Break.

Слабое освещение и мерцающие электрические лампы нагнетают атмосферу в помещении ещё сильнее чем она есть, заставляя Чон У оставаться настороженным даже в душевой комнате. Посторонние шорохи и звуки не дают расслабиться, вынуждая сохранять бдительность и замечать любое движение поблизости. Чон У чувствует усталость с раздраженностью спустя несколько дней такой «новой» жизни в Сеуле, которую изначально он предвкушал, ожидая совсем иной поворот судьбы в столице. Полумрак в коридорах, цветущая плесень на стенах, вечно надоедливая хозяйка, пугающий извращенец с ножом и жуткий смеющийся мужчина из 306 комнаты — всё это давило на психику больше всего. Тяжело жить там, где ад — это другие люди. Ведь если бы рядом с Чон У оказался хоть один человек, готовый понять и принять его, то он уже бы чувствовал себя не брошенным этим миром за борт, где с каждым днём становилось всё тяжелее справляться, надеясь на лучший исход своей дальнейшей судьбы. Его, казалось бы, самый близкий человек — девушка, не стремилась проявить даже капли понимания или постараться выслушать его. Да, Чон У знал, что у Джиын были проблемы на работе, и она часто оставалась на ней дольше положенного. Тем не менее в её взгляде и интонации читалось отрицание слов своего партнёра; девушка внутренне проявляла сомнение и некое осуждение к его поведению. Чон уже давно ставил под вопрос их отношения, поскольку не может человек, который тебя, казалось, любит, с насмешкой в лице говорить о том, что «тебе кажется» и «ты просто не привык к жизни в Сеуле». Однако сейчас отношения с Джиын заметно уходили на задний план, не принося ничего, кроме глухого разочарования внутри. Чон У услышал странные звуки, которые уже отличались от треска неисправных ламп и слишком были похожи на чужие шаги или топот. Открыв глаза, он быстро повернул голову в сторону входа душевой, но там никого не оказалось. Чон У напрягся и попытался отогнать навязчивые мысли о том, что кто-то следит за ним, или о мужчине с ножом из 313 комнаты, который постоянно угрожает его убить. Тем не менее сейчас писателю это давалось сложнее, находясь в столь уязвимом положении – нагим и мокрым, стоя на скользком полу. — Здравствуйте, — знакомый и глубокий голос прозвучал справа от писателя, заставляя его слегка дёрнуться и резко оглянуться в другую сторону. — Здравствуйте… как вы тут оказались? — Чон не отводит глаз от незнакомца из 304 комнаты, который спокойно снимает нижнее белье и вешает полотенце рядом со второй душевой кабиной. — Я только что пришел. Надеюсь, не помешал вам? — лёгкая улыбка и искренний взгляд с насмешкой читались на лице Мунджо, не позволяя Чон У заподозрить о каком-либо злом умысле. Именно это, в отличие от других жильцов, с первой встречи внушало Чон У доверие к этому симпатичному молодому человеку. — Вы выглядите немного сконфуженным если честно. Чон понял, что дольше положенного всматривался в лицо малознакомого человека, чем мог вызвать такую реакцию, за что слегка упрекнул себя. — Нет, это вы извините, я просто переживал, что вдруг это молодой человек из 313… он ведёт себя странно, я поэтому начал волноваться, — Чон У старается придать себе непринуждённость и продолжать процедуры, дабы не смущать господина из 304, с которым он мог, как ему казалось, не бояться, хоть и расслабиться здесь всё равно было крайне трудно. — Вот как. Хорошо, — ответил сосед, включив горячий напор воды и начал мыться. В своей голове Мунджо уже давно имел планы на Чон У, поскольку Чаги хотелось ну уж очень расположить к себе во всех смыслах этого слова, а ещё больше — стать самым близким и важным человеком в его жизни.  Это было трудно объяснить самому Мунджо, но с первого взгляда на Чаги, ещё до знакомства на крыше, он понял, что этот парень именно тот, которого он стремился найти всю жизнь. Чон обладал покладистым характером и мирным нравом, что могло создавать у людей, с не очень большим диапазоном эмпатии, чувство недоверия на личности писателя, провоцируя у последних гнев: всё оставалось спрятанным в его сердце и его душе. Многие понимают, что добрые люди часто стремятся оставаться хорошими только для окружающих, забывая о собственных желаниях и чувствах. Это скорее была слабость Чагии, чем сила. Он многое держал под запретом — внутри себя, не позволяя проявлять к людям другие эмоции, кроме поверхностного раздражения и покорного молчания. Однако именно в последних чертах Мунджо и распознал настоящие желания Чон У, его скрытые, от незнакомцев, мысли. — Знаете, вы не могли бы сегодня после работы составить мне компанию на крыше? Вчера мы хорошо провели время вместе. — Я не смогу, у меня сегодня встреча с девушкой, — будто с чувством вины ответил Чон, не до конца понимая, почему именно это чувство кольнуло внутри. Казалось, будто теперь и мимика нового знакомого поменялась: на лице больше не было доброй улыбки, уступая место натянутой маске дружелюбия и отстранённости. И всё же, писатель уже давно намеревался расстаться с Джиын, особенно после её откровенного предательства в виде недоверия, которое он не мог стерпеть. А в последнее время стало заметно её небезразличие к его начальнику, что нельзя было назвать даже приятельским интересом. Для Чона всё было ясно, и он не хотел терпеть такие очевидные издевательства со стороны самого близкого человека. — Мы бы могли выпить в другой день. — У вас есть девушка? Вы милый, так что это неудивительно, — продолжал смотреть Мунджо в сторону мокрого Чон У, не