Серебряное блюдо

Его достают из небытия, как серебряный поднос на День Благодарения. Зимний Солдат не знает, откуда такое сравнение, но когда поднимается прозрачный цилиндр его капсулы, выпуская наружу ледяное марево, он как наяву видит тусклое и потемневшее блюдо, только-только извлеченное из темных недр буфета… — Проверьте рефлексы, давление, и мне нужны все анализы. …Поднос моют в мыльной воде, остро пахнущей нашатырем, на витые потемневшие ручки капают лимонный сок… Зимнего Солдата хлопают по щекам, в глаз светят фонариком, бьют молоточком по колену, без лишних разговоров перетягивают правую руку жгутом и вгоняют иглу в вену. В какой-то момент посреди процедур напротив усаживается один из учёных с картонным планшетом в руках и начинает монотонно задавать вопросы. Они никогда о самом Солдате, всегда отвлеченные: сколько существует континентов, что такое закон Ньютона, где находится Стоунхендж, какова разность таких-то чисел. Говорить трудно, в горле скопилась слюна и одновременно очень хочется пить. Он почти чувствует запах моющего средства и нашатырного спирта. — Молодец, — сдержанно резюмирует ученый в конце допроса. Вставая, замечает: — Когнитивные функции не пострадали, можно продолжать. Больше всего на свете ему хочется помыться, одеться и что-нибудь поесть. Он даже не отказался бы, чтобы его протёрли, как поднос, мягкой фланелевой тряпочкой, так, чтобы солнечные лучи заплясали на чистой серебряной поверхности. На обед что-то специальное, после анабиоза сразу не дают обычную еду. Солдат зачерпывает ложкой безвкусное белковое варево, а перед глазами стоит румяная индейка в россыпи запечённых овощей на серебряном, мать его, блюде.

***

Его отправляют, судя по обрывкам фраз, куда-то в Восточную Европу. На взлетной полосе к ним подходит здоровенный, на полголовы выше Зимнего Солдата, парень с густой русой шевелюрой, выбивающейся из-под авиашлема. — Младший лейтенант Алексей Шостаков по вашему приказанию прибыл! — оттарабанивает он энергично, отдавая честь, и тут же суёт руку Солдату. — Готов к полёту! Рад знакомству, товарищ! Солдат смотрит на протянутую ладонь, не понимая, чего от него хотят. Тот, не смутившись, хлопает Солдата по плечу: — У вас, наверное, не принято так здороваться! А по-русски он понимает, с ним на каком языке говорить, товарищ полковник? — обращается он к военному, сопровождающему Солдата от лаборатории. — Не надо с ним говорить. — Есть не надо говорить! — всё с тем же комичным энтузиазмом отвечает младший лейтенант Алексей Шостаков. Едва они забираются в крошечный двухместный самолёт, он начинает болтать не переставая, умудряясь перекричать даже звук заводящегося мотора. — Так откуда ты, товарищ, из Польши? Югославии? Я дальше Прибалтики и не летал, но ничего, справимся. «Не надо говорить», а как же мы договоримся, что и как, где ждать, сколько? Мне-то сказали, и тебе тоже, а вдруг всё поменяется? Ты, наверное, немой, ну а что, говорить-то тебе, наверное, и не надо… — Я не немой, — отвечает Солдат, чтобы прервать этот поток сознания. Алексей, не слыша его, продолжает тарахтеть, и приходится повысить голос: — Я не немой! Тот вздрагивает и кричит в ответ: — Понял, товарищ! К счастью, он действительно всё понимает и молчит весь оставшийся полёт. Они садятся где-то за городом около заброшенного завода. Там Солдата уже ждёт машина. — Удачи, товарищ, — говорит ему в спину Алексей. Солдата напрягает, что тот, похоже, не слишком-то исполнителен, однако то, что с ним общаются как… с человеком, странно волнует. Те, другие, что встретили его, молчат. У них прикрыты лица, и Солдат прикрывает своё. Ему приказали не оставлять в живых никого там, куда его скоро доставят.

***

— Ты, наверное, из Штази, — задумчиво говорит Алексей. Это их четвёртое совместное задание, они едут на машине, стареньком «Жуке», вдоль реки с труднопроизносимым названием и живописными берегами. Солдату отчего-то хочется, чтобы до точки назначения они добирались бесконечно долго. Хотя через полчаса они приедут прямо ко дворцу правительства, и Солдат убьёт лидера забастовщиков, что оцепили здание и что-то там требуют; Алексей будет ждать со включенным мотором. До того Солдат игнорирует расспросы и прочие словесные излияния Алексея, но с губ его само собой срывается: — Почему? — Акцент у тебя такой… как будто немецкий. А ну-ка, скажи: “Ergebt euch, russischer Partisan!” (“Сдавайся, русский партизан”, нем.) Солдат отворачивается и снова перестаёт отвечать, хоть ему и очень хочется продолжить этот разговор. Может быть, вместе они поймут, кто он такой и откуда взялся. — А нет, не похоже на немецкий… Может, ты румын? Ştiţi cum să ajungeţi la bibliotecă? (“Как пройти в библиотеку?”, румын.) Солдат чуть дёргает плечом, и Алексей замолкает с: «Ладно-ладно, я понял, званием не вышел». Солдат сжимает правую руку в кулак до боли; язык кажется ему знакомым. Но если ему ничего не говорят о том, кто он, то, наверное, так и нужно. Чтобы ничего не отвлекало его от служения государству.

***

О том, что миссия идёт не по плану, Солдат догадывается, когда голова его водителя, молодого парня из местных, разлетается кровавыми ошмётками и машина опасно виляет вбок. Он вываливается из неё, сгруппировавшись, кубарем катится по земле, останавливается, тяжело дыша, и смотрит, как его транспорт вместе с покойником переворачивается на бок и замирает, только колеса бешено крутятся. Так и бывает, когда положишься на неопытного человека — и хвост за собой приведёт, и сам помрёт. Позади стреляют, позади шум приближающегося автомобиля. Солдат торопливо поднимается и бежит к большому старому ангару, где должен ждать Алексей. Навстречу ему из ангара выезжает самолёт и на глазах у изумленного Солдата сворачивает на взлетную полосу. Пули бьют совсем рядом, одна отрикошечивает от металлического плеча, но он стоит и смотрит, как самолёт улетает без него. В последний момент он замечает, как из кабины машет Алексей, и только тогда, опомнившись, бежит следом и умудряется зацепиться за крыло взлетающего самолёта. Уже там, в знакомой кабине, в воздухе, когда он переводит дыхание и обнаруживает, что навылет ранен в живой бицепс, Алексей спрашивает, сдвинув брови и очевидно сердясь: — Ты чего стоял столбом? Хорошо ещё, что только в плечо попали, как бы я тебя вытаскивал? — Я думал, ты улетаешь без меня, — отвечает Солдат, стараясь механической рукой перевязать правую. — Во-первых, у меня приказ тебя не оставлять, во-вторых, ну улетал бы, и что, тем более стреляли! Ты же мог меня догнать, ты догнал. Солдат молча возится с бинтом, пока весь не уделывается кровью, попутно перепачкав кабину вокруг, и решает дождаться, пока рана затянется сама. Алексей уже не ждёт ответа, но брови его нахмурены, крылья носа раздуваются, нижняя губа обиженно поджата. Солдат сделал что-то не то, и отчего-то его волнует, что Алексей недоволен. — Я думал, что так нужно, — отвечает он. Алексей возмущенно бьёт по штурвалу огромным кулаком, и самолёт делает крен. — Как ты мог даже подумать?! Разве советский солдат оставит товарища? Тем более ты наш самый ценный агент. А если бы вот я правда хотел тебя бросить, — спрашивает он, противореча сам себе, — то что, остался бы — убивайте меня? Солдат пожимает плечами, забыв про рану, и морщится от боли. Но разве так не должно быть — он исполняет любой приказ, даже приказ умереть? Алексей ещё долго распинается о том, какой он безответственный, безрассудный, как он может не верить в Советскую армию. Солдат молчит, и всё же ему немного приятно, что за него так переживают. Что на кого-то он может положиться.

