Вредные привычки

У Гоффредо Тедеско большие политические амбиции и такое же большое количество вредных привычек. Курение, потому что так можно обмануть Бога. Суицид — это грех, но все медленно умирают, а дым в лёгких — пустяк, который приближает конец совсем без гарантий. Никотин помогает справиться с тревогой, и Тедеско знает, что бесконечно нервный Альдо помрёт чуть раньше него, хотя и не курит. Психика важнее для жизни, чем лёгкие. В конце концов у него есть деньги на лечение. Это ведь даже не рак простаты, как у некоторых. Алкоголь, но Гоффредо предпочитает не называть это вредной привычкой, и хотя причащаются католики без вина, никто ещё не запрещал смаковать кровь Христову вместе с кровью животной за ужином. Терпкий спиртовой аромат просто туманит итак нечистое сознание, ничуть ему не мешает, даже вводит в состояние, в котором он ближе всего к Всевышнему. Состояние отсутствия тревог. Почти эротический экстаз от повышения температуры. А вот привычка владеть красивым ему всегда казалась вредной. Растрата денег — почти греховно, владение — не созерцание, а абсолютно эгоистичное желание, которое он никогда не исповедовал. Пытался, но ведь нельзя даже другу доверить тайну желания человека. А что делать если кругом политические конкуренты? Пить и курить. Смириться. Сломаться. Наконец признаться самому себе что свалившийся, как штукатурка на голову, архиепископ Багдада — красивый, и им хочется обладать. Не прогуливаться, как с барышней, под тёмными сводами, ногами задевая разинувших рты черепах. Не наблюдать за ним в столовой, взглядом сверля во лбу без морщин место для круглой облатки. Не исповедовать свои страсти, а утонуть в них, погрязнуть, повесить на верёвку нервных клеток рядом с победой на конклаве. Нравится ли ему идея стать папой? Наверное, нет. Просто хочется властвовать. Над всем стадом тех, кто провинился родиться не итальянцем. Над теми, кто смотрит на него с осуждением, просто за то, что он слегка консервативен. Над Винсентом Бенитезом, потому что он единственный, кого выжженный сигаретными парами нос Гоффредо ещё не научился распознавать. — Вы голосовали за Томаса? — Коридор совсем не подходит для грязных дел. Коридор настолько нейтральная территория, что у Тедеско начинается нервный тик от невозможности схватить тонкие запястья. Сжать до хруста. Убедить зайти к себе в номер. Бенитез полон греха. Не своего, может быть, но чужого, облепляющего старинную статую грязным признанием. Его испортили чужие исповеди, это видно, это отталкивает до тошноты, это манит так удивительно, что Тедеско ведётся. А ещё заказывает новые электронные сигареты у монашек с испуганными глазами. А ещё не даёт Винсенту пройти к своей комнате, пахнущей воском и чём-то удивительно сладким для полностью мужского помещения. — Да. — Бенитез отвечает рассеянно и в одной интонации. Смотрит в абстракцию стены, прячет руки и явно не наслаждается чужим присутствием. — И советую вам делать так же. Ещё чего. Голосовать за Лоуренса чтобы что? Чтобы окончательно похоронить церковь? Начать готовиться к очередному Конклаву, потому что долго такое депрессивное личико не протянет? Тедеско грешным делом думает голосовать за Бенитеза. За себя, конечно, комфортнее и привычнее, но уж лучше выразительные чёрные глаза, чем серая беспроглядная грусть. — Он управляющий. Ему не быть хорошим папой, Винсент. Как бы вам не хотелось. Я бы посоветовал вам умерить свой пыл и перестать тратить демократические свободы на такую ерунду. — Гоффредо оглядывает белоснежный потолок в поисках датчиков дыма. Кажется, чисто. Кажется, его не будут отчитывать как маленького ребёнка за несоблюдение мер пожарной безопасности. — Вы задерживаете конклав. Упрёк с привкусом тропических фруктов. Очередная паровая машина в его руке — не длиннее креста, зато приносит удовольствия больше, чем взгляд на распятие. Но не больше чем взгляд на поникшего архиепископа. Хочется поднять ему круглый подбородок, встретиться глазами, пережить всё невысказанное и жить дальше. Бороться дальше. Побеждать на конклаве несмотря на присутствие ангела. Не падшего, конечно, но насильно скинутого божественными силами на руки самым выдающимся из страдальцев. Лоуренс, кажется, проводит больше времени с ним. Гоффредо хотелось бы это прекратить. — Я действую так, как велит мне сердце. — Винсент машет блестящими локонами, будто стряхивая с себя наваждение. Винсент уходит, говоря совсем тихое: — Ваше же давно молчит. И это обидно. Это ранит сердце как сломанная бутылка вина, острой розой прокрученная в животе. Это раздражает, как муха, забравшаяся в тарелку с аппетитным ужином. Расстраивает так уникально, эта