изменяя выражение лица. Его сердце охватили колющие чувства злости и ревности: кто мог подумать, что у Дорогуши может быть девушка? Хотя он и такой вариант событий прокручивал в голове, надеясь избежать подобного до конца. Тем не менее для Мунджо сейчас это не играло роли, потому что план давно был готов и никто из близких Милого не стал бы помехой для его реализации. — Знаете, не могли бы вы назвать своё имя? Мы всё-таки соседи теперь. — А, конечно, Чон У! А вас как зовут? — писатель чувствовал себя странно и растерянно, словно сказанная раннее информация оттолкнула этого загодочного господина и только больше подлила масла в огонь для внутреннего самоуничижения Чон У. Теперь именно этот мужчина казался ему человеком, способным подать руку помощи и выслушать все его мысли. Он боялся остаться абсолютно один со своим безумием, не справиться без поддержки рядом. — Мунджо. Мне очень приятно познакомиться с вами, Чон У, — дантист с наслаждением произносит уже давно изученное имя, придавая своему лицу уже спокойное выражение, избавляясь от ледяных ноток в нём. В его сердце по-прежнему ощущается горячая ревность, подобная игле, которая ковыряла и колола в самое больное. Однако Мунджо умел контролировать свои эмоции, а главное — ждать. — У вас красивые мышцы, занимаетесь спортом? — Я раньше служил и часто приходилось заниматься физической нагрузкой, но вы правда так считаете? — Пораженный, услышанным комплиментом Чон даже поворачивается корпусом к Мунджо. В этих серых и тяжелых буднях услышать что-то хорошее о своём внешнем виде — уже становилось поводом для хорошего настроения. — Да, считаю, у вас действительно красивое тело, — оценивающим взглядом Мунджо проходится по всему телу писателя и поднимает взор на утончённое лицо, встречаясь с явным смущением в тёмных глазах напротив, которые часто пытается уводить Чон У, в попытках спрятаться от настойчивого внимания дантиста. В такие моменты он напоминал Мунджо загнанного зверька, ищущего спасение от любопытного хищника, который готов безостановочно сжигать собственным взглядом, заприметив будущую цель. — Вы слишком переоцениваете меня, Мунджо, мне еще далеко до вас, — Чон У искренен и уверен, что сам Мунджо это прекрасно осознает. Всегда видно, занимается ли человек своим телом, и даже удивительно, как в такой дыре и захудалом, на вид, месте, появляется столь удивительный молодой человек, поражающий не только внешним видом, но и приятной речью, с умением расположить к себе, так как это и есть самая главная составляющая даже в не самом приятном на вид человеке. Это особенно теперь понимал писатель. Его тонкое восприятие действительности позволяло замечать не только внешнее, но и внутреннее составляющее каждого человека, благодаря чему он мог отличить хорошего человека от плохого. Тем не менее он забывал про главное — многие не всегда говорят правду и то, что давно есть у них на уме; о чем говорить, если Чон У был не готов признать даже собственные желания, не говоря уже о чужих. Люди лукавят и лицемерят, писатель знал это и всё же, как будто первый раз за жизнь, он смог найти родственную душу, в которой не хотел сомневаться и замечать подвохов для подозрений в чём-то неправильном, и это было весьма опрометчиво, ведь рядом с ним стоял тот, кто убивал людей, не меняясь в лице. — Знаете, слышать это от вас ещё приятнее, чем осознавать самому. Видимо этим вы и отличаетесь от других людей, — чем именно Чон отличается Мунджо, конечно, не стал уточнять, но продолжать обмен любезностями ему нравилось, особенно наблюдать за реакцией Милого, который не замечал подтекста в чужих словах. Было сейчас нечто особенное в том, чтобы находиться так близко с объектом своего обожания и пользоваться возможностью завладевать чужими мыслями, продолжая вести настолько поверхностный для других людей диалог. Вот только Чон был не просто другой, а неограненный алмаз, требующий рук и усилий настоящего творца. — Мне нравится наблюдать за вами, Чон У. Писатель с недоумением и смущением смотрит на Мунджо и замечает многозначительный взгляд, от которого хочется моментально отвернуться, ведь сейчас в этих глазах, будто виднелись бездна и бесконечная гладь ночных вод, готовая проглотить целиком любимого. Он не понимает, как должен ответить на эти слова, чем он, согласно мнению соседа, отличается от других людей и почему дантист говорит об этом так, будто это что-то личное, или даже интимное для него. Почему он продолжает так смотреть. Чон У уводит взгляд в зеркало и смотрит на свое отражение. Его пробирают мурашки от чёткого ощущения того, что липкий взгляд нового соседа продолжает скользить по всей его фигуре. Он начинает проводить мыльными руками по затылку и шее, стараясь отмыть всё, что могло отпечататься даже в воздухе на его теле, пребывая несколько дней в общежитии, желая не зацикливать сейчас внимание на подозрительном поведении этого господина рядом. Мунджо замечает, что Чон У отвлекается на собственное отражение, игнорируя его слова, что вынуждает дантиста сделать вид, будто разговор окончен. Однако Мунджо считал иначе. Его цепляет и задевает такое отношение к его прямым и косвенным признаниям, которые за всю жизнь он сказал лишь одному Милому. Как дантист размышлял: «нужно просто подождать». К тому же он не любит торопиться, зная, что всему в этом мире своё время, а от судьбы не убежишь. ——— В душевой комнате становится всё душнее и Чон У тяжелее дышать; пар от горячей воды растекается по всему