***

В небольшую пивную под тяжелой кованой вывеской он врывается, на ходу нащупывая в кармане револьвер и натягивая на лицо шарф стальной рукой. Он должен быть внезапным и неотвратимым, чтобы любой враг Советского Союза в кошмарных снах видел, что за ним придёт Зимний Солдат. Так объяснил его роль полковник Дрейков во внезапном приступе вдохновения. На деле получается не очень: в пивной нет никого, кто подходил бы под описание его цели. Зато в дальнем углу сидит Алексей с кружкой пива и машет ему. Солдат мгновение стоит с наполовину вытащенным пистолетом, торопливо прячет его и так же торопливо идёт к Алексею. — Dobré odpoledne, товарищ («Добрый день», чеш.), — говорит ему тот. — Да здесь тепло, ты шарфик-то спусти. Не привлекай лишнего внимания, садись давай, — добавляет он, понизив голос. Солдат присаживается напротив него на грубую деревянную лавку, которая здесь вместо стула, кладёт руки в перчатках на такую же грубо обтёсанную столешницу. — Ты должен ждать в условленном месте. Алексей сначала отпивает из своей кружки, жмурится от удовольствия. Спрашивает: — Ты какое пиво любишь? — Почему ты здесь? — Вот ты занудный, — вздыхает Алексей. — Новые указания пришли. Наш будет здесь только к вечеру. Так что ты пить будешь? Это в Москве одна моча Ильича, а здесь настоящее чешское пиво, грех упустить случай! Солдат оглядывается через плечо, барабанит пальцами по столу, говорит нехотя: — То же, что и тебе. Не будет же он объяснять, что вкус пива давно стёрся из его памяти, даже если он когда-то пробовал его. И что с тех пор, как он первый раз очнулся внутри стеклянной криокапсулы, никто и никогда не предлагал ему выбор. Всё всегда решали за него. — Ты оценишь, — подмигивает Алексей. — Тёмное, свежее, только ради него стоило сюда смотаться. Солдат с подозрением смотрит на белую шапку пены поверх огромной стеклянной кружки, делает осторожный глоток — и его захватывает миллион ощущений и образов сразу. Он точно пил пиво раньше, и сидел в подобном месте вместе с друзьями… другом? Он поднимает взгляд на Алексея, который наблюдает за его реакцией, и на мгновение видит на его месте кого-то другого, тоже высокого и светловолосого. — Понравилось? То-то же. Чехословаки сейчас тоже переходят на фабричное производство, скоро такой напиток богов нигде не достанешь. Пиво нельзя штамповать на заводе, пиво — это не колхоз, его надо делать с любовью. Всё должно быть с любовью, правильно я говорю? Солдат отодвигает от себя кружку. — Сколько ещё будем сидеть и светить лицами? Алексей одним махом допивает чужое пиво, встаёт и хлопает его по плечу: — Не переживай, товарищ, переждём тут наверху, я уже договорился. Над пивной оказывается что-то вроде небольшой гостиницы, они проходят в одноместный номер, уютную комнату с бежевыми обоями и шторами в цветочек. — Почему одна кровать? — Так мы же не спать сюда пришли, — деланно удивляется Алексей. — А мне велено экономить казенные деньги, снял что подешевле. Солдат садится на край застеленной кровати, готовый ждать сколько потребуется. Алексей включает телевизор, на маленьком выпуклом экране появляется изображение концерта: хорошенькие девушки поют что-то тонкими голосами. Алексей обходит номер, изучает всю мебель на предмет прослушки, выглядывает в окно, отодвинув штору. Проводит какое-то время в ванной, возвращается, вытирая пальцы о брюки. Садится рядом на кровать. Полчаса они смотрят концерт, поющие девушки сменяются девушками танцующими, в пышных юбках до колена и тугих зашнурованных корсетах. Девушки кружатся, и пышные юбки поднимаются, обнажая стройные ноги. Алексей кладёт ладонь на колено Солдата. — Ты не против? — говорит он так легко, что Солдат не сразу понимает, а только смотрит на его руку. Он не помнит, был ли с кем-нибудь, но точно знает, что не девственник. Просто… его опять спрашивают. Как будто он не оружие, не верный солдат, слепо подчиняющийся приказам. А он… он не знает, нужно ли это ему. Но это как минимум что-то иное, что-то, отличное от его похожих друг на друга коротких моментов бодрствования. Весь этот день будто из жизни какого-то другого человека. — Да, можно. Не против, — отвечает он. Солдат ожидает, что они ограничатся быстрой взаимной мастурбацией. Но Алексей сначала лезет целоваться, и какое-то время Солдат пытается сообразить, что надо делать, когда во рту у тебя возится чужой язык, и в это же время тебя тискают и лезут руками под одежду. Алексей сам обнажается до пояса, потом снимает с Солдата куртку и свитер, нажимает на плечи, принуждая лечь на прохладную ткань синтетического покрывала. Завороженно водит подушечками пальцев по плечу там, где живое тело переходит в металл. Долго целует шрамы, шею, живот, вылизывает и кусает соски, оттягивает их зубами и мнёт через ткань брюк его член, пока Солдат, ошалевший от непривычного и слишком долгого возбуждения, не отталкивает его и не садится. — Давай быстрее. — Но это же наш первый раз, — обижается Алексей. — Вот поэтому. Они расстегивают друг другу штаны и дрочат, Солдату хватает буквально нескольких движений, и Алексей кончает вслед за ним с громким стоном. Напоследок он снова целует Солдата в губы, и после тот, механически вытерев пальцы и член, в полном замешательстве сидит на кровати и продолжает смотреть телевизор до тех пор, пока Алексей, в очередной раз заглянув за штору, не велит им собираться. Позже, в кабине самолёта, Солдат так же бездумно вытирает пальцы от крови, заново переживая прошедший день. То, что случилось — оно из мира, к которому он не принадлежит, обычных, гражданских людей. Эти люди ходят в кино, на свидания, едят индейку с серебряного блюда, женятся и заводят детей. А он только просыпается, выполняет свою работу и снова засыпает. Но сегодняшний день настолько необычен и расцвечен новыми красками, что между двумя этими мирами появляется некий призрачный, непрочный ещё мостик. Устраиваясь в капсуле, Солдат напоследок мельком касается губ, пытаясь вызвать в себе ощущение того вечера, возможно, даже увидеть это во сне. Но ему не снятся сны.

