What's wrong with us?

Аарон спал? Он спит? Темнота, давящая на глаза и ограничивающая их в своих возможностях, все больше начинала путать с каждой секундой бодрствования. Свет от лунного диска, пробивающийся сквозь щель между темными шторами, разрезал комнату на две части, создавая маленькую видимость. Тишина, такая звонкая, что можно оглохнуть, пару минут назад помогала пребывать в спокойном сне, сейчас же была прервана лишними звуками. В глазах плывет из-за проблем со зрением, что преследуют Миньярда всю жизнь, горло дерет, словно там не бывала вода много часов, а ватная и полусонная голова тянется обратно к подушке. После резкого пробуждения, которое происходило будто и вовсе не в реальности, Аарон старается как можно быстрее прийти в себя, понять, что, черт возьми, происходит. Еще в глубине сна еле слышные звуки столь знакомой мелодии давали понять, что что-то не так. А при ежесекундном нарастании, они уже вовсю пытались вырвать из спокойного состояния. И лишь до конца проснувшись, Аарон вдруг понимает, что это его телефон издает громкие и такие неприятные звуки. На секунду, и только на секунду, сердце замирает. Приостанавливает свой ход, вызывая мимолетную дрожь в руках и хмурую складку между светлых бровей. Но все это вмиг прячется за маской невозмутимости, которую он все чаще заимствовал у брата. Это всегда происходит неосознанно и прекращается лишь после того, как кто-то укажет на схожесть близнецов. Забавно, они ведь и так практически идентичны. За исключением эмоций, но: «Клянусь, Аарон, когда ты делаешь такое же лицо, как у Эндрю, я начинаю вас путать» — как-то раз с восторгом заметил Ники. «Отъебись», — все, что тогда сказал Аарон, скривив лицо. Тем временем звонок прекращает разрезать тишину своей трелью. Внезапно, будто кто-то на той линии сбросил в нерешительности. Неуверенный в своих действиях. И, кажется, Аарон догадывается, кто это может быть. Кинув мутный взор на небольшие электронные часы, что стояли на тумбочке подле кровати, Миньярд, проигнорировав очки, потянулся за мобильником, дабы в точности убедиться в личности самоубийцы, который позвонил в половину третьего ночи. Тяжелый вздох сорвался с сухих губ, когда расплывающиеся буквы в телефонной книжке сложились в имя. Кевин, мать его, Дэй. Ну кто бы мог сомневаться. Вот так удача. Второй, но далеко не последний, тяжелый вздох выводит весь воздух из легких. В последнее время это начинает надоедать. Колеблясь еще пару секунд, Аарон все-таки решает проигнорировать этот внезапный всплеск эмоций от Кевина, который не несет с собой ничего хорошего, как и всегда. Уже и не счесть похожих ситуаций, которые продолжают преследовать Миньярда вот уже который месяц. Вообще, оглядываясь назад, не в такие уж далекие студенческие годы, Аарон не понимает, каким образом они с Дэем пришли к сегодняшнему сценарию. Впервые увидев эту заносчивую, нарциссическую язву, он сразу понял, что они не поладят. Аарону тогда не шибко претила идея в принципе подружиться хоть с кем-то, но, знаете, тут было что-то другое. Будто при первом столкновении глаз прошел разряд, который тогда интерпретировался как раздражение к высокомерному поведению. А как только Кевин открыл свой рот, то Аарон уже убедился в своем предположении, с каждым новым словом укрепляя в голове паттерн поведения нового сокомандника. Если при первой встрече Кевин Дэй вызвал лишь молчание в совокупности с очевидным презрением на лице, то дальше становилось лишь хуже. При первом их диалоге, если перекидывание оскорблениями можно таковым назвать, появилась мысль ударить, а на первой тренировке Аарон уже пылал желанием задушить новоприбывшего калеку. Его всегда было довольно легко