помещению, обволакивая тело парня влажной испариной. Он продолжал мыться в тишине, пока вдруг ему не приходит мысль о том, что рядом давно уже никого нет. В какой именно момент исчез новый знакомый — писатель не смог отследить, что вызвало в его душе необъяснимую тревогу, отразившуюся в ронении рукояти душа на пол. Он смотрел с опаской в запотевшее стекло перед собой, видя в нем лишь расплывшийся силуэты своих тела и головы. «Куда так незаметно пропал Мунджо?», — Эта мысль не покидала Чон У. Чон быстро опускается поднять душ и встаёт, стремясь скорее закончить свое пребывание здесь, как чувствует чужое присутствие сзади и в накатывающей панике замирает смирно на месте. Не успевая замахнуться рукой для быстрого удара того, кто находился позади, или продумать какой-то план действий, как за неё хватает чужая рука и сворачивает быстрым движением за спину, толкая резко в сторону зеркала и прижимая сильным нажатием предплечья в спину. Чон У задыхается от поступившему к горлу кому паники, не позволяющей связать слова между собой или закричать. Страх накатывает новой волной и заставляет выбирать из трёх путей: бить, бежать или замереть. Чон У, всегда предпочитая первый вариант, не собирался просто убегать или дрожать от того, кто сейчас удерживал его в таком унизительном положении. Писатель поднимает вторую руку и оборачивается, чтобы нанести резкий удар своему захватчику, однако не успевает и в этот раз замахнуться ею, как уже оказывается прижат к зеркалу второй рукой незнакомца. Почему-то сейчас он не сомневается в том, кто именно держит его у зеркала — знакомый запах парфюма дошёл до нюха писателя ещё с первым появлением Мунджо в душе. — Мунджо, что вы делаете? — Он, с удивлением для себя, повышает голос и, со злобой в движениях, отчаянно пытается вывернуться в сильных руках дантинста необдуманными рывками в разные стороны, что только способствует Мунджо удерживать его крепче. Скользкий пол и стеклянная поверхность под щекой не придают уверенности положению Чона. Он лишь пытается разобраться, что сейчас хочет сделать его новый знакомый, который всего пару минут назад вежливо вёл с ним учтивую беседу рядом. — Чагия, ты слишком наивен, если даже в таком положении пытаешься быть вежлив со мной, — шумно выдыхает Мунджо в затылок писателю, давя сильнее на тонкие руки и наслаждаясь развернувшимся перед собой зрелищем. Чон У, загнанный в угол, ещё не сломленный до конца и такой искренний во всём своем проявлении, открытый во всех смыслах перед Мунджо — всё это, в совокупности, пробуждает сейчас в дантисте настолько сильные чувства, что его глаза не могут перестать жадно скользить по всем частям тела писателя, отмечая про себя тончайшие, прекрасные линии его белой кожи и представляя как легко будет оставить на ней след. Особенно его восхищали спина и шея, которые ярче всего блестели от горячего пара и воды, продолжающей стекать по телу Чон У прямо под ноги, ведь душ он не закрывал. Ноги же выглядели настолько соблазительно, что для Мунджо было пыткой стараться уводить взгляд вверх, чтобы Милый не вырвался из хватки: бёдра блестели от прозрачных капель, парящих в воздухе, а отстутсвие волос придавало светлой коже блестящую текстуру. Красота картины дополнялись тонкими струйками воды, стекающими от спины до самых стоп Чон У. Это ещё больше почему-то будоражило Мунджо, вызывая у него жгучее желание схватить за любую ногу или прокусить одну из упругих икр. — Зачем вы это делаете? Вы заодно с этими ненормальными? Вы хотите убить меня, как убили мужчину из 304 комнаты? — Писатель переходит на крик и прилагает все усилия, чтобы вырвать руки из железной хватки, и, возможно, именно не до конца смытая пена даёт ему возможность, дабы ладонь быстрым движением смогла высвободиться. На размышление не остаётся времени. Чон, даже не успев развернуться, замахивается рукой по видимому участку лица Мунджо, однако не успевает нанести удар, как тело дантиста полностью наваливается сверху и грубо валит на кафель Чона, прижимая его к поверхности, не позволяя больше применить попытки дать отпор. — Я думал, ты понял, что сопротивляться бесполезно. Я правда хочу сейчас убить тебя, чтобы ты понял, какого это — быть настолько безрассудным, — Мунджо держит одной рукой за спиной Чон У обе его руки, а другой перекрывает воду, чтобы его дорогой не захлебнулся, лёжа в таком положении. Хотел бы он быть ласковее с ним, тем не менее, похоже, ему придётся прибегнуть к напористости и грубости. Чон У дышит сквозь зубы и чувствует тяжёлое, налегающее сверху тело, давящее на него в районе бедер и таза, а собственные руки, оказываются заведенными силой за спину, — теперь это точно не даст ему сбежать. Единственное, что ему остается, — это лишь предпринимать жалкие попытки высвободиться. Писатель старается двигать телом в разные стороны, в попытках освободиться, но уже абсолютно безуспешно. Мунджо промок от воды, текущей по плитам и влажному телу Чона, находящимся под ним; он чувствует, как черная рубашка прилипла к его коже и стала холодной, отчего хотелось ещё сильнее прижаться к горячей спине Милого. Писателя охватывают крупные мурашки и мелкая дрожь от прохлады, окутывающей всё мокрое тело. Он часто дышит и пытается сбросить с себя Мунджо, но лишь больше провоцирует второго прижиматься с большим напором. Чон У, будто обессилев, всхлипывает; его волосы прилипают ко лбу и щекам, не позволяя увидеть выражение лица полностью — это слегка раздражает дантиста, однако поза