***

Очередная цель находится вне зоны влияния СССР, и попасть туда на самолёте нельзя, не вызвав международный скандал. До пункта назначения они добираются через безлюдные леса, пограничники с их стороны помогают безопасно перебраться на другую. Алексей выглядит измотанным; обычно шумный и разговорчивый, он что-то бормочет про бесконечные задания, «как будто у них больше людей не хватает, и он не какой-нибудь Капитан Америка, чтобы неделю подряд не спать». Капитан Америка, Стивен Роджерс — это американский герой Второй Мировой войны с удивительными способностями, сейчас, наверное, уже совсем старик. Алексей упоминает его всякий раз, когда от него требуют что-то непосильное. “Пушкин знать будет?” — раздражённо спрашивает Дрейков, когда собеседник не может ответить на вопрос. “Капитан Америка пускай им выполняет”, — ноет Алексей, когда получает трудное и опасное задание, правда, жалуется он, только когда остаётся наедине с Солдатом. Всякий раз, когда Солдат слышит о нём, внутри снова появляется то слабое, но противное чувство, почти как и во время секса с Алексеем. Он списывает это на то, что Капитан Америка — их враг и это естественная реакция. — Я могу сменить тебя за рулём, — предлагает Солдат. Алексей обводит усталым взглядом пейзаж: вокруг только деревья и сама дорога выглядит полузаброшенной. Он тормозит, пересаживается на место пассажира, но жестом просит Солдата подождать. — Щас, перекурим, и я оклемаюсь, — бормочет он. Солдат отмечает про себя, что обычные люди могут уставать, но ему это чувство незнакомо. Хотя обычные люди наверняка не проводят месяцы в криокамерах. Алексей курит, пуская дым в приоткрытое окно, и, кажется, немного приходит в себя. Затягивается, прищурившись, хлопает Солдата по колену. — Ничего, справимся. А отоспаться и на там свете можно… Он осекается, кидает быстрый взгляд на Солдата. Солдат сразу вспоминает случившееся в номере чехословацкой гостиницы. — Я не против, — говорит он. Алексей торопливо затягивается последний раз, выбрасывает сигарету и тянется к нему. Они снова долго целуются, и теперь Солдат отвечает, и сплетается с ним языком, и кусает его губы. Они трогают друг друга и гладят, это приятно, хоть Солдат и не может до конца избавиться от саднящего ощущения, что здесь что-то не так. Раскрасневшийся Алексей отстраняется, тяжело дыша, указывает взглядом на свою расстёгнутую молнию на брюках и спрашивает: — Ты можешь?.. Солдат сразу понимает, о чём речь, но чувствует, что к подобному ещё не готов, как будто ему не хватает некой душевной близости. Он качает головой. Алексей пожимает плечами, снова спрашивает: — А хочешь, чтобы я?.. Солдат снова немного думает, решает, что здесь никакой душевной близости от него не требуется, и медленно кивает. Алексей наклоняется к его паху, и Солдат едва не задыхается, когда его член берут в рот, когда по головке проходится язык, когда её прихватывают губами и начинают сосать, пока пальцы гладят мошонку. Ему хотелось бы, чтобы это длилось целую вечность, но в какой-то момент наслаждение переливается через край и захлёстывает с головой. Он вскрикивает, вцепившись руками в края сиденья, потому что сейчас это куда ярче и сильнее, чем в первый раз, оно захватывает целиком, он теряет над собой всякий контроль. — Теперь иди ко мне, — шепчет Алексей, тянет его, ничего не соображающего, на себя. Солдат оседлывает его, обхватывает ладонью возбужденный член. — А можешь взяться другой? Солдат хмурится, не сразу понимая его просьбу. — Нет, не стоит, — говорит он и начинает двигать рукой. — Мелкая моторика не очень, и я могу… увлечься и оторвать тебе всё. Алексей хихикает, и смех его быстро переходит в стон. — Да, вот так, — бормочет он, привлекает к себе Солдата и прижимается ртом к его рту. Они целуются всё время до самого конца, Алексей стонет ему в губы, когда кончает, и некоторое время после они сидят, просто обнявшись и прижавшись друг ко другу лбами. Это не то острое наслаждение, что во время занятия любовью, но это тоже удивительно хорошо. Будто они находятся в собственном крошечном мирке, где только тишина, и их горячее дыхание, и никто не сможет достать их здесь. Остановка вряд ли заняла полчаса, но дальше Солдат едет быстрее. Слава всем богам, дороги по эту сторону границы куда лучше. Алексей заметно оживляется и снова болтает без умолку. Солдат не особо вслушивается в этот словесный поток, занятый своими мыслями. — Нам разрешены отношения? — прерывает он вопросом очередной монолог на тему капиталистической культуры изготовления алкогольных напитков. Алексей таращит глаза, моргает. — Это ж разве отношения. Это так, — говорит он. — Никакой личной жизни с этой службой Отечеству. — Если я расскажу, у тебя будут проблемы? Тот фыркает. — Ничего ты не расскажешь, потому что мы товарищи. Я же не рассказываю про твои делишки. И ты, это… Ты не обижайся, ладно? Ты красавчик, но вообще я больше по женщинам. Теперь уже Солдат несколько раз моргает, осмысляя информацию и комплимент. Алексей удивительный манипулятор, никаких «своих делишек» у Солдата, конечно, нет. Но тем не менее у них вполне себе момент откровенности, и он может открыться. — Мне тоже нравится другой, — говорит он, подумав. Алексей хохочет до слёз. — Моё сердце разбито, мужик. Наверное, это наш Дмитрий Петрович, кладовщик? Понимаю, чего уж. Старичок он опытный, много всяких хитрых штучек знает. Солдат досадливо молчит. Он имел в виду совсем иное. Алексей симпатичен ему, даже несмотря на то, что он пользуется внешней простотой и открытостью для своих целей, но когда они вместе, он часто представляет кого-то иного, кого нет рядом — такого же высокого и светловолосого, и всё же не похожего на Алексея. От этой нелогичности в голове снова саднит. Словно есть совсем простой ответ, а он почему-то никак не может додуматься. Как будто-то оттуда, изнутри, что-то рвётся наружу, но слишком оно глубоко, не выбраться.