вывести на эмоции, особенно разозлить, но у этого подонка это выходило просто блестяще. Очевидно, он был лучшим в этом. Со временем они привыкли друг к другу, немного остужая огонь, разгорающийся каждый раз, когда они были в радиусе километра друг от друга, что иногда помогало нормально обсуждать некоторые вещи. А спустя еще немного времени они выбрали безопасную дистанцию, которая помогала балансировать между саркастичными остротами и спокойными разговорами, стараясь не трогать друг друга без веской на то причины. Так прошла добрая часть студенчества: усердная учеба, убойные тренировки и попытки не убить Дэя в плохие дни. Однако, судьба, являясь той еще сукой, медленно и незаметно тасовала карты, меняя отношение Миньярда к Кевину. Роль сыграло, безусловно, появление Нила Джостена в их команде, а также одержимость Эндрю им, которая давала все больше воздуха, свободного пространства, времени наедине с собой. Хоть они с Эндрю не ладили, много не общались и вообще мало контактировали, Аарон чувствовал его постоянное присутствие рядом, дарящее хоть какое-то спокойствие. Странный симбиоз странных людей, Аарон даже сейчас не смог бы объяснить это. Выбрав отрешенность от всех, Аарон не чувствовал вины ни за очередной отказ Ники в походе по магазинам, ни за лишнее грубое слово кому бы то ни было, ни за лишний вечер за учебником анатомии вместо поездки в Колумбию. Сейчас картина складывалась полностью, указывая сегодняшнему Аарону на то, каким он был мудаком в те времена. Но, отстранившись от брата и кузена, Миньярд постепенно стал больше времени проводить с Дэем. Удивлением стало то, что он действительно умеет нормально общаться, практически не прибегая к едким оскорблениям, иногда бьющим под дых. Казалось абсурдным найти себя посреди ночи на кухне, в кромешной тьме, за обсуждением какой-то темы с полупьяным Дэем, изредка передавая друг другу бутылку сорокаградусного пойла. Аарон не мог вспомнить ни как они оказались там, ни как завязался разговор, но он до сих пор хранит в голове то чувство спокойствия, которое положило конец всем тревогам, что скребли внутри тогда. Пусть и на пару часов. Подумать только, они же буквально пару месяцев назад не могли и слова сказать друг другу без угрозы драки. Было это полнолуние, какая-то магия или глупый приворот, но Аарон в ту ночь сидел и с интересом слушал различные исторические факты, опровержения каких-то теорий, новые упражнения для тренировок, придуманные специально для лисов; с закрытыми тяжелыми веками слушал о том, как Дэй любил заниматься фотографией раньше, но потом почему-то забросил, узнавал о тревоге и навязчивых мыслях, которые преследовали с виду всегда спокойную королеву корта, и которые отключались только благодаря алкоголю. Узнавал его лучше, за один вечер продвинувшись дальше, чем за все прошедшее время в одной команде. Эти тихая ночь и бутылка крепкой водки, конечно, не сделали из них лучших подружек, но оба парня, почувствовав схожесть, перестали так агрессивно собачиться, начиная притираться и все чаще взаимодействовать. Поначалу неловкие разговоры и тянувшиеся вечность неловкие паузы со временем превращались в интересные споры, сопровождающиеся такими нужными им обоим напускными остротами в сторону собеседника; искренняя злость, разжигающая обоюдную ненависть, перешла в безобидные подстрекательства, не касающиеся больных тем; а чувство, будто говоришь с чужаком ушло, оставив вместо себя хрупкое, странное, но взаимопонимание. А дальше — больше: встречи в библиотеке на больших перерывах, где они либо в комфортной тишине выполняет каждый свое задание, либо жаркие споры об очередной исторической личности, которая Аарона, к