настолько неудобна, что одно лишнее движение может стоить удара в лицо. — Милый, мне нравится, как ты двигаешься подо мной, — Мунджо наклоняется к уху Чон У и, нежно касаясь мочки, говорит первое, что приходит ему на ум. Он, казалось, сейчас хочет говорить абсолютно всё о чем думает, и не только говорить; он хочет, чтобы Чон не боялся его и позволил допустить их сближение, но он также хорошо осознавал, что именно такая фраза разожжет огонь ненависти внутри писателя. — Закрой свою пасть или я убью тебя прямо здесь, — Чон У не говорит, он шипит. Его злость перерастает до уровня ненависти; он был готов сейчас разорвать Мунджо на части или мучительно убивать руками, душить до хрипа в глотке. Его эмоции впервые достигли такого пика, после которого он почувствовал, что был бы сейчас способен даже на убийство. Мунджо не может сдержать свой тяжелый вздох от услышанного. За всё время, Дантист заметил, что с каждым проявлением агрессии со стороны Чона у него появляется эрекция; безумный восторг нарастал от его поведения и он чувствовал, как хочет ещё сильнее видеть эту ярость. Дантист жаждет быть убит им и убить его тоже, стать чем-то единым с ним. Даже слова об удушье человека из слов писателя, ещё на крыше, вызвали тягучие удовольствие внутри Мунджо; он мечтал повторить это с Чон У и испытать, какое сильное пламя будет гореть внутри него, когда писатель будет хватать за сильные, чужие руки и пытаться оттолкнуть их с тонкой шеи, становящийся бордовой от приливаемой к ней крови. — Запомни, те, кого ты давно должен убить, ставят тебя ни во что каждый день, но я готов помочь тебе осуществить свои желания, и тогда, ты сможешь убить даже меня, — продолжал он, прижимаясь к уху Чону, а эрекция становилась явней и твёрже. Член Мунджо отчетливо выделялся объемной формой под влажными брюками и ощутимо давил на мокрые ягодицы писателя. Чон У, охваченный сильными страхом и паникой, не замечал, как с самого начала пах Мунджо был прижат к нему вплотную и только сейчас он полностью ощутил его. Его поразила случившаяся закономерность. Как только он заговорил о убийстве и проявил гнев в сторону соседа, то почувствовал тяжесть и твёрдость у своей задницы. Да, Чон был в ярости и теперь, и точно не был согласен с таким раскладом, однако никогда бы не сознался нависшему сверху Мунджо о том, что его томное и горячее дыхание превратило его собственное тело в ватное и податливое, оказывая с каждой секундой всё меньшее сопротивление ему. Потому что и он сам не ожидал того, насколько оказался болен такой близостью. Никогда прежде он не испытывал интимной близости с мужчинами. Если даже учитывать опыт с собственной девушкой, то всё ограничивалось оральным сексом, в котором Чон У чувствовал себя просто хорошо, не более того. Он никогда не испытывал сильного возбуждения и не хотел свою девушку до дрожи в ногах, именно из-за этого писатель всегда думал, что любая интимная близость просто не интересна ему. Мунджо, казалось, читал Милого, как открытую книгу, и знал, о чём тот сейчас думал. Он был уверен, что малыш Чон боится признать — ему нравится происходящее. Чон У, пытаясь выбраться, не замечал, как совершал непроизвольные движения телом, что создавало трение: член Мунджо приятно давил на ткань мокрых джинсов, соприкасаясь с нежной кожей Чагии. Писатель тяжело дышал и чувствовал, как давление сверху становится всё сильнее, и чёткие очертания плоти Мунджо уже явно ощущались между ягодицами. Чон закусил нижнюю губу и старался сдерживать свой голос, издавая прерывистые вздохи от трения между чувствительными участками кожи. Руки уже отекали, принося сильный дискомфорт, и ему хотелось то ли плакать, то ли просто расслабиться полностью в чужой хватке. Он не мог посмотреть на Мунджо и не знал, как тот выглядел в этот момент, но если бы смог лицезреть его, то был бы окончательно поражен или даже напуган. Чон У ощущал, как напряжение внутри него нарастает, захватывая в бездну эмоций и ощущений. Сердце стучало так сильно, что каждый удар отдавал глухим гулом в ушах и грудной клетке. Всякий миг, проведенный в этой замысловатой игре, обострял интерес и влечение Мунджо к писателю, желая всё больше изучить мокрое тело под собой, подмять его ещё сильнее. — Тебя невозможно в полной мере охватить словами, Дорогой. Сколько бы я ни пытался, — произнес Дантист с полуоткрытым ртом и маниакальной улыбкой, порывисто выдыхая от возбуждения, а его глаза казались сверкали безумными искрами от проникающего в мозг наслаждения. Всё переживаемое с ним и этим человеком казалось сейчас на грани реальности и фантазии, это вызывало ощущение бесконечности происходящего. Мунджо осознавал, что превращение Милого только начинается, и чем теснее будет его связь со своим творением, тем больше он сможет повлиять на свою жертву, даже если придется её полностью сломать. Мунджо замечал, как Чон У старается сдерживать своё желание; его пухлая губа была прижата зубами, словно он подавлял бурю чувств. Ему не нравилось видеть лицо любимого в таком беспомощном положении — полубоком, лёжа на холодном кафеле. Дантист хотел полностью лицезреть его, запечатлить каждые деталь и волнение, отражённое в глазах Чона. Внезапно Мунджо хватает за горло писателя так сильно, что тот резко выпускает губу из захвата и удивленно пропускает воздух между зубов. Мунджо аккуратно встает с пола и начинает поднимать писателя с кафеля, продолжая держать за обе руки, хоть и чувствует теперь некое смирение или даже покорность