***

Иногда даже большие профессионалы не могут предусмотреть всего. Иногда случается нечто такое, от чего не застрахован никто. Например, что на окраине города, около заброшенного завода, где никого не должно быть, вдруг оказывается отряд полицейских. Которые слишком быстро отреагировали на похищение важного ученого, светила науки, изобретателя некоего смертоносного оружия массового поражения. И которые начали стрелять по двум диверсантам, не сразу заметив, что у них при себе то самое светило науки. Солдат отбивает пули металлической рукой, как это ни трудно с бьющимся на плече похищенным ученым необъятных размеров. Алексей рядом с ним расстреливает нападавших, всех четверых, опускает автомат и вдруг пошатывается. — Да чтоб вас, — говорит он и прижимает руку к животу, между пальцев течёт кровь. Здесь же, на территории завода, в одном из полуразрушенных зданий, в чьём-то бывшем кабинете на обшарпанном столе стоит новенький пластиковый телефон — их канал связи. — Уходи через лес, машиной не пользуйся, потому что тебя теперь ищет вся полиция округа, — велит Дрейков из трубки. — Поведёшь самолёт? В нагой, освежеванной памяти Солдата любое мгновение после пробуждения отпечатывается чётко. Солдат много раз видел, что и в какой последовательности делал Алексей, и когда заводил самолёт, и когда сажал его. — Я смогу, слушаюсь. Погодите, «уходи»? — Шостакова можешь оставить, посылка важнее. Понял меня? — Вас понял, — отвечает Солдат и обменивается взглядом с Алексеем, который, прижавшись к нему плечом, тоже слушает разговор. В трубке раздаются гудки. — Вот как, — бормочет Алексей. — Ну что, я же не Капитан Америка, чтобы с дыркой в кишках по лесу бегать. Служу Советскому Союзу, так им и передай… Он как-то моментально бледнеет, на пыльную поверхность стола капают багровые капли. Солдат осторожно кладёт трубку на место. Буря чувств, взметнувшаяся внутри него от слов Дрейкова, утихает, в голове становится чисто и спокойно. — Разве советский солдат оставит товарища? — говорит он. Алексей усмехается, глаза его закатываются, и он падает прямо на стол, сбросив проклятый телефон. Устроив его лежать поудобнее, Солдат садится на корточки рядом с пленным ученым, который даже во время общения с Дрейковым не переставал что-то возмущённо орать сквозь кляп и ползти прочь. — Слушай меня внимательно, — говорит он, стараясь подражать ледяному тону людей, отдающих ему приказы убивать. — Мой друг ранен, и мне придётся нести его. Сейчас я развяжу тебя, и ты пойдешь сам. Идти придётся долго, но ты справишься. Без криков, без попыток бежать, без возражений. Тот глядит зло, с вызовом. Откуда в гражданских столько уверенности, что профессиональный киллер их пожалеет, что они могут тягаться с ним на равных? — Сколько в тебе веса, двести килограмм? Каждая нога по тридцать пять, руки по двадцать. То есть без них ты будет весить около девяносто килограмм. И я смогу понести вас обоих. Для придания веса своим словам он достаёт боевой кортик из ножен на поясе. — С костями не справится, придётся ломать. Ученый белеет, сереет, зеленеет, глаза его почти вылезают из орбит, и тогда Солдат вытаскивает кляп у него изо рта. — Вы… вы не можете… Я же великий ученый, я умру от потери крови… Солдат поясняет, что если прижечь раны, то кровь остановится, а руки и ноги великому ученому не так и нужны, и тот сдается. Первые десять километров по лесу на пути к самолёту (Солдат почему-то сначала прикидывает в милях) они двигаются спокойно и в быстром темпе, потом ученый, весь запыхавшийся и пропотевший до нижнего белья, заявляет, что больше не может сделать и шагу. Кроме того, он начинает звать на помощь. Солдат осторожно кладёт бессознательного Алексея на траву, затыкает ученому рот, упирается ногой в его грудь и начинает безо всяких прелюдий отрывать руку. Трещат связки, лопается кожа, брызжет кровь, тот мычит как обезумевшая корова. Ему удаётся выплюнуть кляп, и он кричит, что будет слушаться. Солдат с сожалением останавливается, ученый успел ему надоесть. Когда он, прибыв на базу и чудом посадив самолёт, вручает военным раненого Алексея в полузабытьи и покалеченного, находящегося на грани инфаркта и безумия ученого, полковник Дрейков в первый раз кричит на него. — Тебе велели бросить Шостакова! — Вы сказали, что я “могу” оставить его, — поправляет Солдат. — Это предполагает вариативность действий. Шостаков хороший агент, а кроме того, обладает важными знаниями, а потому не должен попасть в руки врага. Я выбрал вариант и выполнить задание, и спасти ценного сотрудника. — Чтобы агент не попал в руки врага, агента убивают, тупая твоя башка! — почти визжит полковник, военные вокруг оборачиваются на его крик. — «Вариативность», твою же мать!.. Он тяжело дышит, лицо багровеет. Зная, что ничем хорошим это для него не кончится, Солдат ровным голосом заканчивает: — Впредь отдавайте мне более чёткие приказы во избежание подобного недопо… Полковник со всего маху бьёт его по лицу. — …нимания, — заканчивает Солдат, тяжело шевеля онемевшей челюстью. — Больше никаких тебе долгих заданий! Проснулся, сделал и живо назад в камеру! И всё у меня будешь делать под кодированием, а то вон какой самостоятельный стал! Ещё раз повторишь такое, я тебя обнулю, ясно? «Обнулю» — это значит, что он очнётся таким же, как в первый раз, беспомощным, как младенец, и в памяти не останется ничего, кроме образа серебряного подноса. Его замораживают, не дав даже переодеться, и Солдат точно уверен, что отправляется в небытие. Но будь у него возможность переиграть ситуацию, он снова спас бы Алексея. Потому что это важнее воспоминаний, потому что это что-то в самой его сути, то, что не стереть ничем.

***

То ли доставленный ученый в самом деле стал бесполезен после вынужденного марафона, и полковник Дрейков подал в отставку (или ученый теперь работает на СССР, и Дрейков пошёл на повышение), но, когда Солдата в очередной раз пробуждают, задание ему зачитывает совсем другой человек, флегматичный и немногословный, весь бледный, как выцветшая на солнце фотография. Солдата отправляют на новую миссию куда-то очень далеко, и его снова сопровождает Алексей Шостаков, похудевший и посерьёзневший. У него иначе пострижены волосы, он одет на иной манер. Люди, которых они видят по пути до пункта назначения, тоже выглядят по-другому, чем на самых первых миссиях. У женщин огромные накладные плечики, мужчины в мешковатых штанах. Его не будили несколько лет? Мир вокруг движется, один лишь Солдат застыл во вневременьи, полном холода и крови. У Алексея прибавилось шрамов на теле, Солдат узнаёт это в загородном домике, где им нужно дождаться связного. Едва закрыв дверь, они раздеваются, и Алексей облапывает его. — Ты мой, — говорит он, зарываясь носом в отросшие волосы Солдата. — Только мой. Солдат позволяет ему всё и сам делает то, о чём даже не фантазировал. Он берёт у него в рот, подражая тому, что делал сам Алексей. Он послушно раздвигает ноги, давая тому вылизать себе задний проход. Когда Алексей просит его встать к нему спиной и наклониться, он делает это, не раздумывая ни мгновения. — Ты точно хочешь? — спрашивает Алексей. Солдат слышит возню, значит, тот вовсю готовится, и уж он-то для себя всё решил. — Да, хочу. Я боюсь не успеть. — Что не успеть? — удивляется Алексей. — Я ж оказался прям как Капи… Он обрывает сам себя, кладёт одну ладонь на бедро Солдата, а второй, неожиданно скользкой, проводит между ягодиц, начинает растирать. Солдат сжимает зубы, ощущая проникновение. Он почти не чувствует боли от ударов, и мало что способно ему повредить, но внутри нервные окончания работают почти как у обычных людей. — Тише, тише, — говорит Алексей, и размазывает, и растягивает, и просовывает пальцы глубже, и что-то там, внутри, задевает, по телу проходит волна наслаждения с каждым движением. — Ты готов? — спрашивает он, когда Солдат уже мало что соображает и не может внятно ответить. Вслед за удовольствием приходит давящая боль. — Потерпи немного. Давай, помоги себе, — он кладёт руку Солдата на его привставший член, сжимает пальцы. Поначалу ощущение почти мучительное, давление усиливается, теперь распирает изнутри. Стиснув челюсти и зажмурившись, Солдат дрочит себе, но вот член проникает в него полностью, и постепенно, с каждым осторожным поначалу движением Алексея внутри, приходит новое, неведомое ранее ощущение, настолько сильное удовольствие, что он словно сходит с ума. Алексей толкается всё быстрее, всё сильнее, наслаждение становится нестерпимым, он хочет попросить Алексея остановиться, но с губ срываются только стоны и вздохи, и член под пальцами горячий и твёрдый и, кажется, сейчас взорвётся. Он кончает почти одновременно с Алексеем, болезненно всхлипывая и содрогаясь всем телом, а тот обнимает его крепко-крепко, и даже в нетопленном доме им слишком жарко. Связного всё ещё нет, Алексей просит подождать, уходит куда-то на полчаса, возвращается гордый и с курицей. Он варит её в найденном котелке с откопанными на полках специями «по фирменному рецепту», чтобы через час гордо поставить на стол на широкой фаянсовой тарелке. Курица жёлтая, какая-то помятая и с остатками перьев, тарелка с щербатыми краями. Солдат смотрит на неё, не отрываясь. — Чего? Обещаю, она не мучилась, — хохочет Алексей, толкая его большим кулаком в бок. Подумав, Солдат рассказывает ему о своём видении и о том, что он, возможно, американец. Алексей хмурится, чешет подбородок и наконец выдаёт: — Так ты видел на картинках, наверное… Этого, как его, Рокуэлла! Есть такой художник американский, неужели не знаешь? И сколько бы Солдат ни пытался объяснить, что это ощущается как настоящее воспоминание, что он как наяву чувствует и резкий запах нашатыря, и гладкую поверхность подноса, и вкус запеченной индейки, её румяной корочки, а внутри она чуть с кислинкой, потому что была начинена яблоками — тот неумолим. Прикончив курицу, которая оказывается на удивление съедобна, и дождавшись указаний от связного, они выбираются в город. Поздняя осень, и Солдат закрывает лицо шарфом. Ему нравится выполнять миссии в холодное время года, когда легче прятать железную руку. Зимний Солдат как есть. Несмотря на то, что им лучше лишний раз не светиться в людных местах без необходимости, Алексей заводит его в большой книжный магазин, находит книгу с репродукциями Рокуэлла и тычет пальцем в мелованную страницу: — Вот, видишь? На картинке счастливая семья за большим столом, пожилая женщина действительно держит в руках огромное блюдо с индейкой, вот только оно фарфоровое. — Да кто же знает, почему у тебя в голове серебряное застряло. Всё, хватит, не надо привлекать внимание, — торопит он, захлопывает книгу и возвращает на полку, не давая Солдату посмотреть другие иллюстрации. Оставшуюся часть дня, до самого возвращения, он ходит и действует будто во сне. Приказ убить всё ещё пульсирует в голове, но нет того острого ощущения предвкушения, тянущего желания во что бы то ни стало исполнить, освободиться от бремени. И, когда он разряжает всю обойму в свою цель, чувства облегчения тоже нет. Это не его воспоминание, он сам себе его придумал. Скорее всего, и остальные образы, что преследуют его, и размытая фигура высокого светловолосого человека с улыбкой — всё это игры травмированного разума. Он человек без прошлого, просто Зимний Солдат. Не стоит и пытаться. По возвращении новый полковник требует детального отчёта. Опустив детали их с Алексеем отношений и курицу (включая последующий поход в магазин), Солдат послушно рассказывает всё, у него уходит около часа. Новый начальник не повышает голос, все вопросы по делу, и всё же Солдату он не нравится, какое-то внутреннее чутьё не даёт покоя. Когда он возвращается в лабораторию, Алексей тоже оказывается там. Голый по пояс, он сидит на кушетке, рука перетянута жгутом, лабораторный работник берёт у него кровь из вены. Алексей подмигивает Солдату. — Мы им ещё покажем всем. Может, меня даже в Америку на миссию отправят. — С твоей рязанской физиономией даже и не мечтай, — бормочет лаборант. — У меня-то рязанская? Да у меня орлиный профиль! И ты хоть знаешь, что у меня под Рязанью было? — деланно возмущается Алексей и поигрывает бровями. Его простодушное обаяние не действует на лаборанта, тот закатывает глаза и отходит. Солдат хочет спросить, что всё это значит, почему Алексей, обычный человек, находится там, где обычно проводят опыты на нём, суперсолдате, но его уже ведут к криокапсуле. Когда прозрачный корпус опускается и включается режим заморозки, он успевает увидеть, как Алексей показывает ему большой палец.