слову, не так уж интересовала, но он прочитал все на эту тему, чтобы сказать Кевину, что он неправ; попытки не засмеяться в голос при всех от несмешной шутки Дэя, обсуждения, мать его, экси, потому что Кевин одержим, ну и куда же без напускной раздражительности и закатывания глаз на высокомерное поведение. Идиллия. Которую внезапно нарушает повторный звонок, более настойчивый, потому что не прекращается спустя несколько секунд по желанию звонившего, и решительный, ведь пьяный Кевин Дэй часто доводил дело до конца. Даже если он потом жалел об этом. Глаза — такие тяжелые под натиском сонливости — резко открываются, а светлая копна волос, взъерошенная и пару минут уже как опущенная обратно на мягкую подушку, еле как поднимается во второй раз. Аарон последний месяц грезил о здоровом, полноценном сне, имея при этом лишь ночные дежурства в больнице, куда устроился ординатором полтора года назад, да множество проблем с документацией и пациентами. Сегодня его первый выходной за долгое время. Должен был быть, если бы не Кевин, мать его, Дэй, который хотел… Зачем лукавить, конечно, Аарон знал, что от него хотел Кевин, который предварительно напился в клубе посреди ночи. Но все же стоило убедиться, что в этот раз это не какая-то чрезвычайная ситуация. Просто чтобы успокоить это мерзкое маленькое чувство внутри, что с каждой минутой нарастало бы и проектировало ужасные сценарии в голове. В этот раз телефон быстрее оказывается в руке, чтобы палец наконец проскользил по гладкому экрану. Аарон подносит мобильный к уху и просто ждет. На другом конце возникает еле слышное дыхание, не прерывающее слишком громкое молчание. Спустя, наверное, минуту или час, что Аарон пребывал в полудреме и ожидании слов, тишину прерывает полувздох-полувсхлип, вызвавший от неожиданности мурашки по всему вялому телу. Напряжение завязывается тугим узлом где-то на дне живота, а изо рта горячим потоком воздуха рвется очередной тяжелый вздох. — Кевин, — Аарон теряет терпение, потому что глаза продолжают настойчиво закрываться, а телефон так и норовит выскользнуть из расслабленных пальцев, — если ты не поторопишься и не откроешь свой рот, чтобы говорить, я вешаю трубку и иду дальше спать. Вразрез тому, чтобы услышать, в чем же, блять, его проблема, Аарон слышит полувеселый-полунаглый смешок а-ля «ты этого не сделаешь». Больше ничего. — Кевин, — повторяет с нажимом, стараясь не выходить из себя так быстро. — Ты меня не пугаешь своем очевидным блефом, — придав своему голосу знакомые высокомерные нотки, фыркнул Кевин. Но последствия, похоже, ранее бушующей истерики явно улавливаются в хрипотце и плохо скрываемой поникшей интонации. — Такой предсказуемый, — Аарон может поклясться, что он закатывает свои глаза. — О, так ты хочешь проверить? — внутри медленно начинает закипать терпение. Спустя еще, наверное, минуту молчания Кевин чересчур тускло отвечает лишь: — Нет. — Все прямо кричит, что что-то не так. И вероятнее всего, что это «что-то» находится в голове Дэя, скребет по стеночкам, оставляя рубцы, зудящие, постоянно отвлекающие, заставляющие думать об одном и том же. — Кевин, просто скажи, что случилось, — вздыхая, массирует двумя пальцами переносицу Миньярд в попытках убрать головную боль по имени Кевин Дэй. Но, чувствует, этому не бывать. Не этой ночью. — Я хотел спросить, — все-таки сдается, — могу ли я приехать к тебе? — Тема такая серьезная, что тебе нужно поговорить со мной с глазу на глаз? — усмехается Аарон, бросая размытый быстрый взгляд на часы. — Без двадцати три ночи, Дэй. Серьезно, какого хуя? — Не хочу я говорить, — показывая слишком яркое недовольство, вскрикивает, — из тебя ужасная поддержка, ты черствый, словно