханая наждачкой жопа, но я не останавливался. Удар за ударом, подпитываемый паникой, страхом, чистой ебаной абсурдностью всего этого. Таня ушла. Все ушли. И я, в ловушке, один, в самолете, который, вероятно, летел на автопилоте неизвестно куда.       Я: Таня! Таня! Где ты?! Что, блядь, происходит?!       Я задыхался, потел, лицо красное, руки содраны. Дверь не поддавалась. Это было похоже на то, как пинать кирпичную стену. Но я не мог остановиться. Мне нужно было попасть туда. Мне нужно было выяснить, что, блядь, происходит.       Я отступил на несколько шагов, сделал глубокий вдох и бросился на дверь, плечом вперед, как ультра-бык. Боль взорвалась в моем плече, острая, жгучая боль, которая заставила меня отшатнуться. Дверь... все еще заперта. Все еще прочна. Пиздецки непобедима.       Я: Блядь!       Хватаясь за плечо, я яростно его потирал.       Я: Нахуй все это!       Я дико огляделся, отчаянно ища что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия. Огнетушитель? Может быть... может быть, я смогу оторвать его от стены и разбить им дверь.       Я поплелся обратно к камбузу, осматривая стены. И вот тогда я услышал это.       Мягкий стук. За дверью кабины.       Не звук моих ударов, не грохот самолета. Отчетливый, мягкий стук. Как будто... как будто кто-то стучал. Изнутри.       Кровь застыла в жилах. Тук... тук... тук. Медленно, размеренно, почти... ритмично. Как будто кто-то стучал кулаком по внутренней стороне двери.       Я перестал дышать, прислушиваясь, мое сердце колотилось так громко, что я едва мог слышать что-либо еще. Тук... тук... тук. Теперь громче, настойчивее. Как будто кто-то пытался выбраться. Или... или, может быть, пытался войти?       Ужас, первобытный и дикий, охватил меня. Мои мышцы застыли, дыхание перехватило. Кто-то был внутри. Кто-то был в кабине. Но кто? Пилоты? И если это были они… почему они были заперты? И почему они просто стучали? Почему они не открывали дверь? Почему они ничего не говорили?       Тук... тук... ТУК. Громче, быстрее, неистовее. Как будто тот, кто был внутри, начинал волноваться, отчаиваться.       Мой разум метался, пытаясь осмыслить это, пытаясь найти какое-то логическое объяснение. Но ничего не было. Во всем этом не было никакой логики. Просто пустота, тишина, и теперь... это. Этот гребаный стук из-за запертой двери кабины.       Я нерешительно отступил к двери, мои глаза расширились от страха, мое тело дрожало. Бах... БАХ... БАХБАХБАХ. Быстрее и быстрее, теперь уже неистовый стук, как будто кто-то колотил в дверь кулаками, отчаянно пытаясь выбраться... или войти.       А потом... потом мир пошёл наперекосяк.       Самолет резко качнулся, выбив меня из равновесия. Мой желудок подскочил к горлу, на долю секунды все стало невесомым, а затем мы начали падать, камнем падая вниз.       Крики заполнили мои уши, но это был не мой крик. Это был звук визжащего самолета, скрежет металла, рев двигателей в знак протеста, когда мы проносились сквозь воздух. Освещение салона замерцало, погасло, затем снова замерцало, оставляя все в болезненном, стробоскопическом свечении.       Паника взорвалась, пронзив меня, как лесной пожар. Вот оно. Это был конец. Мы падали. Мы все собирались умереть. Ну, я собирался умереть. Потому что все остальные уже... ушли.       Я споткнулся, упал, ударился о борт самолета, когда он резко наклонился, почти вертикально. Все летало вокруг — сумки, подносы, мусор. Рев ветра снаружи был оглушительным, самолет трясся и грохотал, как будто собирался разорваться на части.       И тут, в мерцающем свете, я увидел это.       На стене, прямо рядом с дверью кабины, было нацарапано что-то темное и толстое, что-то тошнотворно-красное... слова.       Кровавые слова, резкие на фоне белых панелей.       «Они нашли время».       Как будто нахожусь в могиле. Только могилы обычно не летают на высоте десяти тысяч метров.       Снова смотрю в окно. Город внизу. Да, это город, конечно. Но... трахни меня вбок. Это не тот город, который я когда-либо видел, ни на одной карте, ни в каком ебаном кошмаре. Здания... они перекошены. Как будто кто-то взял обычную фотографию зданий, просто растянул и деформировал ее в Photoshop или еще в чем-то. Только это реально, не так ли? Реально, как это сиденье под моей задницей, реально, как затхлый переработанный воздух, дующий мне в лицо.       А окна в этих зданиях... Христос на костылях. Это не окна, мужик. Это... глаза. Грёбаные глаза. Смотрящие вверх. Сотни, тысячи их. Больших, маленьких, прищуренных, широко открытых, как будто они все смотрят на нас. Смотрят на меня. Жутковато до чертиков. Мурашки по коже, понимаешь? Как будто ты какой-то жук под микроскопом, и все тыкают и тыкают в тебя своими взглядами. Хочется блевать.       И улицы... улицы не прямые. Они даже не... они закручены. Спирали. Как будто какая-то змея высрала город. Улицы петляют и обвивают друг друга, никуда не ведут, просто все более и более тугие спирали. Что это за городской дизайн? Кто строит такие города? Какой-то сумасшедший архитектор под крэком? У меня голова кружится от одного взгляда на это. Хочется выскочить и убежать, но куда, блядь, ты побежишь? Туда? В этот город-глаз-спираль-ад? Нет, спасибо. Я лучше попытаю счастья здесь, наверху, даже если это будет пустой самолет, пилотируемый призраками или гремлинами, или что там еще, блядь, происходит.       Погоди-ка… Что это, блядь, такое?       На крыле. Прямо там, на крыле. Сидит, как на пикниковом одеяле. Человек. Фигура, в общем. Похоже на... на форму стюардессы? Синяя куртка, юбка, все такое. Но... но что-то не так. Совсем не так.       Она просто... сидит там. Спокойно, как вам угодно, ноги свисают с края крыла. Как будто она наслаждается видом. Наслаждаясь гребаным видом на город-спираль-рвоту. Кажется, ей наплевать на ветер, скорость, на то, что она на чёртовом крыле самолёта в воздухе. Просто... расслабляется.       Но ее лицо... Иисус, Мария и Иосиф. Ее лица там нет. Не в обычном смысле, во всяком случае. Оно просто... пустое. Как будто кто-то взял маркер и все зачеркнул, просто полностью стер. Но... оно не черное. Это... свет. Пустой свет. Как луч фонарика, но в форме лица. Просто дыра света там, где должно быть ее лицо. Чертовски ослепительно, даже с такого расстояния. Глазам больно смотреть на это слишком долго.       Что это за фигня? Это вообще человек? Должно быть, какая-то галлюцинация, да? Слишком много плохой водки вчера вечером? Стресс? Страх? Да, страх. Его сейчас полно. Хватит, чтобы заполнить весь этот самолет, хватит, чтобы потопить линкор.       