***

Разумеется, ничего хорошего при пробуждении его не ждёт. Обычно, когда Солдата достают из криокамеры, он — центр происходящего. Вокруг него суетятся, его ощупывают и осматривают. Сейчас же все заняты своими делами, лаборанты сгребают со столов пробирки и прочее оборудование, кто-то носится с толстыми папками-отчётами, несколько человек окружили главную гордость лаборатории, огромную ЭВМ. появившуюся здесь после третьего его пробуждения. Когда он решает, что его разбудили по ошибке, из суматохи и кутерьмы выныривает Алексей, одетый в гражданское: джинсы, рубашку и кроссовки. — Надо уходить, — говорит он вполголоса. В голове ещё туман, язык еле шевелится, и Солдат бормочет: — Куда? — Куда подальше. Идём. Он тянет Солдата за руку. Мышцы ещё ватные, ноги подгибаются, Солдат падает на колени. — Вот же горе моё, — вздыхает Алексей. — Эй, ты, — он подманивает пальцем случайного лаборанта, — помоги вывести объект. — Но, товарищ полковник, — ноет тот, — мне велели собрать все препараты… — Поговори мне ещё. Вдвоём они выволакивают Солдата из лаборатории и тащат по коридорам, но почему-то не обычным маршрутом, к лётному полю, а к черному ходу. Там уже ждёт машина, потрёпанная и некрасивая, как любая советская модель. Мышцы немного оживают, и в автомобиль Солдат садится сам. Алексей что-то говорит лаборанту напоследок, садится за руль, и они отъезжают прочь от здания, которое столько лет было домом Солдата. — Пригнись, — велит Алексей, пока Солдат разглядывает улицы и людей. — Ложись на сиденье, тебя не должны видеть. Солдат послушно ложится. Туман в голове рассеялся, он в полной мере осознаёт, что происходит что-то из ряда вон. Но что такого могло случиться? — Власть сменилась, — отвечает Алексей. Одной рукой достаёт сигарету из пачки, зажимает между зубов, подносит зажигалку. — На кого? — Хрен знает, пока непонятно. Но про тебя им знать без надобности, а то ещё расскажут… кому не надо расскажут, а то и на весь свет раструбят. Гласность, чтоб её. Солдат лежит, некоторое время переваривая информацию. Его не программировали после пробуждения. Ему не дали задание, только Алексей сказал, что им нужно убраться подальше. Куда-то делся бледный полковник. Вслед за воспоминанием о нём и его красном блокноте приходит понимание. — Тебя повысили, — говорит он и садится прямо. — Что? — Алексей недовольно оглядывается. — Я сказал, пригнись! — Тебя назвали полковником там, в лаборатории… — Так время не стоит на месте, — отвечает Алексей. — Знал бы ты, что у нас было, порадовался бы, что тебя в Прибалтику не отправили… А я что, я служу Отечеству. Вот и дослужился… — У тебя есть доступ к секретным документам более высокого уровня. — Горят все наши документы синим пламенем, — сквозь зубы говорит Алексей, подрезает кого-то на дороге и от души матерится. — Себя бы сейчас спасти, а документы — хрен с ними. Ложись назад на сиденье, я сказал! — Ты приказываешь мне? — ровно спрашивает Солдат. Алексей от души бьёт по рулю, заставив машину вильнуть, делает глубокий вдох и отвечает более спокойным голосом: — Нет, я прошу тебя как друга, как старого товарища. Поверь, и тебе, и мне достанется, если эта новая власть узнает, где мы. Я беспокоюсь о нас обоих, ясно? Как выедем за город, сядешь нормально. Солдат возвращается на сиденье, подкладывает локоть под голову. Что плохого, если мир узнает о нём? Кто-то его опознает, и он наконец обретёт имя. Ах да, он убивал людей по приказу прежнего правительства. Он убил стольких людей… Солдат закрывает ладонью глаза. В конце концов он решает, что готов нести наказание за всё, что сделал, главное — получить ответы на вопросы, что мучают его с самого первого пробуждения. Он несколько раз пытается поднять тему со своим досье, но Алексей снова отвечает странно, уклончиво: он не говорит «нет», но в то же время будто хочет создать впечатление, что всё пропало. — Нам бы с тобой очень повезло, если бы эти документы исчезли с концами и о нас никто не вспомнил бы. — Ты мог видеть моё досье… — Ты в бога веришь? Нет? Не важно, молись хоть товарищу Сталину в аду, чтобы никто и никогда не увидел твоё досье. — Ты видел моё досье, Алексей? — Да что с тобой? Нас могут убить! — Алексей опять переходит на повышенный тон. Сигарета падает изо рта на колени, он с руганью тушит её и выкидывает в окно. — Тебя, может, и не убьют, а меня могут, так, может, дашь вести машину? Его вспышка гнева выглядит наигранной, но он совершенно точно встревожен, даже напуган, а красноречие никогда не было коньком Солдата, поэтому он решает на время прекратить расспросы, вдруг подвернётся более удачный момент. К вечеру они приезжают в малолюдное село с покосившимися домиками, останавливаются около одного из них. — Какое-то время здесь поживём, — говорит Алексей, ступает на почерневшее крыльцо, шарит под ковриком, достаёт тусклый ключ. — Ты, главное, на улице не показывайся. Меня-то тут немного знают, жил тут, пока в Москву не перебрался. Милости прошу, — он распахивает дверь, радушным жестом указывает внутрь. Дом пыльный, запущенный, но, пожалуй, уютный. Чем-то он даже напоминает номер в Чехословакии, где они первый раз поцеловались и не только. — Что мне надо делать? — спрашивает Солдат, останавливаясь посреди зала с небольшим телевизором, укрытым вязаной салфеткой, продавленным диваном и шкафом со стеклянными дверцами и хрустальной посудой внутри. — Ждать, — просто отвечает Алексей. С размаху падает на жалобно скрипящий диван, потягивается, удивительно свежий для целого дня пути, и хлопает ладонью рядом с собой. — А пока отбой, солдат.