кусок засохшего бревна, а подбирать нужные слова ты вообще не умеешь. Я даже рад, что ты не стал психиатром, — припоминая раздумья Аарона о профессии, Кевин распаляется все сильнее, забывая, кажется, зачем он вообще звонил. — Будь ты моим лечащим врачом, я бы застрелился… — Все же стоило заблокировать твой номер к херам, — легкое раздражение, подпалив фитиль и так маленького терпения, перерастало в бурлящую злость. — Ты позвонил мне посреди ночи, чтобы облить меня помоями с головы до ног? — чуть громче, чем планировалось, вырвалось недовольство, разрубая тишину комнаты. — Блять, я… — динамик старого мобильного передает отчаяние в голосе. — Я просто не хочу быть один. — И с каких пор я твоя нянька? — Блять, Аарон, ты такой ублюдок, — процеживает он сплошным ядом, вероятно, сдерживая крик, не желая нарушать покой города своими эмоциями. — Это не я названиваю людям, когда они спят, — специально разжигает он Дэя своим напускным безразличием. — У меня выдалась ужасная неделя, все валится из рук, даже гребаная клюшка. Таблетки от тревоги нихуя не помогают, потому что мой тупой психотерапевт не может подобрать мне лекарство уже который месяц, все меня ненавидят так сильно, что я уже явно это чувствую, и обычно это не то чтобы задевает меня, но… — вздох, — но я практически не сплю ночами, поэтому напился, пару раз выблевал и, кажется, меня все еще тошнит. И я сижу в твоем подъезде как минимум минут сорок. Так что впусти меня, блять, в свою квартиру и помоги мне уснуть. Пожалуйста. — тот факт, что он упрашивал о чем-то, будучи в уязвимом состоянии, указывал на крайнюю его степень, вызывая маленькие, но мерзкие уколы где-то под ребрами. — Ты сидишь в моем подъезде почти час?! — ну нихуя себе. — Ну, — уже не с такой экспрессией и с большей усталостью, — теоретически это не только твой подъезд, тут живет еще много людей. Но, не считая этого, — да, я почти час морожу свою задницу на холодном бетоне. — Боже блядский, какой ты идиот, — после таких откровений, не присущих обычному язвительному Кевину, сонливость полностью пропала, уступив место липкой тревоге. — Сиди там. Надо же было додуматься своим пьяным мозгом приехать к дому Аарона, как-то войти в подъезд и сесть возле входной двери. А если бы его не было дома или он не услышал бы мелодию звонка и не ответил?! Кевин остался бы там, сидеть на холодном бетоне и истерить? При условии, что лечить этого сказочного полудурка придется именно ему, он мало хотел таких исходов. Поэтому, резко подорвавшись из теплой кровати, Аарон подобрал со стула домашние спортивные штаны, судорожно натянул на ватные после сна ноги и стремительно пошел через темную и тихую квартиру к выходу. Открывая дверь, Миньярд на секунду подумал, что лучше бы Кевин был сейчас у себя дома, а это все было глупым пранком, но, к сожалению, он слишком хорошо знал его. Годы, проведенные бок о бок в Лисьей башне, тяжелые времена, пройденные вместе, частые встречи после выпуска, сильное сближение в какой-то момент (явный поворот не туда) — все это позволяло им читать друг друга, иногда даже так же хорошо, как Нилу и Эндрю. Но временами Кевин не переставал удивлять, даже спустя столько лет, что они знают друг друга. Нет, он, конечно, часто пил (особенно раньше), дабы выкинуть из головы все лишнее, но вот прямо сказать, что его беспокоит он никогда не умел. Но сегодня явно был его пик, и он был уже не в силах справляться сам, молча страдая до этого явно не одну неделю. Поэтому, открыв железную дверь, что эхом проскрипела, ударившись о глухие стены, Аарон увидел почти уснувшего Дэя, сидящего на полу очередного пролета, ведущего к его квартире. — Отлично. — Остаток ночи обещал быть долгим.

