Слепая, безликая толпа

Слепая, безликая толпа, кружилась, нет, хаотично металась из стороны в сторону, подобно урагану. Она откровенно, издевательски смеялась, драла глотки, вглядываясь своими нечеловечески-звериными глазами, одним своим взглядом словно срывая кожу, оголяя, истекающие кровью, кости. Неугомонное буйство красок, цветов и всевозможных запахов кружило голову, каждый, слишком яркий отблеск света с боем пробивался в самый эпицентр безумия, чтобы отразиться, и снова пуститься по круговороту этого ужаса, словно февральская вьюга. Звуки поступали тем же образом. Дорогой паркет трещал, стены ходили ходуном, то отдаляясь в попытке убежать, то снова сжимались, уменьшая пространство до предела, запирая тебя в этом урагане. Толпа была слепа. Глаза каждого присутствующего здесь были закрыты цветными тканями, похожими на тюль или свадебную фату. Они смеялись, держась за руки забывались в танце бешенного ритма, драли глотки. Это походило на преисподнию, они – черти, уносили заблудшую душу с собой, тянули на самое дно. Ноги не держали совсем, пробиваясь сквозь... неизвестно что... вокруг не было людей, одни духи, черти, бесы. Было страшно, взгляд каждый раз быстро цеплялся за что-то, искал знакомые черты, но так же быстро сбивался с курса, теряясь в темноте, в этом танце смерти, в звуках и цветах, что отражались от живых стен. И посреди всего этого безумия, в самом центре, где слепая, безымянная и безликая толпа чуть расходилась, он увидел их, тоже забывшихся в танце. Знакомые черты были уловимы, и это были изящные, можно даже сказать, аристократические руки в белых перчатках, мужские. Наталья смотрела на него, она была как милая нимфа, или древнегреческая Богиня с поволокой в глазах и зажжённой искрой на дне них. Дантес легко держал её за руку, смотрел не отвлекаясь на толпу, видел эту искру. Александр, ловил этот взгляд и не мог оторвать своего от белых перчаток. Сердце сжалось, как никогда ранее, из лёгких вышел последний уличный воздух, на смену которому прилетели различные духи, что заполняли здесь всё воздушное пространство. Застыв посреди зала, когда едва получалось устоять на месте, смотрел жадно, упиваясь его взглядом, перчатками и размеренными движениями танца. Ноги уверенно скользили по паркету, синхронно отплясывая мазурку, стуча каблуками, словно пульс. Руки были невесомы, то расходились, то вновь встречаясь ладонь к ладони. Они были одни из безликой толпы, одни кто не был слеп. Они чувствовали бешенный пульс друг друга, биение крови по сосудам, и лёгкую пульсацию у виска. Полы платья Гончаровой, такого дорогово и красивого, действительно как у греческой Богини, развивались, струились как звонкий, лесной ручеёк. Остановившись на каком-то моменте, она жарко потянулась к губам Дантеса. А Александр всё ещё смотрел, словно загипнотизированный взгляд скользнул чуть выше перчаток, и тоже намертво пришпилился около губ француза. Смотрел, мечтая стереть этот момент навсегда из своей памяти. И пусть толпа, безликая и слепая, продолжала неустанно драть глотки, нестись, бежать по кругу и поминутно спотыкаться, Пушкин так и стоял, ощущая как где-то под костистым мостиком рёбер разжигается зарево пожарища такого страшного слова ревность.