***

Это самое странное время в его странной жизни. Он никогда не проводил столько дней подряд вне криокамеры, без задания, опытов и тренировок. Его никто не заставляет калечить, похищать, убивать. Он просто… живёт, как другие люди. Смотрит старенький телевизор, у которого работает только один канал, листает книги, спит с Алексеем, ест консервы и то, что иногда на скорую руку готовит Алексей. Отжимается на живой руке, качает пресс, редко и по возможности тайком от Алексея устраивает пробежки по ночам, стараясь не попадаться местным на глаза. Алексей ругает его, когда ловит, хотя сам ускользает куда-то постоянно, возвращается хмурый, встревоженный, но не говорит ничего, только запирается в своей комнате. Очевидно, хороших новостей нет. Солдат начинает внимательно смотреть телевизор, чтобы понять, что происходит в стране. Но в редкие минуты, когда он ловит изображение, транслируют что-то отвлечённое, а в какой-то момент начинается один сплошной балет, «Лебединое озеро». Что за страна, утомлённо думает Солдат, в десятый раз пересматривая танец маленьких лебедей, если из телевизора нельзя узнать о том, что происходит вокруг? Наверное, стоит быть готовым к тому, что каждую минуту сюда могут ворваться солдаты новой, никогда не существовавшей ранее страны, и… попытаются арестовать их? Расстрелять на месте? Он справится с ними, но потом явятся другие, а если они с Алексеем попробуют прорваться до границы, оставляя кровавый след, рано или поздно их добьют. Ему почти всё равно, потому что его существование — это не жизнь. Но когда-то же она у него была? Зуд в голове становится с каждым днём всё сильнее, что-то там внутри, глубоко закопанное, давно захороненное, лезет наружу всё активнее. В сонном и пыльном киселе, который заполнил всё его существование, мелькавшие прежде время от времени мысли замедляются, собираются вместе, обретают любопытную форму. Бывшие хозяева не зря держали его в беспамятстве почти всё время. Он находит за шкафом старую пожелтевшую тетрадь в клеточку из двенадцати листов и огрызком простого карандаша записывает туда все свои разрозненные воспоминания и образы, что когда-либо появлялись в голове. Поколебавшись, добавляет туда и серебряное блюдо. К счастью, Алексей слишком занят какими-то своими делами днём и собственным удовольствием ночью, чтобы заметить чужое состояние.