в его теле, но упустить самое ценное сейчас было не в его планах. В душе стало прохладнее, однако Чон У этого не замечает, потому что даже мокрая одежда дантиста не притупила реакцию его тела на все действия до, а напротив — это возбуждало его ещё больше. Чаги стоит на ватных ногах, сомневаясь, что может шевелить конечностями. Всё время, пока Мунджо прижимался эрекцией к нему, у Чона дрожали ноги от возбуждения и член болезненно прижимался к животу, оставляя липкие мазки предэкулята. Он чувствует себя жалко и до невозможности унижено. Чон не ожидал, что всё зайдет так далеко именно с тем человеком, которому он был готов довериться, и самое для него мерзкое сейчас — собственное нежелание оттолкнуть его или уже попытаться сбежать, принимая смирение в своем положении. Писатель сделал свой «выбор», когда прижался ближе к телу Мунджо и зажимал нижнюю губу от непроизвольного желания, возникающего внутри в силу безысходности своего положения, ведь перейдя за эту черту, он уже не имел шанса вернуться назад. Тем не менее он ещё не потерял в себе чувство достоинства, что бы быть готовым отдаться малознакомому человеку, который мог лишь психически оказывать на него воздействие, хотя теперь, как и выяснилось — физически тоже: он ломал его тело вместе с волей и надеждой. — Мунджо, ты… нет, вы можете отпустить меня? Я обещаю, что никому не скажу о том, что.. — Чон У резко обрывается, когда губы Мунджо прикасаются к его шее сзади и начинают скользить вдоль затылка — от волос до шейного позвонка, медленными, изучающими движениями. Чон У открывает рот в беззвучном стоне и не знает, что ему делать дальше. Мунджо ослабляет хватку на чужих запястьях, но продолжает держать руки, на случай, если Дорогой попытается сбежать. — Что, что? Не скажешь? Милый, ты о чем? — спрашивает Мунджо и начинает проводить языком по шее, чувствуя как Чон У прогибается в спине, а его колени сгибаются и мелко дрожат, от чего писатель не может держать равновесие. Этого дантист не хотел сейчас допустить, поэтому, выпустив окончательно руки Чагии, он перехватывает его за талию и прижимает к себе. Чон У, чувствуя опору за спиной, выгибается навстречу, открывая шею ещё больше для обзора, что вызывает в Мунджо желание — начать её не только целовать. Воспользовавшись моментом, Мунджо одной рукой вытирает зеркало и, с блеском в тёмных глазах, любуется происходящим перед собой зрелищем. Сначала он замечает пухлые губы своего Чагии: они открыты и, кажется, умоляют остановиться или, наоборот, продолжать. Они дрожат и блестят от влажного языка, который касается их из-за частого дыхания. Затем его взгляд останавливается на глазах Чон У; сначала они были устремлены на собственное отражение, но сильные смущение и страх заставили его отвести взор и перевести на самого Мунджо. Это возбуждало его ещё сильнее. Глаза Чон У всегда казались щенячьими: помимо врождённого отблеска невинности, в них теперь читалось и желание, искрящееся, как искры в тусклом помещении, перемешанное с горьким страхом и последней надеждой на спасение. Мунджо неотрывно смотрел на него, словно вокруг них исчезло всё остальное. Он не мог налюбоваться тем, что лицезрел — это было невозможно не описать, не изобразить; можно было лишь почувствовать, растворяясь в полных безумии и эйфории, которые он испытывал в этот момент, находясь рядом с любимым. Мунджо никогда не сдерживался, и даже сейчас он это старался делать только ради Чон У, ведь для него он был готов на всё, даже убить. Однако подавлять свои желания и дальше рядом с ним было невозможно. Мунджо отрывает руку от зеркала и резко хватает за горло Чон у, предвкушая его страх с удивлением, что создаёт хищную улыбку на лице мучителя. Он чувствует, как под подушечками пальцев пульсирует артерия Лапули и вздымается твёрдый кадык, провоцируя нервные вздохи из уст Мунджо; его губы умоляюще приоткрыты, а глаза продолжают смотреть на соседа. Дантист проводит влажными и длинным языком от основания шеи до самой мочки уха Чон У, от чего последний издает приглушённый стон и держится руками за кисть Мунджо, что лишь подогревает интерес последнего. Зубы Мунджо в один миг зажимают мягкую мочку уха, а губы словно всасывают её, перебирая кончиком по всем её чувствительным окончаниям. Чон жалобно всхлипывает и не знает, куда деть свое беспомощное тело, так сильно реагирующее на ласки со стороны другого мужчины. Мунджо моментально откликается на каждый звук Милого, от чего его твердый орган начинает пульсировать и болеть под давлением тесных брюк, что вынуждает его оторвать ладонь от шеи писателя и стянуть мешающую, мокрую ткань вниз. Длинный и горячий член прижимается к бедру Чон У, а руки обхватывают его ещё с большими силой и желанием, стремясь впечатать всё его тело в себя, ощутить каждый участок его кожи — превратиться в одно творение. — Чон У, почему ты молчишь, мне не продолжать? — Мунджо обволакивает тяжёлым дыханием и глубоким, томным голосом ухо Чагии, не оставляя и шанса подумать о чём-то другом, а лишь побуждая его послушно отвечать и выгибаться дальше навстречу его телу. Он проталкивает скользкий, стоячий член между бёдрами писателя и сжимает шею снова, вынуждая последнего задыхаться в жалких всхлипах и стонах, которые он больше не мог сдерживать и контролировать, так как степень возбуждения накатывала дрейфующими, зверскими волнами, вводя разум писателя в подчинение своим инстинктам. Чон У не собирался отвечать соседу, будучи сам не в силах осознать