Но это кажется таким реальным. Пустота самолета, жуткий город, светлолицая… штука… на крыле. Все это кажется слишком реальным, чтобы быть просто плохой поездкой. И Таня… Таня тоже была реальной. Она только что была здесь, смеялась, жаловалась на крошечные сиденья, издевалась над моим акцентом. Теперь… ее нет. Будто ее никогда и не было.       Может быть... может быть, эта штука на крыле... может быть, она ее забрала? Схватила, когда я не смотрел? Но не было ни шума, ни крика, ничего. Просто... пустота. А потом это... это дерьмо за окном.       Я должен что-то сделать, верно? Мне следует накричать на него? Мне следует постучать в окно? Мне следует... что, блядь, я вообще могу сделать? Он на крыле. Снаружи. Я внутри. В ловушке. Как крыса в клетке, наблюдающая, как сумасшедший кот снаружи облизывает свои отбивные.       Может, это пилот? Какой-то долбаный призрак пилота в форме стюардессы? Но где же тогда кабина? Где кабина пилота? Я не видел ни одной двери в нее с тех пор, как проснулся в этом... этом летающем гробу. Просто ряды и ряды пустых сидений. И я. А теперь... эта штука.       Снова смотрю на него. Все еще просто сидит там. Ноги болтаются, лицо светится. Кажется, оно даже не смотрит на меня. Смотрит на город, может быть. Или может быть... может быть, оно смотрит сквозь город. Смотрит на что-то совсем другое. Что-то еще хуже. Даже не хочу, блядь, думать об этом.       Это меня достаёт, чувак. Это меня действительно, действительно достаёт. Мои руки трясутся. Моё сердце колотится, как барабанное соло. Мне нужно выпить. Мне нужно покурить. Мне нужна... Таня. Мне нужно услышать её голос, услышать её смех, даже её нытьё было бы сейчас чёртовым благословением. Всё, что угодно, чтобы нарушить эту... эту тишину. Эту оглушительную, душераздирающую тишину.       Проверил все сиденья еще раз. Под сиденьями. Даже в затраханных туалетах. Ничего. Никого. Просто... пусто. И гул двигателей, и ветер, свистящий за окнами, и... глаза, смотрящие из города внизу. И он, на крыле.       Чего он хочет? Что за фигня происходит? Это ад? Я что, умер по пути в Германию, и это мое личное чистилище? Летать кругами над городом-глазом с зомби-стюардессой со светлым лицом на крыле? Звучит примерно так, честно говоря. Мне повезло, он понимает.       Может быть, если я... что, если я открою аварийный выход? Просто разорву его и... что? Выпрыгну? На спиральные улицы и окна-глаза? Наверное, просто убью себя. Глупая идея. Но... но оставаться здесь... это тоже довольно глупо. Просто ждать. Ждать чего? Пока эта штука прилетит? Пока самолет рухнет? Пока город-глаз поглотит нас целиком?       Блядь. Блядь все это нахуй. Таня... где ты, Таня? Пожалуйста, просто... просто будь здесь. Просто будь где угодно, но... где бы ты ни была. Если ты вообще где-то. Может, ты с ними. С... чем бы, блядь, ни были эти здания-глаза. Или, может, ты... ты та... эта светлая штука. Нет. Нет, даже не думай так. Даже не ходи туда.       Но что еще думать? Самолет пустой. Город в дерьме. На крыле сидит светящийся светомонстр. А Тани больше нет. Просто… нет.       Я схожу с ума. Я на самом деле схожу с ума. Это не может быть правдой. Это просто не может быть правдой. Просыпайся, идиот. Просыпайся нахуй! Это кошмар! Ебучий кошмар!       Но я не просыпаюсь. И город все еще там. И глаза все еще смотрят. И эта… штука… все еще там. На крыле. Ждет. Или, может быть… может быть, она уже здесь. Может быть, она всегда была здесь. Может быть… может быть, я тот, кто больше не настоящий. Может быть, я призрак.       Нахуй всё. Просто... Нахуй всё. Я больше не знаю. Я просто... я просто хочу, чтобы это прекратилось. Пожалуйста, просто прекрати это, блядь. Что угодно. Что угодно, только не это. Этот... этот бесконечный, пустой, ужасающий полёт. Над этим чёртовым городом-глазом. С этим... этим светом. Просто... прекрати. Пожалуйста. Просто... прекрати.       Я снова оглядываюсь. Просто... пусто. Ряды пустых сидений. И тут... что-то привлекает мое внимание. На сиденье передо мной. На подголовнике. Что-то маленькое и темное.       Я наклоняюсь вперед, прищуриваюсь. Это… игрушка. Сидит там, как будто кто-то ее только что оставил. Маленькая черная птичка. Механическая. Сделана из металла, выкрашена в черный цвет. Ворон, я думаю. Маленький металлический клюв, стеклянные глаза-бусинки. Выглядит старой. Пыльной. Как будто она там сидит уже много лет.       Детская игрушка? Но детей на нашем рейсе не было. Только мы и кучка старых немцев, которые отправились в отпуск, я думаю. Может, под сиденьем прятался кричащий ребенок, а я просто не заметил. Но сейчас никаких кричащих детей. Только тишина и ворон.       Я протягиваю руку, поднимаю его. Ощущается холод, металлический холод. Тяжелый для своего размера. Маленький ключик торчит сбоку, как старая заводная игрушка. Как у моего дедушки, когда-то в деревне, все эти ржавые, звенящие штуки.       Глупая игрушка. Бессмысленная. А что мне еще делать? Пялиться на пустые места? Выкрикивать имя Тани, пока не потеряю голос? С таким же успехом можно играть с игрушечным вороном.       Я поворачиваю ключ. Щелк, щелк, щелк. Старый металл скрежещет сам по себе. Голова птицы слегка дергается. Глаза-бусинки блестят в тусклом свете. Выглядит жутко, даже для игрушки.       Я завожу его еще немного. Щелк, щелк. Ощущение, что он полностью заведен. Я отпускаю.       И тогда... оно говорит.       Не щебетание, не вопли, не запись какого-то ребёнка. Он говорит. Голосом. Низким, хриплым, механическим голосом. Как будто металл трется о металл, но... слова.       “...Архип… Кириллович… Занагонков…”       Моя кровь замерзает. Твёрдый лёд в моих жилах. Архип Кириллович Занагонков. Это... это моё имя. Моё полное имя. То, которое кричала мне мать, когда я плохо себя вёл в детстве. То, которое написано в моём паспорте. Моё... гребаное имя.       Голова ворона снова дергается. Клюв открывается и закрывается. Эти стеклянные глаза, кажется, смотрят сквозь меня.       «…Восемнадцатого… июля… Тысяча девятьсот… Шестьдесят девятого…»       Господи, мать твою. Восемнадцатого июля, тысяча девятьсот шестьдесят девятого. Мой день рождения. Мой день рождения. День, когда я родился. День, когда я не должен был рождаться, если вы спросите моего старика.       