неразрешимая недоступность. Можно остановить его, встать на пути, оскорбить, даже ударить, но это ничего не принесёт. Ни морального удовлетворения, ни политических очков, ни даже стеснительной радости, которую ему так нравится замечать в чужих глазах. Которую он замечает только тогда, когда Винсент говорит не с ним. И Гоффредо выбирает пить и курить. Ещё не смириться. Ещё не сломаться. Но так близко к этому, когда утро входит в глотку фруктовым дымом, а встречает парой тёмных волос на подушке. И между ними ничего не было. Только тяжёлый разговор. Сомнительные позы без соприкосновений. Тедеско хотел бы знать, как такая миловидная голова оказалась на его подушке. Кажется, Винсенту просто нравится что-то мягче холодного пола. Кажется, он ужасно травмированный, раз его радует только чистота постельного белья. Только то, что Тедеско молчит. И не слушает. Но Бенитез этого, может, и не знает. Или не обращает внимания. Сначала рассказывает о жизни, а потом молится. Гоффредо просто наблюдает. Учится созерцать. Держится, чтобы не протянуть руку. Чтобы не выпить кровь с его поджатых губ. Не вцепиться в отросшие волосы. Не думать о том, почему у него такие гладкие щеки. Маняще гладкие ноги. Завтра снова выбирать нового папу. Ему нужно опустить поднятую ладонь. Он выгоняет Винсента, когда вспоминает, что тот позволил себе поцеловать Лоуренса в щëку. Не потому что это Лоуренс, а потому что это гораздо ближе, чем расстояние вытянутой руки. Это то, что недоступно ему. Гоффредо позволяет себе внеочередной бокал красного. Позволяет себе смеяться над Альдо, который уточняет что-то бессмысленное с дотошностью карикатурных чиновников. Над Альдо, который возмущённо смотрит на слишком чёрные волосы, ведь Тедеско совсем седой, а, значит, у него кто-то был. Кто-то непотребно был... — Что это? — Красивый итальянский и отталкивающее выражение лица. Беллини ведет себя как обычно. Как обычно раздражает Тедеско. Слишком внимательно изучает не свои покои. Гоффредо грешным делом думает, что его номер превратился в проходной двор — теперь тут не только его союзники, но и противники. Теперь тут не только запах брожения, теперь в воздухе витает ощущение чужого присутствия, которое трудно перебить даже молитвой. И, кажется, от Винсента совсем не пахнет сладко. Это просто отсутствие тяжёлого амбре лосьона после бритья. Это простая загадка, которую Тедеско предпочёл не разгадывать вообще. Пусть этим занимается любопытный Лоуренс. В перерывах между тем, как выслушивает нотации озлобленного и почти окончательно облысевшего Альдо. — Не твои и чëрт с ними. — Изящество колкости. Не на языке, но в желудке, потому что слишком много спирта, слишком мало обеда, это просто ощущение изжоги. Гоффредо слишком много отвлекается в столовой. — Ещё одна такая выходка и я сообщу Томасу. — Беллини, кажется, разыгрывает козырную карту. И проигрывает. Потому что он не умеет играть в карты. Потому что он не умеет строить даже лёгкие модели стратегий, которые так пригодились бы ему на выборах. Это делают за него. Это делают за него, но выходит, что недалёкие кардиналы обращаются против света и всего человеколюбивого, что несёт в мир Беллини. Может быть, только потому, что в нём нет настоящего человеколюбия. Нет всепрощения и святого терпения. Это есть только в Винсенте, который позволяет себя созерцать и умудряется не соблазнить на обладание. Тедеско готов проиграть, но только ему. И это так неприятно, что бокал наполняется новой порцией вина. Это должно оставаться тайным, поэтому Гоффредо только скалит зубы: — Сообщи. Только его волосню из своего номера убери, и успокой, а то у нашего декана такая тонкая душевная организация, что еë может пошатнуть одно бездоказательное обвинение. Впрочем, волосы Винсента со своего ночного пристанища он убирать не собирается. Это его новая вредная привычка, вреднее алкоголя и сладкого пара электронных сигарет, вреднее чем стресс и юные беспорядочные половые связи. Вреднее всего, как высшая форма воздержания и страдания, выливающаяся в раздражительность. Почти алкоголизм. Вхождение в группу риска по раку лёгких. Винсент становится папой, и Тедеско злиться. Это всё ещё зависть. Он хотел бы быть на этом месте, в ужасающе дорогих одеждах, хотя Христос завещал остаться без последней рубахи. В окружении восторженных взглядов, хотя настоящий католик не должен сотворить себе кумира. Хотел бы остаться в уме, на который только что снизошло просветление. Наверное, так ощущается Бог. Улыбкой, направленной ни то в сторону Лоуренса, ни то в его сторону. Тедеско хотел бы, чтобы в его. Тедеско снова выбирает пить и курить. И, наконец, смириться.