происходящее, а горло и рот были заняты другими невнятными звуками, напоминавшими всхлипы, которые нарастали и перебивали уже последующие. Дантист яростно желал, чтобы писатель умолял сейчас дотронуться до его плоти, схватить в крепкое кольцо большой ладони и продолжать шептать всё, что он думает о нем на ухо, чтобы твердый орган между его ляжек продолжал так медленно тереться, постепенно набирая темп, вызывая, словно ударом тока, мурашки по внутренней стороне бёдер. Мунджо был уверен, что Чон хочет этого. Мунджо знал о истинных мыслях Чагии, он чувствовал, что именно об этом думал его дорогой, поэтому изящная рука соскользнула с крепкого, подтянутого торса вниз, до лобка и основания члена. Орган Чон У был весь в предэкуляте и настолько скользок, что Мунджо не потребовалось даже усилий создать движения по всей его длине. Член дантиста ускорялся с каждым движением собственной руки по чужой плоти и скользил между мягких ляжек Чон У, задевая самые чувствительные точки на его теле и создавая лучшие звуки для своих ушей. Чагия, будто щенок, скулил от чужой ладони на своем члене, он рефлекторно поддавался торсом вперед, умоляя продолжать движения рукой по чувствительному органу, чтобы Мунджо еще больше ласкал его головку и задевал длинными пальцами уретру. Внутренние стороны бёдер Чона блестели от выделений из члена Мунджо, что выводило из себя последнего; он чувствовал, как Чон У всё больше принадлежит ему и как ещё сильнее хочется оттрахать его прямо здесь, при тусклом освещении — мокрого, всхлипывающего, податливого. — Мунджо… — Чон У жалобно простанывает лишь одно имя, имеющие сейчас для него главное значение, когда, вдруг, рука соседа соскальзывает с члена, не давая дойти дорогому до своей кульминации. Вместо этого он кусает Чон У за шею, впиваясь сначала нежно губами, а потом и белыми клыками, так, как делает хищник со своей жертвой, как делает влюбленный с тем, кого любит, как делает создатель со своим творением. Мунджо отрывается и начинает оставлять мелкие укусы вдоль всей белой кожи на тонкой шее, а его член совершает всё быстрее и резче фрикции между ляжек Чон У, так как уже предчувствовал приближение собственного оргазма. Мунджо резко останавливается, с трудом для себя, и перехватывает рукой ногу Чагии под коленом, отводя в сторону. — Облокотись руками об стену, Чаги, — Чону У понимает, что сейчас задумал Мунджо и сразу же напрягается, ведь никогда в жизни не практиковал анальный секс и даже проникновение любыми предметами. Он боязливо смотрит на расплывчатое отражение соседа в зеркале и понимает, что его слова не играют никакой роли в этой игре, в которой победителем изначально оказался Мунджо. Писатель неуверенно облокачивается руками вперед и зажмуривает глаза, переживая о том, что произойдет дальше. Мунджо чувствует страх Чагии и усмехается, а в голове у него лишь всплывает мысль :«он стал подчиняться моим просьбам и послушно всё выполнять, больше не стремясь убежать или оттолкнуть — это радует». Он хватает в крепкую ладонь стройную ногу писателя под коленом и уводит в сторону, что даёт возможность в полной мере рассмотреть всё тело Милого. Спина писателя выгнута и напряжена, она покрыта оставшимися каплями воды и, возможно, пота, а смолистые, мягкие волосы торчат в разные стороны и до сих пор пропитаны влагой. Ягодицы блестят под тусклым светом и внимательным взглядом Мунджо, а его собстенный член подрагивает от дополнительной стимуляции до этого, так и желая дотронуться до тела Чон У. Мунджо протягивает вторую руку к ягодицам писателя; он гладит и проводит ладонью по его мягкой, нежной коже, скользя пальцами всё ближе к анальному отверстию, нажимая слегка подушечками на чувствительную розовую кожицу рядом. Чон учащенно дышит и пытается сказать хоть что-то; он не понимает, как всё зашло так далеко? Писатель не хочет продолжать и боится, что еще может прийти в голову его соседу; ему страшно, но и приятно сейчас ощущать, как чужие пальцы прикасаются к его ягодицам снаружи, и он не хочет врать себе о том, что ему не нравится происходящее. Мунджо знает, как Чон У смятен и напряжен, однако он не хочет столько намеренно мучать Милого неизвестностью и просто показать, как ему может стать приятно сейчас рядом с ним. Он проводит длинным пальцем всё дальше от розовой, нежной кожи и дотрагивается до сжатого колечка мышц, ощущая дрожь чужого тела всё больше. Подушечка пальца слегка гладит отверстие, а после надавливает и вводит его вовнутрь, входя во всю свою длину, слыша тихое ругательство со стороны Чона и наблюдая за тем, как кончики его ушей краснеют, а плечи мелко подрагивают. — Мне неприятно, Мунджо, это всё очень странно. Я не хочу продолжать.. — Чон тихо произносит это и удивляет своим голосом дантиста спустя такое длительное молчание, но никак совсем не влияет на последующие действия Мунджо. Он слегка улыбается и поднимает взгляд на чужой затылок, дантист не до конца достает палец и после опять продолжает засовывать его как можно глубже, чувствуя тесные и горячие стенки вокруг него. Он знает, что Чону дискомфортно от новых ощущений, однако эта мысль ничуть не способна остановить его дальнейшие манипуляции. Мунджо добавляет второй палец аккуратно к первому, засовывая уже средний, и слышит ещё большее шипение с раздражённым вздохом со стороны Милого. Он улыбается и не может отвести взгляд с шикарных ляжек и ягодиц Чон У; Мунджо, будто пожирает глазами всю эту мягкую кожу перед собой, и хватает рукой ещё сильнее