Ворон замолкает. Ключ раскручивается. Щелкает, останавливаясь. Снова просто металлическая птица. Глупый, пыльный, жуткий игрушечный ворон. Но он только что произнес мое имя и день рождения. Мое полное имя и день рождения, блядь. Какого хрена?       Я роняю ворона. С грохотом падает на сиденье. Как горячий уголь, обжег мне пальцы. Руки теперь трясутся. Правильно трясутся. Как будто я замерзаю, но в то же время потею. Это... это невозможно. Это какая-то ебанутая шутка. Галлюцинация. Слишком много спертого воздуха в самолете.       Я спотыкаюсь и возвращаюсь на свое место, опускаюсь. Голова кружится. Сердце колотится. Ворон... знал мое имя. Мой день рождения. Ебучая игрушка. Как? Что? Почему?       Мне нужно успокоиться. Глубокие вдохи. Вдох, выдох. Как всегда, говорит Таня, когда я выхожу из себя. Успокойся, Архип, успокойся нахуй. Ей легко говорить. Она не сидит в пустом самолете-призраке с говорящей игрушкой-вороном. Где бы она, блядь, ни была.       Моя рука задевает что-то в кармане сиденья. Передо мной. Сиденье с вороном. Я достаю это. Журнал. Журнал про самолет. Скучная хрень. Я отбрасываю его в сторону.       Потом... что-то еще. Тонкое, плоское. Фото. Засунуто в заднюю часть кармана сиденья. Кто кладет фотографии в карманы сидений? Кто, блядь, летает с распущенными фотографиями?       Я поднимаю его. Переворачиваю. Маленькая старая черно-белая фотография. Выцветшая. Края загнуты. Кажется, она уже давно где-то лежит.       И тут я вижу это. И моя кровь снова замерзает. Холоднее, чем прежде. Как жидкий азот на этот раз.       Это фотография самолета. Этого самолета. Те же сиденья, те же окна, тот же блевотинно-камуфляжный ковер. Все то же самое. Но... старое. Старее. Все выглядит... старее. Зернистое, черно-белое, как фотографии из фильмов о войне.       А на фото... люди. Люди на сиденьях. Много людей. Мужчины в шляпах, женщины в платьях, дети в... детской одежде из далекого прошлого. Старомодная одежда. Как из... из рассказов моего дедушки.       И тут я вижу его. На фото. На одном из сидений. Ближе к передним, но... Это я. Моложе. Гораздо моложе. Тощий пацан, может быть... может быть, лет десяти? В какой-то дурацкой матроске, как на старых советских пропагандистских плакатах. Смотрящий в окно. Так же, как я смотрел в окно несколько часов назад, до того... до того, как все пошло к чертям.       Это я. В этом самолете. В… на фото написано… написано на обороте выцветшими чернилами, каким-то дрожащим почерком… «Берлинский экспресс. 18 июля 1947 года».       Тысяча девятьсот сорок седьмой, мать его. Я родился в шестьдесят девятом. В сорок седьмом я даже не был огоньком в глазах моего отца. Я даже не был мыслью.       Но вот он я. На фото. В этом самолете. В сорок седьмом. И этот гребаный ворон знал мое имя и день рождения. И Тани больше нет. И самолет пустой. И... и...       Что за херня происходит? Что за абсолютная, нечестивая, кричащая херня происходит? Я схожу с ума. Я схожу с ума. Это... это... Я не могу...       Мне просто... Мне просто нужно выпить. Очень, очень крепкого напитка. Но на этом самолете-призраке нет выпивки. Только я, ворон, который слишком много знает, и фотография меня, сделанная еще до моего рождения. И Таня... где, блядь, Таня? Она тоже в сорок седьмом? Она... она вообще реальна?       Господи, блядь, на велосипеде. Это... это просто пиздец. Это... у меня даже нет слов для этого дерьма. Просто... просто... блядь. Блядь, все это нахуй.       Свет горит, тот тусклый, салонный свет, знаете, тот, который используют авиакомпании, чтобы вы не чувствовали себя как в гробу. За исключением того, что он работает неправильно. Он мерцает, очень медленно, как умирающий светлячок. И тени... Господи Иисусе, тени хреновые. Это первое, что я заметил, наверное, когда проснулся как следует. Самолет неподвижен, не трясется, не летит, просто... неподвижен. Мертво неподвижен. И свет горит, но тени движутся.       Подумай об этом на секунду, тупой ублюдок. Тени движутся, когда свет не движется. Никакого ебучего смысла, верно? Но они есть. Ползут и растягиваются, кружатся, как дым. Не быстро, заметьте, не как в каком-то дерьмовом фильме ужасов. Медленно. Намеренно. Как будто у них есть все время мира. И они указывают. Вот что действительно зацепило меня. Они указывают куда-то.       Сначала я подумал, что мне мерещится. Может, я перенервничал, а может, я окончательно сломался и сошел с ума. Ведь так бы и было, не так ли? Застрял в этой металлической трубе, совсем один, с жуткими движущимися тенями. Любой бы подумал, что сходит с ума. Но я протер глаза, снова посмотрел, моргнул несколько раз — все еще там. Все еще двигался. Все еще указывал.       Они направлялись к хвосту самолета. Туда, где обычно находятся аварийные выходы, понимаете? Красные знаки, маленькие двери. Те, о которых вам рассказывают на инструктаже по технике безопасности, который вы никогда, блядь, не слушаете. Аварийный выход. Ага, точно. Аварийный выход куда? К еще большему количеству этого кошмара?       Но... но есть тяга, понимаешь? Глупая, отчаянная надежда, что, может быть, просто может быть, эти долбаные тени пытаются мне что-то сказать. Может быть, они указывают на выход. Выход из этого богом забытого металлического гроба. Даже если это, вероятно, просто желаемое за действительное, глупый мозг, пытающийся найти что-то, что угодно, за что можно зацепиться. Потому что оставаться здесь... оставаться на месте и ничего не делать? Это хуже. Это просто ожидание полного безумия.       Так что мне делать? Что сделал бы любой придурок в этой ситуации. Я встаю. Мои ноги трясутся, как желе, а мой желудок делает сальто, грозя выплюнуть все, что я съел на завтрак... когда бы это ни было. Кажется, будто это было несколько дней назад, может, недель. Время здесь перепутано, как и все остальное.       Я начинаю идти по проходу. Каждый шаг кажется тяжелым, как будто я пробираюсь через грязь. Пустые сиденья смотрят на меня, ряды и ряды. Молчаливые свидетели того, что, блядь, здесь происходит. И тени, они продолжают двигаться, скользя вдоль стен, указывая путь. Ахуенно жуткие проводники. Но в этот момент я приму что угодно. Даже жуткие теневые проводники.       Воздух тоже холодный, леденящий холод, хотя так быть не должно. Самолеты обычно душные, перегретые, как сауна. Но это пробирающий до костей холод. Как в морге. Или в... могиле. Да, как в могиле. Именно так это и ощущается. И я иду глубже в него, следуя за этими тенями, как безмозглая овца.       