***

Так проходят три недели; они лежат голышом на раскладном диване перед телевизором, по которому показывают что-то скучное и успокаивающее через редкие помехи, лениво целуются, Алексей курит. Солдат спрашивает: — Ты хотел бы уехать? — Куда? — равнодушно спрашивает Алексей, выпуская в потолок табачный дым. — Куда-нибудь в другую страну. — Зачем? — Там безопаснее. Там… всё будет по-другому, и мы могли бы не быть шпионами, а занялись чем-то другим. Алексей скашивает на него глаза, удивлённый таким количеством слов за один раз, небрежно треплет по бедру и отвечает с зажатой меж зубов сигаретой: — А если новые власти передадут информацию о всех своих агентах Западу? В качестве жеста доброй воли. — Есть же дружественные страны… — Дружественные кому? — в голосе Алексея наконец проступает досада. — Кому дружественные, мужик? Нет Союза — нет союзников. Пока болтаемся как говно в проруби, но рано или поздно о нас вспомнят. Нет для нас в мире больше безопасного уголка, а я тут только время просираю и надеюсь хрен пойми на что. Он ругается сквозь зубы, тушит сигарету о грязную хрустальную пепельницу на тумбочке у дивана, поворачивается к Солдату и облапливает его. — Ну что, потеряем ещё полчасика? Зуд сейчас особенно невыносим, но Солдат отвечает: — Давай. В ушах звенит, звенит, и этот звон никак не могут разогнать поцелуи, покусывания, облизывания. Алексей сажает его на себя, и, поддерживая под бедра, направляет его движения и темп. — Потише, помедленнее… Да, вот так. Да, да-а-а… Солдат двигается автоматически, как заведенная кукла, и словно со стороны чувствует собственное возбуждение. Он совершенно не понимает, кто он и что, и легче просто слушаться другого, привычнее выполнять приказы. Но в ушах шум, в памяти проступает что-то. — А знаешь, — расслабленно говорит Алексей, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век, — вдруг это и неплохо, что Совок наконец распался. Демократия-шмократия, может, даже Макдональдс откроют, как у вас. Он резко притягивает Солдата к себе, кусает за сосок, по телу проходит дрожь, и вдруг зыбкая картинка в голове становится совсем чёткой. …Он словно одновременно с двумя людьми в постели, и оба светловолосые, крупные, и оба точно знают, что нравится Солдату… Он всхлипывает, не в силах справиться с этим таким непрошеным, таким несвоевременным оргазмом, и тело против воли двигается, двигается, насаживаясь на член, пока всё не рассыпается ослепительными искрами, пока его не поглощает полностью, и все мысли не растворяются в этом ослепительном свете и оглушительном удовольствии, и снова словно со стороны он слышит свои стоны. «Стив», — говорит ему кто-то на ухо, когда звон утихает окончательно. Он переводит дыхание, стараясь удержать внутри то самое ощущение. Ему на удивление хорошо, как будто тот, другой, из прошлой жизни дотянулся до него сквозь время, и он теперь не совершенно один среди чужих ему людей. Он почти улыбается. Алексей, до того настороженно следивший за ним, заметно успокаивается, хлопает его по бёдрам. — Ну ты быстрый. Только про меня не забывай, мы с тобой ещё не закончили. Солдат убирает от лица влажные пряди, кладёт неживую левую руку на горло Алексея. — «Макдональдс, как у вас», — говорит он и сжимает пальцы. — «У вас». Алексей кривится, бьёт его по стальному запястью, пытается ослабить хватку. Опомнившись, с силой опускает кулак на бедро, начинает колотить по бокам. — Мы не закончили, есть ещё вопрос, — соглашается Солдат, не обращая внимания на град ударов. Тот дёргается под ним, сильное большое тело хочет жить. — С ума сошёл… — срывается с губ Алексея оборванно, сипло. Солдат шумно и коротко втягивает воздух сквозь зубы, когда член Алексея наконец выскальзывает из него, сжимает ноги крепче. — Рокуэлл, это был Рокуэлл, да, товарищ? — спрашивает он. Отчаявшись вырваться, Алексей тянется к тумбочке, пытается выдвинуть ящик. — Если убьёшь меня, рука не остановится, пальцы сожмутся совсем. — Отвали, блядский америкос, — выдавливает наконец Алексей. Солдат ещё какое-то время удерживает его за горло, глядит в покрасневшее лицо противника, наконец отпускает, слезает с него и садится рядом. — Рассказывай, — велит он. — С ума сошёл, — повторяет Алексей, потирая горло. Он кашляет и глядит на Солдата не то чтобы со злостью, скорее, с какой-то досадой. — А ведь это выход, — бормочет он. Тянет на себя простыню и драматичными жестом накрывает бёдра. — Хрен с тобой, всё равно уже нет смысла ничего скрывать. Только пообещай, что вы возьмёте меня с собой. Я же тебе вроде как помог… Только можно мне помыться сначала? — Нельзя. Кто «мы», куда «возьмём»? И тогда Алексей произносит последнее, чего ждёт Солдат. — Тебя зовут Джеймс Бьюкенен Барнс, ты родился в тысяча девятьсот семнадцатом году в штате Индиана. Ты ветеран Второй Мировой и друг Капитана Америки. У того, другого, черты лица становятся ярче. У него голубые глаза, полные свежие губы и тревожная складка между бровями. Стив. — В сорок третьем ты попал в плен к фашистам и на тебе ставила эксперименты Гидра, потом тебя вытащили из плена и ты продолжил воевать. И на какой-то миссии ты из поезда, кажется, вывалился, не помню подробностей, но благодаря этим экспериментам остался живой. Тебя нашли советские солдаты, и ты попал к нам. Тебе несколько раз стирали память. Помнишь Берлин пятьдесят третьего, Венгрию пятьдесят шестого? Солдат медленно качает головой. — Ты помогал там подавлять восстания, устранял всяких недодемократов для Советов. А потом случился какой-то инцидент, не помню точно, но ты разнёс пол-лаборатории. И тебя не доставали до шестидесятого, пока не сообразили, как с тобой управляться. — Ты всё знал. — Мужик! — Алексей воздевает руки к потолку. — В сорок пятом меня и на свете не было, я родился вообще после Карибского кризиса, ясно? — Ты всё знал, когда работал со мной. — Ну-у-у, — тянет тот, — мне не сразу всё сказали, сначала я и правда был только лётчиком без права доступа к секретной информации. Но скажи я тебе — и что? Как бы это тебе помогло? Смогли бы мы выбраться из Советского Союза или Европы, где кругом советские шпионы? А сейчас под шумок можно и попробовать, есть у меня кое-какие связи. Я всё-таки полковник. Он осторожно встаёт с дивана, придерживая простыню, обходит Солдата по дуге, не сводя глаз. — Я помыться. Солдат не отвечает. Не так давно он думал, что жить так, без прошлого и будущего, от убийства к убийству, невыносимо. Сейчас хуже, много хуже. Алексей останавливается в дверях, смотрит на него, раздумывая, прикидывая что-то. — «Баки», — говорит он. — Что? — Это было в твоих файлах. Позывной, кодовая кличка, не знаю. Но вдруг пригодится. Он и в самом деле закрывается в душевой и включает воду, а Солдат остаётся сидеть перед окончательно испортившимся телевизором. Конечно, воспоминания не возвращаются к нему во мгновение ока, но обрывочные образы, картинки, раньше не имевшие никакого смысла, складываются в единое целое. Значит, Стив Роджерс. Это всегда был Стив Роджерс. Когда Алексей возвращается, то невольно останавливается в дверях, видя его лицо. — Ты обещал, что заберёшь меня с собой, — напоминает он. — Я ничего не обещал. Джеймс сам удивлен, сколько в нём ненависти. — Вы мне память стёрли, кололи эту вашу дрянь, заставляли убивать… Украли сорок лет моей жизни! — Вообще-то сорок шесть, — поправляет Алексей. — Что? Сейчас не восемьдесят пятый? Но дата в газете, что на кухне… Алексей опирается рукой на дверной косяк, поправляет полотенце на бёдрах. Снисходительно поясняет: — Тебе старая газета попалась, сейчас девяносто первый. — Тем более! Как я могу тебя забрать куда-то, у меня же почти никого не осталось… Вы разлучили меня со Стивом!.. — Стив Роджерс погиб в тот же год, когда мы тебя похитили, — спокойно и жестоко сообщает Алексей. Джеймс болезненно охает, его словно ударили под дых. — Летал на задание, но самолёт пропал. Тело не нашли, но за столько лет он дал бы о себе знать, будь он жив. Ничего, — бодро говорит Алексей. — В Америке ты легенда, желающих тебя вернуть будет предостаточно. А у меня есть один канальчик… Полночи Джеймс выпытывает у Алексея все подробности своего досье. Когда ему надоедают все гримасы, чесания затылка и многочисленные «э-э-э», которыми тот показывает, как сложно вспомнить что-то ещё, Баки велит: — Хватит ломать комедию. Ты спецагент, у тебя должна быть отличная память. Тебе-то её не стирали. Он узнает, что у него есть сестра. Что ещё живы некоторые члены Ревущей команды, в которой он сражался, и жива Пегги Картер, бок о бок с которой они воевали вместе со Стивом. С которой он может разделить свою тоску по Стиву. — Когда тебе сообщили, кто я? — переходит к настоящему Джеймс, закончив со своим прошлым. Алексей сопит, ёрзает, неожиданно ухмыляется. — Прямо перед тем разом, когда мы