ногу писателя, входя в странное помутнение внутри сознания от чувства собственной власти над желанным телом. Пальцы начинают двигаться быстрее, погружаясь с каждым разом глубже, пытаясь расширить стенки ануса для последующего проникновения. В моменте, он останавливается и начинает двигать фалангами, войдя во всю длину пальцев; их кончики поднимаются вверх вниз, от чего Чон начинает беззвучно хватать ртом воздух и отчаянно постанывать, держась за скользкие квадратики плит, сомневаясь уже в том, что сможет и дальше устоять в таком положении. Мунджо нашёл «больную» точку Милого и с удовольствием захотел продолжать двигать фалангами внутри него, надавливая с сильным нажимом на мягкие стеночки. Он сразу же понял, что скорее всего задевает простату Чон У, от чего его тело и голос стали так активно реагировать. Мунджо чувствовал, что от дальнейших движений Чон кончит прямо сейчас, потому что терпит уже слишком долго, поэтому дантист вытащил пальцы и прижался своим скользким органом к анусу писателя, вызывая в его теле ещё большие податливость и покорность. — Скажи мне, тебе же сейчас понравилось? Не смей мне дальше сопротивляться, Чагия, — Мунджо грубо и с рыком произносит последнюю фразу, словно не простит, если писатель ещё раз захочет оказать сопротивление. Дантист протягивает ладонь к лицу Чона и коротко командует. — Оближи и плюнь. Чон У, дрожа всем телом, достает язык и облизывает протянную влажную ладонь, выпуская как можно больше слюны на пальцы, посасывая каждую фалангу по очереди, поворачивая голову набок и смотря помутнёнными глазами в лицо Мунджо. — Хватит, умница Чон У, — словно зверь он рассматривает лицо лапули и изучает, как же Милый будет смотреться сидя на коленях перед ним? Но это не так важно для Мунджо, ведь сейчас в нем лишь дикое желание отыметь его до потери пульса. Дантист не отводит бешеный, маниакальный взгляд и гладит обратной стороной ладони щёку Чона. От чего второму приходится не по себе и он отворачивает голову, надеясь остаться целым после этой «игры». Мунджо превкушающе улыбается и смазывает всей ладонью член от его основания до уретры, упираясь в сжатое колечко ануса и прижимая розовую головку к отверстию. Слюна и естественная смазка создали благоприятные условия для мягкого скольжения вовнутрь Чон У. Головка вошла полностью и вызвала отчаянный громкий вопль из глотки любимого, а пальцы сжались в ладонь, вцепившись ногтями нежную кожу. Мунджо продолжил вводить, сдерживая зверское возбуждение, боясь сейчас напугать Чаги или опять дать ему повод попытаться сбежать. Дантист ввел половину толстого органа и схатился ладонью за красные ягодицы Чона. Он начал мягко двигать бедрами вперед назад, создавая трение внутри Чон У, пока тот всхлипывал и пытался не рухнуть от боли и резкого колющего ощущения внутри себя. — Перестань, мне больно. Мунджо потерял над собой контроль: перед глазами всё поплыло от желания, а рука на ягодице поднялась и звонко ударила по ней, вводя член дальше половины своей длины. Чон сполз по стенке вниз вскрикивая от сильных болезненных ощущений внутри себя, — он не ожидал, что будет так неприятно. Из его глаз потекли слезы, а губы были сильно искусаны от всех пережитых ощущений за последние двадцать минут; его горло поразил вопль боли, которая была настолько сильна, что хотелось исчезнуть или убежать от неё. Мунджо схватил его за две руки, заводя их за спину, держа крепко за хрупкие запястья одной кистью. Мунджо начал двигать тазом назад и вперед, входя и выходя с новыми толчками и вскриками со стороны Милого. Он начинал сначала медленно и неспешно, однако уже спустя минут пять совершал резкие фрикции внутри напряженного тела, настолько резко впиваясь в него, что громкие шлепки провоцировали еще сильнее желание разорвать и искусать Чон У. Мунджо заметил, как у Чона блестели розовые соски, а глаза были наполненны крупными слёзами, вызванных болью и ощущениями дискомфорта в заднем проходе. Его ягодицы были красными и влажными от сильных шлепков и толчков со стороны тела Мунджо, это возбуждало дантиста ещё больше, — наблюдать как за каждой фрикцией следует шлепок об мягкий зад, провоцируя ещё сильнее прилив крови к ним. — Расслабься, так будет легче и тебе в том числе, Чагия, — он протянул последнее слово на ухо своему любимому и впился губами в шею писателя, оставляя яркий фиолетовый засос, продолжая набирать скорость с толчками внутри горячего тела. Чон У хрипло и рвано дышал, слишком громко простанывая и задыхаясь от чужих губ на шее, совместимых с этим жгучим дискомфортом внутри, и горячим возбуждением внизу живота. Его член болезненно сочился предэкулятом, прижимаясь к подтяннутому торсу с каждым новым толчком внутри. Выделений из головки Мунджо было настолько много, что она оставалась вокруг анального сфинктера Милого и прилипала к мошонке дантиста. Она размазывалась вокруг отверстия Чон У, от чего у дантиста стискивались зубы от опьянительного и невыносимого возбуждения, а член пульсировал от узкости и сжатия мышцами внутри, желая еще быстрее скользить вдоль их шерховатости, заставив писателя кричать его имя. Мунджо сильнее натягивает руки на себя, почти сливаясь с телом любимого воедино, входя в него настолько сильно и быстро, что у последнего подкашиваются ноги, а к горлу подходят жалобные крики, смешанные со стонами и вылетающем имени дантиста, с мольбами прекратить. Его тело как натянутый жгут и сам он находится на грани от того, чтобы кончить: большая и твердая