Задняя часть самолета приближается. Теперь я вижу знак аварийного выхода, слабо светящийся красным над дверью. Как раз такой, каким он и должен быть. Выглядит нормально. За исключением теней, которые все еще кружатся вокруг него, указывая прямо на него, как будто они говорят: «Сюда, придурок. Это твой единственный шанс».       Мое сердце колотится, колотится о ребра, словно хочет вырваться на свободу и с криком убежать отсюда. Мои руки вспотели, стали липкими и холодными. Я чувствую привкус желчи в глубине горла. Вот оно. Вот где это либо закончится, либо... произойдет что-то еще. И в глубине души, в глубине моего живота, у меня есть чувство, что ничего хорошего не будет. Это будет ужасно.       Я дохожу до двери. Аварийный выход. Выглядит вполне нормально. Металлическая ручка, красная вывеска, вся эта ерунда. На полсекунды я почти чувствую облегчение. Может быть, это выход. Может быть, эти тени на самом деле пытались помочь. Может быть... может быть, я не совсем облажался.       Я протягиваю руку, дрожащую, как лист в урагане, и хватаюсь за ручку. Холодный металл впивается в кожу. Я тяну. Сильно. Ожидая услышать щелчок открывающегося замка, свист воздуха, когда дверь откроется. Но ничего.       Ручка все еще там, холодная и твердая в моей руке. Но дверь... обдроченная дверь исчезла. Просто... исчезла. Как будто ее никогда не было. В одну секунду она там, в следующую... ничего. Просто пустое пространство. Но не просто пустое пространство.       Вместо двери там... зеркало. Блядское зеркало. Прямо там, где должен быть аварийный выход. Какого хрена это вообще происходит? Зеркало на аварийном выходе? Это безумие. Невозможно. Но оно там. Смотрит на меня.       И что, блядь, смотрит на меня... это не я. Не совсем. Это похоже на меня, немного. Форма лица, глаза... но это... неправильно. Так пиздецки неправильно.       Кожа... Господи Иисусе, кожа серая, как старый пепел. Некоторые ее участки исчезли, изъедены. Местами под ней видна кость. Гнилая, серая кость. А глаза... они широко открыты, смотрят, но пустые. Мертвые. Совершенно мертвые. И они смотрят прямо сквозь меня. Или... смотрят на меня. Я не знаю. Это как смотреть в пустоту.       Одежда... она изодрана, разорвана, свисает со скелета. И она... знакомая. Слишком знакомая. Погоди-ка, блядь... эта рубашка... это моя рубашка. Та, которую я носил... раньше. До чего? До того, как случилось все это дерьмо.       И лицо... даже с гнилью, даже с разложением... это мое лицо. Мое мертвое, гниющее, разложившееся лицо. Смотрит на меня из зеркала, которого, блядь, там быть не должно. Там, где должен быть аварийный выход.       О, Иисусе Христе... О, милая Матерь Божия, нет. Нет, нет, нет, нет, НЕТ!       Это не может быть правдой. Это должен быть кошмар. Просто гребаный кошмар. Проснись, проснись, проснись нахуй! Пожалуйста, просто проснись!       Но я не просыпаюсь. Я полностью проснулся. И это... то, что в зеркале... это я. Это то, что я есть. Или то, чем я буду. Или... то, чем я был? Блядь, я даже не знаю больше. У меня короткое замыкание в мозгу. Все идет к чертям.       Эти тени... они не указывали на выход. Они указывали на это. На это гребаное зеркало. На мою собственную чёртову смерть, глядящую на меня. Они были не проводниками, они были гребаными гробовщиками. Показавшими мне мою собственную могилу ещё до того, как я в ней оказался.       Этот самолет... это больше не самолет. Это гроб. Летающий гроб. И я заперт внутри. С моим собственным мертвым телом, смотрящим на меня. Жду. Жду чего? Чтобы я присоединился к нему? Чтобы стать этим... существом?       Блядь, блядь, блядь! Вот оно, не так ли? Это конец. И это не какой-то героический последний бой или благородная жертва. Это просто... это. Смотрю на свой собственный гнилой труп в зеркале в пустом самолете, который, вероятно, уже в аду.       И выхода нет. Есть только... я. Мертвый я. Смотрю и жду. Блядь. БЛЯДЬ!       И тут я слышу это. Динамики потрескивают. Как всегда, перед тем как пилот начинает нести чушь о высоте, турбулентности и прочей ерунде. За исключением того, что это не обычный гул пилота. Это... другое. Это начинается как слова, да, звучит как слова, но они все... сплавлены воедино. Как будто кто-то взял кучу языков и бросил их в блендер. А потом включил его на гребаное пюре.       Бввввввуууууух ...       Это... напев. Вот что это такое. Как хуевое... песнопение. Да, как монахи в монастыре, только не монахи и не в монастыре. Больше похоже на... как кто-то молится. Молится на языке, который мертв уже тысячу лет. На языке, который был похоронен и забыт, а теперь он снова всплывает из грязи.       Ввввввоооооо… рррррррраааааа… кккккккккеееееее… уууууууууу…       У меня мурашки по коже. Блядь, мурашки. Это ненормально. Это не просто турбулентность или что-то в этом роде. Это... неправильно. Абсолютно неправильно. Как будто ты заходишь в комнату и просто чувствуешь, что там что-то не так. Как будто там что-то плохое произошло. Но это не просто комната. Это самолет. Мы в воздухе на много миль. Что, блядь, могло случиться? Куда, блядь, все подевались? И где Таня?       Я пытаюсь снова закричать, но голос выходит слабым и хриплым.       Я: Таня! Таня, ты, блядь, меня слышишь? Где ты, тупая сука?       Да, я знаю, зову ее по именам. Но это просто... это просто я схожу с ума. Я не это имел в виду. Мне просто нужно, чтобы она была здесь. Мне нужен кто-то, кто скажет мне, что это какой-то гребаный сон. Какой-то кошмар после слишком большого количества водки на земле.       Гул продолжается. Теперь громче. Как будто он проникает в мою голову. Копается там, роется там. Заставляет мои зубы чесаться. Заставляет мой желудок скручиваться.       Бввввввввввввввввввввввввввввввввввввввввввввууу       Ладно, ладно, успокойся, идиот. Просто... просто осмотрись. Может, где-то есть стюардесса? Может, они все просто... сзади? Напиваются и играют в карты? Да, блядь, скорее всего. На коммерческом рейсе. Одни.       Я встаю. Мои ноги как желе. Слабые. Дрожащие. Как будто я не ел несколько дней. Иду по проходу. Ряд за рядом пустых сидений. Все одинаковые. Синие, они были, да? Да, синяя ткань. Дешёвый авиасиний. Всегда немного запятнанные, всегда немного потертые. Такими я их помню.       Кроме... погоди. Подожди, блядь, минутку. Они не синие. Они... кожаные? Черная кожа. Гладкая, блестящая черная кожа. Как в какой-то крутой тачке. Или... или гробу. Да, как внутри гроба. Кто, блядь, поменял сиденья? И когда? Мы просто сидели здесь, несколько часов назад, Таня и я, ныли о месте для ног, а теперь... кожа? Какого хрена?       