с тобой в домике за городом… — Я вырву тебе язык, будешь писать ответы, — предупреждает Джеймс. — Перед Загребом? Ухмылка скисает. — Перед Загребом, я как раз стал подполковником и получил доступ к секретной информации высокого уровня. — Я с самого начала был для тебя заданием? На губах Алексея снова расцветает насмешливая улыбка. Солдат с трудом подавляет желание вырвать ему челюсть. Исключительно потому, что в разборчивости его почерка он не уверен. — Не льсти себе, я всего лишь хочу понять, насколько могу положиться на тебя сейчас. И заверения в вечной любви доверия тебе не добавят. Алексей чешет затылок; вид у него делается такой скучающий, что нет никаких сомнений: он скажет правду. — Ну-у-у, — тянет он, — задания мне, конечно, никто такого не давал. Просто, понимаешь, было здорово заполучить Зимнего Солдата на свою сторону, а ты был такой потерянный, вот я и решил зайти с этого боку. Да и не врал я про личную жизнь, с этими заданиями подрочить не успеваешь, не то что с кем-то замутить, так что я, можно сказать, совместил. И не прогадал, иначе ты меня бы из той заварушки не вытащил, а так бы по приказу и оставил помирать. Солдат вздыхает с нескрываемым разочарованием, он ожидал какой-то сложной интриги, а не банального шкурного интереса и узости мышления, когда о всех судишь по себе. Алексей быстро добавляет: — Но ты мне сам тоже нравишься, конечно. Ты на себя посмотри, вон какой красавчик, и вообще не стареешь, тебя в восемнадцать заморозили, что ли, — он начинает хихикать, но тут же прекращает, когда на лице у Солдата проступает намерение всё-таки вырвать ему челюсть, а лучше со всей головой. — Нет, правда, я таких никогда не встречал, ты прям как бог смерти, как его, на «Маркс» похоже. Я бы и сейчас… — Боже, просто заткнись. Когда Алексей, сославшись на усталость, засыпает, Джеймс долго сидит без сна рядом, заново осмысляя реальность и своё место в ней. Стива нет, Стива больше нет, он потерял его почти сразу, как обрёл снова, но напоследок тот помог ему, вернул его прежнего, и Джеймс не даст это снова забрать у себя. Не так просто. Убедившись, что Алексей крепко спит, он быстро моется, одевается и, накинув лёгкую куртку, чтобы прикрыть протез, выходит из дома. К утру, когда Алексей просыпается и садится на кровати, широко зевая и потягиваясь, у сидящего напротив в кресле Джеймса уже есть план. — Плохо, что мы в центре страны, будем менять машины по пути, — объясняет он, раскладывая старую автомобильную карту, приобретённую у местных. — Если сейчас такой беспорядок кругом, пересечь границу, не привлекая внимание, будет несложно. Алексей кивает одобрительно и начинает обуваться. — Куда? — Водки купить, — бурчит тот. — Всё равно без ответа от моего источника даже пытаться не стоит. — У тебя в комнате есть. Тот с досадой цокает языком. — Всё облазил и обсмотрел, да? Но мне и позвонить ему надо, а у них тут единственный телефон на автобусной станции. — Телефон тут тоже есть, тебе звонят почти каждый день. Звук еле слышный, но ты всегда уходишь и закрываешься в комнате после него. Алексей закатывает глаза, и в наступившей тишине чётко раздаётся тот самый звук — стрекотание на грани слышимости. Под внимательным взглядом Джеймса Алексей достаёт из тайника в полу старый телефон с треснувшим диском, подносит к уху трубку. — На связи. По его обычно подвижному лицу сейчас сложно понять, что ему говорят. Как только Джеймс соображает, что надо придвинуться и тоже послушать разговор, Алексей коротко отвечает: — Понял. Есть. И вешает трубку. — Велели ждать дальше, говорят, пока ничего не понятно, — говорит он и помещает пожелтевший корпус обратно в нишу. — Ну, значит, решено. Так что, товарищ, отметим наше светлое капиталистическое будущее? Джеймс смотрит на бутылку водки в его руке и качает головой. Если Алексей собирается его напоить, то он здорово просчитался: после всего, что в него вкололи Гидра и советские ученые, алкоголь не действовал. Но и Алексей, хоть и раскраснелся от двух стаканов, не выглядит опьяневшим. И не поддаётся на расспросы Джеймса о других агентах, и уклончиво отвечает или отшучивается на вопросы о том, что происходит сейчас внутри ГРУ, чего именно им стоит остерегаться. Он словно боится, что перестанет быть полезным для новых потенциальных работодателей. — Я не буду убивать тебя, — говорит Джеймс — Ты один относился ко мне как к человеку. Ты не бросил меня и сейчас, взял с собой, когда всё посыпалось… — А вот это было заданием. Мне приказали тебя забрать и заговаривать зубы, пока всё не устаканится, — говорит Алексей. Джеймс смотрит на него. Алексей ухмыляется. За окном звук подъезжающей машины. Джеймс срывается с места, на ходу вытаскивая из-за пояса пистолет, который он забрал ранее из тумбочки Алексея. Правительственная машина посреди раскисшей сельской улицы выглядит чужеродно и нелепо, как жемчужное ожерелье на трупе бездомного. Из машины выходит человек в черном плаще, неказистый, с совершенно не запоминающейся внешностью, будто выцветший на солнце, в сопровождении двух военных. В руках у человека красный блокнот, и Джеймс точно знает, что на нём написано. — Вы больше не сделаете это со мной, — говорит он, поднимая руку с пистолетом. Военные тянутся к своим кобурам, человек в плаще не обращает внимания на оружие и начинает читать. — Желание. Ржавый… Джеймс не успевает спустить курок, сзади наваливаются и захватывают его в двойной нельсон. Противник неожиданно силён, пожалуй, он даже равен по силе ему самого. Как тот, над кем тоже проводили опыты в секретной советской лаборатории. И кому, возможно, вкололи сыворотку суперсолдата. — Сюрприз, — говорит ему на ухо Алексей. — Семнадцать. Рассвет. — Мы же договаривались с тобой! — кричит Джеймс, напрягая все мускулы. — Понятия не имею, о чём он, — невозмутимо отвечает Алексей. — Печь. Девять. Добросердечный. Он умудряется ударить Алексея каблуком по коленной чашечке, тот сгибается и чуть ослабляет хватку. Этого достаточно, чтобы вырваться, но слова, проклятые слова входят в голову словно гвозди, тяжело и неотвратимо. — Возвращение на Родину. Пожалуйста, думает он, двигаясь через силу навстречу человеку в плаще, пожалуйста, пока кто-то из знающих меня есть на этом свете, пока я могу ухватить эту почти ушедшую от меня жизнь, дожить хоть кусочек её в моей стране как настоящий человек, пожалуйста. — Один. Грузовой вагон. Он останавливается в шаге от бесцветного человека, протянутая рука едва не касается блокнота. Ему приказывают сесть в машину, и он садится, военные по обе стороны от него, и безропотно едет, едет, едет. Алексей на переднем сиденье болтает без остановки, жалуется на условия, в которых пришлось жить, и преувеличенно громко радуется, что при формальной смене власти всё остается по-прежнему, и им удастся обдурить весь мир, а он теперь суперсолдат, и почему бы не отправить его на серьезные миссии? На окраине какого-то большого города его пересаживают в грузовую машину, в кузове сидят вооружённые солдаты. Алексей пристраивается рядом с Джеймсом, подмигивает военному напротив. Они снова едут. — Идиот, зачем ты раскрылся, — слышит он тихий шёпот. — Я бы не выдал тебя, а там бы что-нибудь сообразили. Лаборатория уже другая, а криокапсула та же, но ведут его не к ней, о нет, его ведут на кресло, которое он узнаёт — именно в нем ему стирали память в прошлый раз. Военные вокруг обсуждают с учеными, что обнулять его теперь будут сразу же после пробуждения, а после — в конце каждой миссии, и ни в коем случае она не должна длиться больше двенадцати часов. Это — смерть. Это — конец для его возрождённой, собранной по кусочкам личности, для надежды встретиться с кем-то из родных и друзей. Это хуже, чем смерть. Он садится на кресло, позволяет надеть на голову шлем и вставить в рот зажим для зубов. Включают рубильник, и Джеймс Бьюкенен «Баки» Барнс исчезает из этой реальности. Ещё на много-много лет.

***

Для Джеймса Барнса, специального агента на службе Америки, огромной неожиданностью становится то, что из всей компании супергероев-неудачников, которых ему велено схватить и доставить на базу к Аллегре де Фонтейн, один кажется знакомым. Полный мужчина в возрасте с коротким седым ёжиком, неопрятной бородой и в обтягивающем грузное тело потрепанном костюме — Красный Страж. Джеймс видел его на фото, но вот так, вживую, тот смотрится как-то иначе… Он напоминает кого-то из давнего, может быть, даже «русского» прошлого, которое Джеймс старается вытравить из головы. А вот у Красного Стража нет никаких проблем с памятью, круглое помятое лицо озаряется такой широкой улыбкой, что даже неухоженная борода разъезжается в стороны. — Нихера ж себе! — басит он. — Где мы с тобой только не это самое, а встретились-то в Америке, как договаривались!.. — Нет, — говорит Джеймс. — Нет-нет-нет.