головка внутри него всё сильнее напирала и задевала простату, разрывая чувствительную кожу только сильнее, от чего у Чон У не закрывался рот от полукриков и всхлипов, а соски напряженно вздымались с каждым звонким шлепком сзади. Мунджо теперь впился губами и в плечо Чона, помечая его ещё одним малиновым засосом, а за ним последовал и сильный укус, оставляющий после себя кровавый след от зубов, прокусивших белую кожу. Писатель протяжно вскрикивает от новой волны боли и пытается обернуться к лицу Мунджо. Его член будто ещё интенсивнее начал задевать самую чувствительную точку Чона, изменив угол проникновения, от чего писатель почувствовал горячее покалывание внутри своего вставшего органа, который выделял уже столько смазки, что оставлял липкие следы на животе. Он чувствовал, как сперма всё больше подходит к его уретре, что еще сильнее выбивало из груди громкие стоны, смешанные с неразборчивыми словами, среди которых проскальзывало самое желанное слово для дантиста — «Мунджо…». Однако он даже не думал обращать внимание на следующие за ним «Перестань» и «Не надо». Мунджо настолько был сосредоточен на собственных ощущениях, что обрывочно слышал звуки, издаваемые Милым, ведь ему уже стало казаться, будто все их чувства и голоса смешались в одну точку, которая нарастала с безумной скоростью внутри Мунджо с каждым новом шлепком об мягкую задницу. Это был крепкий узел возбуждения, сильного, бешеного возбуждения, от которого, не будь выдержки Мунджо, он бы кончил, как только прижался через одежду к заднице Чон У. Тем не менее, сейчас, он чувствовал, как каждая мышца на его спине и торсе напряглась, как по его вискам стекал пот, смешанный с запахом тела Чон У, как с каждым произнесем «Мунджо» его бедра двигались еще быстрее. Чон У смотрит затуманенными глазами вперед и прогибается навстречу Мунджо в спине, ощущая как горячая струя семени уже подходит к уретре, будто опаливая всё его тело, вводя всего его в агонию и страсть. Чон дрожит всем телом и успевает лишь глухо простонать, как весь его живот и пах оказываются залиты горячими струями спермы, выходящими с каждым последующим прикосновением головки Мунджо к простате. Милый не мог отдышаться и будто разучился дышать вовсе; ноги не могли держать его, а орган даже после разгрузки не упал и его внутренние мышцы настолько сжали плоть дантиста, что тот уже не мог держаться и дальше. — Блять, — Мунджо хрипло матерится на ухо Чон У и, натянув тонкие запястья еще сильнее на себя, входит во всю длину в писателя, обильно кончая вовнутрь, чувствуя ещё большее сжатие стенок анала вокруг своей плоти. Он не мог перестать учащенно дышать в затылок Милого, ему казалось, что ноги просто отказывают от переизбытка чувств. Мунджо не понимает сколько уже вышло из него, потому что горячая жидкость капает на пол по заднице Чон У, а он уже и сам ,наклонив голову вниз, готовится упасть. Мунджо быстро подхватывает его за талию и аккуратно поворачивает лицом к себе, приближаясь впритык к нему, учащенно дыша и гладя его изгибы талии. Чон У выглядит напугано и одновременно разбито в каком-то смысле; он смотрит из под дрожащих влажных ресниц на красивое лицо перед собой, его глаза бегают по всему, что удается обхватить взглядом, в надежде, что этот кошмар больше не повторится. Его кадык нервно поднимается от сглатывания слюны, и рука Мунджо дотрагивается до него, сжимая пальцами за выпуклую кость, вызывая у Чон У нотку нежелания отрываться от этого прикосновения, хоть и пустота внутри начинает проситься всё больше наружу, вынуждая Милого закусить сильно язык, дабы слёзы ещё держались в глазах. — Я знаю, о чем ты думаешь. Тебе не нужно переживать о случившемся, — Мунджо шепчет рядом с его лицом последнее, что приходит в голову и нежно мажет губами по его мягкой и солёной щеке. Чаги выглядит еще больше изумленным, но уже более спокойным; он не двигается и со страхом и смирением принимает всё, что сейчас делает мучитель. Мунджо передвигает лицо и мягко закусывает чужую губу, развивая короткий сухой поцелуй с Чон У, перебирая каждую из пухлых губ, прикрывая веки от секундного удовольствия, получаемого после всего, что случилось между ними. Дыхание приходит в норму у обоих, но Чон всё попрежнему чувствует, как его член болезненно дрожит и требует второй разрядки. Он распахивает глаза и ощущает, как губы отстраняются и Мунджо насмешливо смотрит в его глаза. Писателю хочется приказать ему уйти и никогда больше не появляться, потому что, когда уже всё кончилось, он хотел убить себя или срезать всю кожу, которая оказалась опорочена прикосновениями Мунджо. Дантист будто читает мысли и отходит назад, делая вид, словно между ними сейчас ничего не случилось, и всё это уже не имеет смысл для него. — Не подходи ко мне больше никогда. Исчезни, — хриплый и сломленный шепот. Чон выглядит растерянным и слишком напуганным после всего, что произошло с ним. В результате того, что он не мог видеть всей картины ввиду позы, сейчас, смог в ужасе лицезреть, как на его ляжках блестели мелкие струйки крови, из-за резких проникновений Мунджо, от чего кожа порвалась. — Вечером я жду тебя. Ты знаешь где. Мунджо одевается и уходит. Чон медленно соскользывает на холодный и грязный кафель, зажимая в руках голову, держась за взъерошенные волосы и лишь думая сейчас о том, что с ним будет дальше. Писатель не готов был принять, что им просто воспользовались, как вещью или каким-то материалом. Что-то внутри него разбилось окончательно. Он рыдал.