Я провожу по нему рукой. Холодный. Гладкий и холодный. И... жесткий. Да, жесткий, как... как будто он совершенно новый, на нем никогда не сидели. Никогда не был... живым. Потому что кожа — это кожа, верно? Кожа животных. Но это... это кажется... мертвым. Больше, чем мертвым. Как будто оно никогда и не было живым. Как будто его вырастили в лаборатории специально для гроба.       Мое сердце колотится. Как обезумевший барабан. Бум-бум-бум, бум-бум-бум. Слишком быстро. Слишком громко. Я чувствую, как оно сотрясает мои ребра. Мне нужно... Мне нужно сесть. Это слишком. Слишком много сразу.       Я ковыляю обратно на свое место. Или то, что раньше было моим местом. Оно все еще на том же месте, с номером и всем остальным, но оно уже не то. Все другое. Неправильно. Как будто кто-то подменил весь гребаный самолет на дешевую имитацию. Подделку. Плохую шутку.       Я тянусь к ремню безопасности. Глупая привычка, хотя здесь больше никого нет, нет смысла пристегиваться. Просто... инстинкт, я полагаю. Годы полетов вбили это в мой мозг. Щелк-щелк, и ты в безопасности. Предположительно.       Мои пальцы касаются чего-то… холодного. И… чешуйчатого? Чешуйчатого? Какого хрена? Ремни безопасности не чешуйчатые. Они… тесьма. Нейлон. Ткань. Не… чешуя.       Я смотрю вниз. Медленно. Как будто я ожидаю увидеть чудовище, уставившееся на меня. И... и, возможно, так оно и есть. Возможно, я смотрю на чудовище. Потому что там, где должен быть ремень безопасности, там... там змея.       Хуевая змея. Свернувшаяся на сиденье. Черная, как кожа. Но не блестящая. Тускло-черная. Как засохшая кровь. И чешуя... да, это чешуя, конечно. Крошечные, острые чешуйки. И голова... голова маленькая, треугольная. С двумя... двумя крошечными черными глазками. Смотрят прямо на меня.       Он не двигается. Просто свернулся там, неподвижный, как камень. Как будто ждет. Ждет, когда я... что? Пристегнусь? Оберну его вокруг талии? Пусть... пусть делает все, что блядь делают змеи с ремнями безопасности. Потому что ремни безопасности не должны быть змеями. Змеи не должны быть... ремнями безопасности.       Я отпрыгиваю. Как будто я коснулся горячей плиты. И мое дыхание... оно застряло в моем горле. Как будто я проглотил кирпич. Не могу дышать. Не могу говорить. Просто... смотрю. На змею. На кожаные сиденья. На пустой салон. На... гудящие динамики.       Ххххххххххххххххааааааааааааааааааа… мммммммммммммммммммммммм…       Гул теперь громче. Гораздо громче. Он вибрирует через пол. Через сиденья. Через меня. Как будто весь самолет... живой. И он... поет. Поет на этом мертвом языке. Эта молитва. Это... проклятие.       Блядь. Блядьблябляблябляблябля. Этого не может быть. Это... безумие. Я схожу с ума. Вот и всё. Слишком много стресса. Слишком много работы. Слишком много водки. У меня галлюцинации. Да, вот и всё. Галлюцинации. Кожаные сиденья. Змеиные ремни безопасности. Пустой самолёт. Гудящие динамики. Таня ушла. Всё просто... неудачная поездка.       Но... это кажется таким реальным. Слишком реальным. Я могу потрогать кожу. Она холодная. Я могу видеть змею. Эти маленькие черные глазки. Я могу слышать жужжание. Оно уже оглушает. Оно стучит в моих ушах. Это... оно меняет меня. Я могу чувствовать это. Что-то меняется внутри меня. Что-то... темное.       Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно найти кабину. Мне нужно найти кого-нибудь. Кого угодно. Даже если это будет просто пилот, превратившийся в жужжащего зомби. Все что угодно лучше этого. Чем этот пустой гроб из кожи и змей, летящий по небу.       Я начинаю бежать. По проходу. Теперь быстрее. Спотыкаясь, спотыкаясь о собственные ноги. Мимо пустых рядов. Мимо... подождите. Какого хрена? Окна. Окна... черные. Чернее кожаных сидений. Чернее змеи. Чернее всего, что я когда-либо видел. Просто... сплошная чернота. Никакого неба. Никаких облаков. Никаких огней. Просто... черные. Как смола. Как внутри ада.       И гудение... оно теперь везде. Не только из динамиков. Со стен. С пола. С потолка. С... сидений. Да, с кожаных сидений. Они тоже гудят. Тихо, но определенно гудят. И змеи... Я тоже их слышу. Тихое... шипение. Низкий, свистящий шепот. Как будто они присоединяются к молитве. Молитве на мертвом языке.       Я добираюсь до передней части кабины. Дверь кабины. Все еще закрыта. Все еще заперта. Конечно, она закрыта. С чего бы ей быть открытой в самолете из кожи зомби-змеи? Я бью по ней. Сильно. Кулаком.       Я: Эй! Эй, пилот! Открой блядскую дверь! Здесь что-то не так! Что-то серьезно, блядь, не так!       Тишина. За исключением гудения и шипения. Теперь громче. Ближе. Как будто они... идут сзади меня. Оборачиваясь. Медленно. Неохотно. Как будто я уже знаю, что увижу. Но я должен посмотреть. Я должен, блядь, посмотреть.       И... и они движутся. Змеи. Змеи ремней безопасности. Они... разворачиваются. Медленно. Сползают с сидений. Падают на пол. Двигаются ко мне. Десятки их. Сотни их. Скользят по кожаным сиденьям. Ко мне. Маленькие черные глазки мерцают в... черноте.       И гудение... это уже не просто молитва. Это... это зов. Призыв. И я... я думаю, я знаю, кого они вызывают. Они вызывают... меня.       Таня... Таня... Где ты, блядь? Пожалуйста, Таня... вернись. Пожалуйста... Я не хочу быть один. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть... этим.       Но уже слишком поздно. Я чувствую это. Изменение. Кожа... ползет по моей коже. Чешуя, образующаяся на моих... пальцах. Гудение... становится моим собственным голосом.       Бввввввввввв       Блядь… Мать честная… Где я, на хуй, вообще?       Голова раскалывается, как будто вчера, сука, не водку пил, а мне ею по башке настучали. И эта гребаная гул в ушах… Как будто в бочке сижу, а в бочку эту кто-то, бля, молотит.       Открываю глаза. Ебаный свет бьет прямо в рожу. Щурюсь, как крот слепой. Потолок… Белый какой-то потолок. И… Иллюминатор, что ли? Круглый такой. За ним… Небо. Синее такое, как… Как, сука, как небо.       Так, стоп. Я что, в самолете, что ли? Не понял нихуя.       Приподнимаюсь. Сиденье. Ну да, ебаный в рот, сиденье самолетное. Пристегнут еще, как дебил последний. Отстегиваюсь, матерясь под нос. Застежка, сука, заела, как всегда. Вечно у них тут все через жопу.       Встаю на ноги. Шатает, бля. Как после недельного запоя, ей-богу. Ноги ватные, голова кружится. Оглядываюсь вокруг.       Салон. Самолетный салон. Кресла, ряд за рядом. Багажные полки сверху. Все, как положено. Только… Только никого нет нихуя.       Пусто. Пиздец, как пусто. Ни души, блядь. Только я один. В пустом самолете. Лечу, на хуй знает куда, в одиночестве, как говно в проруби.       Я: Тань?       Зову тихо. Ну, мало ли, может, уснула где, дура такая.       Я: Тань, ты где?       Тишина в ответ. Только гул этот ебаный, как будто самолет ревет, как зверь раненый. И еще… Скрип какой-то. То ли обшивка, то ли хер знает что. Жутко как-то становится, аж мурашки по коже, как от холодного душа.       Иду по проходу, шатаясь, как пьяный медведь. Заглядываю в ряды. Пусто. Кресла все пустые, словно вымерли все, как тараканы от дихлофоса.       Я: Тань?       Зову громче.       Я: Таня! Ты где, ебана мать? Хорош шутки шутить!       Опять тишина. Только гул этот, да скрип. И еще… Ветер, что ли? Свистит где-то. Вроде как не должно быть ветра в самолете, ебаный в рот. Герметичность, хуерметичность… Что за хуйня вообще?       Иду вперед, к кабине пилотов. Может, они там, летчики эти долбаные, сидят, водку жрут, а на пассажиров забили хуй? Хотя… Вроде как не должно так быть. Не по правилам нихуя.       Подхожу к кабине. Дверь закрыта. Стучу. Раз, другой, третий. Сильнее стучу.       Я: Эй! Есть кто живой, блядь? Откройте!       Ничего. Тишина. И этот гул, заебал уже, если честно. И скрип этот. И ветер свистит, сука.       Дергаю ручку двери. Закрыто. На замок, что ли? Да что за хуйня тут творится, мать твою етить?       Пихаю дверь плечом. Раз, другой. Не поддается, сука. Как будто заварена, ей-богу. Ну ни пиздец ли?       Отхожу назад, разгоняюсь и бью ногой в дверь. Со всей дури бью. Хрясь! Дверь распахивается. Замок, видать, ебанулся. Хуево они тут все делают, ей-богу.       Захожу в кабину. Смотрю… И нихуя не понимаю.       Кабина… Как кабина. Приборы всякие, кнопки, рычаги… Только… Только опять никого нет. Пилотские кресла пустые. Приборы мигают, как новогодняя елка. Штурвал… Штурвал крутится сам по себе, как будто кто-то невидимый рулит. Ебаный стыд.       Я: Ау!       Зову.       Я: Есть кто?       Голос дрожит, как у пацана сопливого. Страшно, блядь. Хотя не должен я бояться, я мужик, ебаный в рот. Но страшно, сука. Очень страшно.       Тишина в ответ. Только гул этот, да приборы мигают. И ветер свистит… Здесь еще сильнее свистит. Как будто… Как будто дыра где-то, ебаная.       Оглядываюсь по сторонам. Вдруг… Взгляд падает на что-то на полу. Книга какая-то. Лежит, как будто специально бросили. В толстой такой обложке, кожаной, что ли.       Подхожу, поднимаю. Летный журнал. Написано по-русски, большими буквами.       «Летный журнал».       Ну, понятно. Документы какие-то. Может, тут что-то прояснится.       Открываю. Первая страница… И… И чуть не роняю журнал от неожиданности.       Почерк… Почерк знакомый до боли. Мой почерк, ебаный в рот. Я же его узнаю из тысячи. Это… Это я писал? Но как? Когда? Что за хуйня?       Читаю первую запись.       «14 июля. Полет Москва – … Неразборчиво… Рейс… Неразборчиво…»       Дальше…       «Самолет пуст. Пассажиров нет. Экипажа нет. Только я. Один. В пустом самолете.»       Бред какой-то. Чушь собачья. Я что, совсем ебанулся, что ли? Это же… Это же про меня написано. Про сейчас. Про то, что сейчас происходит.       Листаю дальше. Страница за страницей. Все исписано моим почерком. Записи… Записи про полет. Про то, как пуст самолет. Про тишину. Про гул. Про ветер. Про скрип обшивки.       Читаю дальше, как завороженный. Сердце колотится, как бешеный заяц. В горле пересохло, аж дышать тяжело.       «14 июля. Двигатели гудят странно. Как будто… Как будто что-то не так. Звук какой-то… Низкий, утробный звук. Неприятный звук. Как будто зверь рычит.»       Читаю, а сам прислушиваюсь. И правда… Гул стал какой-то другой. Низкий такой, противный. Как будто… Как будто что-то сломалось, на хуй.       Дальше…       «14 июля. Ветер усиливается. Свистит все сильнее. И кажется… Кажется, что ветер этот… Не снаружи. А внутри самолета. Как будто дыра какая-то открылась. Дыра в пространстве. Дыра в реальности.»       И ветер… Ветер и правда усиливается. Свистит так, что аж в ушах звенит. И чувствую, что дует откуда-то изнутри, из-под пола, что ли. Ебаный стыд, что тут творится?       Листаю дальше, дрожащими руками. Страница за страницей. Все мои записи. Все про сейчас. Про то, что происходит прямо сейчас. Как будто… Как будто я сам пишу свою судьбу. Или кто-то пишет моей рукой? Хер поймешь.       Дохожу до последней страницы. Последняя запись. Написана только что, кажется. Чернила еще не высохли. Читаю… И кровь стынет в жилах.       «14 июля. Не смотри на луну. Не смотри на луну.»       Повторяю шепотом, как заклинание.       «Не смотри на луну…»       Что это значит? Какая еще луна, ебаный в рот? Сейчас же день вроде. Небо синее за окном. Какая луна?       Интересно, сука, до жути интересно. Но и страшно, пиздец как страшно. Как будто… Как будто если я посмотрю на эту гребаную луну, то случится что-то страшное. Что-то непоправимое.       Но… Но любопытство берет верх, сука. Не могу я удержаться. Хочется посмотреть, что там за луна такая страшная. Что там такое, что нельзя смотреть.       Медленно, как будто против воли, поворачиваю голову к иллюминатору. И смотрю…       И замираю от ужаса. Забываю дышать. Забываю, как меня зовут. Забываю обо всем на свете.       В иллюминаторе… Вместо синего неба… Висит… Висит огромная… Багряная… Кровавая… Луна.       И эта луна смотрит прямо на меня. Смотрит своими черными кратерами, как пустыми глазницами. Смотрит… И улыбается. Криво так, жутко. Улыбается кровавой ухмылкой.       Пиздец… Вот и все, блядь. Приехали. Мать честная…       Я сейчас смотрю на стену. Раньше это была типичная стена самолета, пластиковая, бежевая, наверное, с пятнами бог знает чего. А сейчас? Нет, чувак, теперь она... протекает. Это единственное слово для этого, протекает. Как какая-то лопнувшая труба, но вместо воды она... мокрая. И какая-то розоватая. Господи, что это за хрень?       Он сочится из-под панелей, эти маленькие следы, которые растекаются, как жирные пальцы. И запах... Бля, этот запах начинает меня раздражать. Он как... гнилое мясо, но слаще, если это имеет хоть какой-то смысл. Тошнотворно-сладкий и прогорклый одновременно. Мой желудок делает кувырки, просто пытаясь это переработать.       Ладно, дыши глубже, тупой ублюдок. Глубоко дыши. Может, это просто конденсат? Да, конденсат. Большая высота, снаружи холодно, внутри тепло, бла-бла-бла, физика ерунда. Вот только... конденсат так не пахнет, да? И он уж точно не розовый.       Я трогаю его. Глупо, я знаю, но я должен знать. Он... скользкий. Холодный и скользкий и... Господи, это как прикосновение к сырой курице. Нет, хуже. Намного хуже. Как прикосновение к чему-то, что раньше было живым, а теперь просто... вытекает наружу.       А сама стена... она не просто протекает, она меняется. Посмотри внимательнее, тупой ублюдок, посмотри внимательнее. Пластиковые панели, они... рябят. Как кожа. Да, как гребаная кожа. А под ними, откуда идут эти розовые следы, это... это больше не металл. Это выглядит... волокнистым. Как... мышцы?       О, трахни меня вбок. Мышцы? В стену самолета? Это неправильно, это совсем неправильно. Голова начинает кружиться, клянусь богом. Я сплю? Я что, окончательно рехнулся после всей этой водки в Москве? Это, должно быть, кошмар. Должен быть.       Но это не останавливается. Рябь усиливается, распространяется по всей стене. И эти розовые следы, они становятся толще, шире. Это уже не просто следы, это... вены? Господи Иисусе, это вены? Проходящие сквозь стену?       И теперь... теперь панели начинают прогибаться. Не как металл, а как... как если бы вы слишком сильно надавили на картонную коробку, и она начала бы прогибаться. Только это не картон, это должна быть стена самолета. Прочная, как чёрт, да? Чушь.       Треск. Панель раскалывается прямо перед моим лицом. А что под ней? Еще больше этого волокнистого дерьма, но толще, краснее. И... и кости? Это что, ребра? Торчат из-под стены, как... как ебаный скелет пытается вырваться из этой металлической трубы.       Ребра. В стене самолета. Ладно, ладно, успокойся, идиот. Сохраняй, мать твою, спокойствие. Это... это галлюцинация. Да, вот оно что. Высотная болезнь или какая-то утечка газа, что-то вроде того. Мой мозг просто играет со мной шутки. Так и должно быть.       Но затем трескается еще одна панель, затем еще одна, и еще одна. Как будто вся стена разваливается, отслаиваясь слой за слоем. И с каждой отвалившейся панелью обнажается все больше этого... этого органического дерьма. Мышцы, вены, ребра и... и что-то еще. Что-то... мокрое. И блестящее.       Органы. О, боже мой, это органы? Внутри стены? Выглядят как... как кишки, которые вытаскивают из оленя после того, как его подстрелили, все блестящие и красные и... и пульсирующие? Да, блядь, пульсирующие. Клянусь богом, я вижу, как они пульсируют. Как будто они... дышат?       Это больше не самолет. Это... это какая-то больная шутка. Какой-то извращенный, ебанутый кошмар. Мне нужно выбраться. Мне нужно убраться отсюда нахуй. Где эта сраная дверь? Где выход?       Я спотыкаюсь по проходу, натыкаясь на пустые сиденья. Они кажутся... мягче, чем должны. Более скользкими. Как будто они наполнены... нет, не думай об этом. Просто найди дверь. Просто выйди.       Стены продолжают трескаться, продолжают шелушиться. Вся каюта... раскрывается. Как распускающийся цветок, но цветок из мяса и костей и... и кишок. Запах теперь невыносим, ​​душит меня. Я давлюсь, пытаясь не выблевать свои кишки прямо здесь и сейчас.       И шум... сука, шум. Раньше было не просто тихо, а... ожидание. Теперь раздался звук. Низкий, влажный, булькающий звук. Как будто что-то большое дышит. Что-то большое и... и больное. Дышит внутри этого самолета.       Затем громкоговоритель начинает трещать. Этот маленький, раздражающий динамик над моей головой, который они используют, чтобы сказать вам пристегнуть ремень безопасности и купить дорогие закуски. Он начинает трещать, оживая. И затем... затем я слышу его.       Голос. Знакомый голос. Слишком знакомый. Голос, которого я не слышал... блядь, как давно это было? Двадцать лет? Больше? С тех пор... с тех пор, как она умерла. Голос моей матери.       Голос: Архип?       Говорит он. Да, мое имя. Блядь, невероятно. Голос моей матери, доносящийся из громкоговорителя самолета. Это, должно быть, шутка. Больная, извращенная, гребаная шутка.       Голос: Архип       Говорит голос, на этот раз более отчетливо.       Голос: Ты выбрал не тот рейс, сынок.       Ее голос. Клянусь богом, это ее голос. Но... другой. Холоднее. Влажнее. Как будто он исходит из... из органов в стенах. Как будто сам самолет... разговаривает со мной. Используя ее голос.       Я: Не тот рейс?       Знаю, что меня никто не услышит. По крайней мере, никто из людей.       Я: О чем ты, блядь, говоришь? Что, блядь, здесь происходит?       Голос просто смеется. Мокрый, булькающий смех, от которого у меня мурашки по коже.       Голос: Ты выбрал не тот рейс.       А потом... потом пол уходит из-под ног.       Одну минуту я стою здесь, схожу с ума, смотрю на стены из плоти и слушаю голос моей мертвой матери. А в следующую... ничего. Просто воздух. Пол под моими ногами просто... исчезает. Исчез. Как будто его никогда и не было.       Я спотыкаюсь, падаю вперед, хватаясь за что-нибудь, чтобы удержаться. Но ничего нет. Просто... пустое пространство. И затем я падаю. Падаю в... во что? В черноту. Просто чистую, черноту. Как будто падаю в дыру в мире.       Я смотрю вниз, но ничего не вижу. Только чернота. Бесконечная чернота. И самолет... то, что от него осталось надо мной, мясистая, грудная клетка... он удаляется. Уплывает в темноту.       И голос... голос моей матери... он все еще там, эхом отдается сверху, из темноты сверху.       Голос: Не тот полет, сынок. Не тот... полет...       Потом ничего. Только чернота. И падение. И звук моего собственного сердца, колотящегося в груди, словно оно пытается вырваться из моих ребер, прежде чем какая-то хрень там внизу поймает меня.       Не тот рейс? Не тот рейс куда? В ад? Потому что именно туда я и направляюсь. Провалился сквозь пол самолета в чертов ад. И голос моей матери... Господи Иисусе, голос моей матери. Что, блядь, я сделал не так? Какой, нахуй, неправильный рейс я выбрал? И где, блядь, Таня? Ох, сука... Таня... Если я выбрал не тот рейс... она...? Нет. Блядь. Нет, нет, нет, нет... Этого не может быть. Это просто... просто... кошмар. Пожалуйста, Боже, пусть это будет кошмар. Пожалуйста. Ради всего святого, пожалуйста!       Но чернота продолжает приближаться. И я продолжаю падать. И единственный звук сейчас — это ветер, проносящийся мимо моих ушей, и холодный, холодный ужас, все глубже и глубже погружающийся в мою душу. Неправильный полет, в самом деле. Трахни меня. Просто… трахни меня.       И вдруг шум. Другой. Я сижу. Таня у окна, счастливая как моллюск, смотрит на взлетную полосу, как будто это какое-то сраное чудо. Я же уже чувствую усталость. Перелеты, чувак, я их ненавижу. Ничего, кроме рециркулированного воздуха и постоянного гудения двигателей. Но ладно, мы взлетаем, все нормально, обычные толчки и тряска. Таня болтает, указывая на облака, на маленькие городки внизу, на все это дерьмо. Я наполовину слушаю, наполовину пытаюсь вздремнуть, понимаешь? Просто хочу перемотать на пляж.       Затем что-то начинает чувствоваться... не так. Сначала не могу понять, что именно. Просто легкое покалывание в затылке, как когда знаешь, что кто-то на тебя смотрит. Я оглядываю каюту. Люди читают, смотрят фильмы на этих крошечных экранах, некоторые спят. Ничего необычного, правда? Но потом я это замечаю. Улыбки.       Блядь, эти улыбки. Все улыбаются. Даже стюардессы. Они толкают тележку с напитками с этими... этими широкими, застывшими улыбками. Как манекены. Слишком широкими, слишком идеальными. И это не только они, это все. Старушка через проход, бизнесмен впереди, парень через несколько рядов, который кричал во все легкие пять минут назад. Все улыбаются. Одна и та же улыбка. Как будто они все обмениваются какой-то ебаной шуткой, в которой я не разбираюсь.       Я подталкиваю Таню.       Я: Эй, ты видишь эту фигню?       Она смотрит на меня и тоже улыбается. Та же самая улыбка. Широкая, пустая, словно ее лицо слишком туго натянуто на череп.       Таня: Что, любовь моя?       Говорит она голосом таким сладким и… неправильным.       Таня: Все замечательно.       Чудесно? О чем, блядь, она говорит? Я смотрю на ее глаза. И вот тогда я это вижу. Зрачки. Вертикальные. Как у заебаной кошки. Или... рептилии. Ебучие глаза рептилии. И это не только у Тани. Я снова оглядываюсь, действительно смотрю. Каждый ублюдок в этом самолете. Те же улыбки, те же щелевидные зрачки. Как целый самолет, полный сраных... людей-ящериц.       Моя кровь стынет в жилах. Это неправильно. Это так, так неправильно. Мне хочется кричать, визжать, убираться нахер из этой металлической трубы. Но я заморожен. Застрял в своем кресле, наблюдая за этими улыбающимися уродами. Самолет начинает трястись, сильнее обычной турбулентности. Огни мерцают. Люди продолжают улыбаться. Стюардессы продолжают толкать эту тележку, эти улыбки никогда не дрогнут.       Затем тряска становится сильной. Как будто мы падаем с неба. Люди начинают кричать, не люди-ящеры, а... голоса откуда-то еще, смешанные с улыбками, крики чистого ужаса. Самолет наклоняется, носом вниз, направляясь прямо к земле. Я закрываю глаза, готовясь к удару, думаю о своей матери, думаю о... блядь, я даже не знаю, о чем я думаю. Просто чистая, неподдельная паника.       Раздается оглушительный рев, металлический скрежет, мир чернеет. Я ожидаю огня, взрывов, запаха горящего топлива, криков, которые станут громче, а потом... ничего. Тишина. Просто... тишина.       Я открываю глаза. Все еще пристегнут к креслу. Салон... цел. Ни разбитых окон, ни пламени, ни дыма. Просто... тишина. Неестественная тишина. Я расстегиваю ремень, оглядываюсь. Самолет пуст. Абсолютно пуст. Ни души. Ни улыбающихся людей-ящериц, ни кричащих пассажиров, ни Тани. Только пустые сиденья, открытые багажные отделения, разбросанные журналы и... тишина. Тишина такая густая, что кажется, будто она давит на меня.       И тут я слышу это. Сначала слабое, потом все громче. Музыка. Детская мелодия. Как из музыкальной шкатулки. Жестяная, невинная, тошнотворно веселая. Она доносится из динамиков, динамиков самолета.       «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка, как мне интересно, кто ты…»       Блядь, мерцай, мерцай, звездочка . В пустом разбившемся самолете. Что, блдяь, происходит? Я вскакиваю на ноги, спотыкаюсь и иду по проходу.       Я: Алло?       Мой голос эхом разносится по пустому салону, поглощенный тишиной и этой ебаной детской мелодией.       Я: Таня? Кто-нибудь? Что это за херня?»       Только музыка. Громче.        «Над миром так высоко, как алмаз в небе...»       Я бегу к двери кабины. Она открыта. Пустая. Ни пилотов, ни приборов, только пустые сиденья и мигающие огни приборной панели. Музыка теперь оглушает, она гремит из каждого динамика.        «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка…»       Наступает паника, холодная и резкая. Это не может быть правдой. Это, должно быть, какая-то больная шутка, сон, кошмар. Но это кажется реальным. Слишком реальным. Пластик сидений, металл стен кабины, тошнотворно-сладкий запах... что это за запах? Как дешевый освежитель воздуха и что-то... гнилое.       Я ковыляю обратно на свое место, опускаюсь, голову обхватываю руками. Дрожь, пот, сердце колотится в груди, как пойманная птица.        Мерцай, мерцай, маленькая звездочка...        Мелодия зацикливается, снова и снова. Бесконечно.       И тут... снова начинается. Гул двигателей. Сначала слабый, потом нарастающий. Самолет начинает вибрировать. Глядя в окно, я вижу... облака. Мы в воздухе. Господи, мы снова в воздухе. Самолет летит. Но он разбился! Я видел, как он разбился! Я чувствовал это!       Я оглядываюсь. И они вернулись. Пассажиры. Заполняют сиденья. Улыбаются. Те же самые улыбки. Те же самые вертикальные щелевидные зрачки. И Таня... она рядом со мной, улыбается той же самой отсутствующей улыбкой, эти рептильные глаза смотрят прямо перед собой.       Таня: Все замечательно.       Говорит она тем же сладким, но неправильным голосом.       Я хочу кричать. Я хочу рвать на себе волосы. Я хочу что-то сломать, что угодно. Но я в ловушке. Снова в ловушке. В этом самолете, с этими улыбающимися монстрами и этой детской мелодией, играющей у меня в голове.       Это происходит снова. Тряска, наклон, крики, смешанные с улыбками, падение на землю. Я закрываю глаза, ожидая крушения, тишины, пустого самолета, чтобы эта мелодия зазвучала снова.       Потому что я знаю. Я, блядь, знаю сейчас. Это не кончится. Вот оно. Это мой ад.       Теперь в самолете пусто. Они все опять исчезли.       Я застрял в этом бесконечном цикле, падение и пробуждение, один и окруженный, тишина, снова и снова, и снова. Навсегда. И нет ничего, абсолютно ничего, блядь. Что я могу с этим поделать? Просто сиди здесь и жди следующего падения, и следующей тишины, и следующего раза, когда эта «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка» начнет играть. Бля. Просто... блядь.       Я посмотрел на потолок. Там была кровавая надпись.       «Они нашли время».