***

Тусклые, теплые лучи кухонного светильника, еле уловимое тиканье настенных часов, которое делает тишину в помещении более ощутимой, объемной, и начинающий закипать электрический чайник с голубой подсветкой создавали до боли знакомую атмосферу, наталкивающую на глубокие разговоры. Не хватало только бутыли чего-то крепкого, но не сегодня, иначе разговор не придет к чему-то адекватному, более того – скатится в частый сюжет, где есть место громким вздохам, еле слышным стонам и непристойным звукам, но не словам. Аарон и так держался подальше от Кевина все то время, что тот находился в доме. Поэтому сегодня, ожидая вскипания воды в чайнике, Миньярд занимался тем, что раскладывал по чашкам ароматные чайные пакетики и насыпал несколько ложек сахара в одну из них, оставляя свой чай без отвратного подсластителя. Вспомнились сразу округленные глаза Дэя, когда тот узнал эту деталь о друге. Уголки губ незаметно поползли вверх. Воспоминания стали проноситься перед глазами. Резкое сближение с Дэем в студенческие годы приводило в смятение, но давало некую психологическую опору, дающую почувствовать почву под ногами. Долгие разговоры на кухне в Лисьей башне, дающие почувствовать себя услышанным хоть кем-то, обоюдное желание вместе отрываться в Райских сумерках, приносящее легкость в голове, а также частое проведение свободного времени в компании друг друга, — все это медленно, но верно привязывало их невидимыми нитями, которые с каждым новым днем затягивались все туже. Тот самый поворот не туда, который, как тогда казалось, разрушил ту дружелюбную атмосферу между ними на яркие искры, бьющие с огромной силой в глаза, произошел слишком неожиданно и быстро. Последний год Кевина, проходивший чересчур напряженно, вводил его в какую-то запредельную степень стресса и десятикратно усиливал тревогу, которые он затыкал алкоголем и усердными тренировками. Что в конечном итоге приводило к частым срывам на команду, невозможности хоть на секунду расслабиться, а еще нормально общаться с Дэем, ведь произошел откат в их взаимоотношениях, оставляя лишь оскорбления с неприязнью. Погано себя чувствовали тогда все. Очередной сезонный матч, к которому всем лисам пришлось в несколько раз усерднее готовиться по настоятельной рекомендации Дэя (читать как «по приказу»), своей победой позволил всем разом выдохнуть, чувство, что все разваливается, резко притупилось, а голова была приятно опьянена положительным моментом. Наверное, так Аарон и оправдывал себя: стресс, после которого наступило приятное опустошение, пьяный мозг на вечеринке по случаю победы, чувство окрыленности, тяга к приключениям, слишком интимная обстановка в отдельной комнате равно рваные выдохи прямо в губы Кевина Дэя между интенсивными поцелуями. Сначала быстрые, неуклюжие, голодные столкновения покусанных губ, сопровождаемые частым сокращением дыхательных мышц, во время которых Кевин забрался верхом на его — Аарона — бедра, с каждой минутой превращались в глубокие вздохи в чужой рот и плавные, но такие же голодные скольжения припухших губ, иногда заменяемые на горячий и мокрый язык. Ни одной конструктивной мысли из разряда: «Что за нахуй я сейчас делаю». В голове набатом звучало лишь бессмысленное: «Еще, еще, еще». Разум отключился и уступил место сырым инстинктам (которых у людей нет, но Аарону глубоко похуй, потому что потребность целовать Дэя ощущалась, словно животный инстинкт). Хотелось задохнуться, но не останавливаться. Руки на автомате скользили по рельефу мышц, сжимая, кажется, до белых пятен, а бедра чувствовали постоянные ерзания, что приводили к собственным стонам. Блять, как же давно он об этом мечтал, и это пиздец как пугало. Аарон не знал, сколько это продолжалось, как и когда они закончили, что сказали друг другу после этого, но уже утром он все еще помнил тяжесть чужого тела и мокрое пятно на нижнем белье. Какой же пиздец. А наутро, увидев знакомую макушку, выглядывающую из-под одеяла рядом с собой, он полностью отключил голову и сбежал. Да, все так просто. Подобрав с пола вещи, убежал в ванную, собрался со скоростью, которую раньше в себе не замечал, заказал такси и, словно последний трус, сбежал с места преступления. Без единого слова, без объяснений, без желания даже думать о том, что произошло ночью. Они так и не поговорили об этом. Предполагалось, что Кевин при первой же возможности найдет болевую точку и, надавив на нее посильнее, потребует ответов, высмеет инициативу Миньярда (а именно он первый потянулся за вкусом чужих губ), высмеет его всего с головы до ног, припоминая слова о «нормальной ориентации» на всяческие попытки Ники раскрыть «потенциал» Аарона. Хотелось выть от судорожного ожидания страшного приговора, которым наградит его Дэй. Первые часы после прибытия в общежитие хотелось выть от нарастающей паники и безысходности. «Он меня засмеет. Всем разболтает, и потом все вместе они втопчут меня в грязь», — помнятся тогдашние мысли, набатом стучавшие по все еще пьяному мозгу. Но произошло как раз все наоборот. Знаете, Аарон, безусловно, знает и принимает тот факт, что он еблан, но в тот период он открыл в себе еще доселе невиданную гниль, покоящуюся в его душе. Внутри сгорая от стыда и тревоги, чувствуя себя убийцей, который плохо скрыл все следы, что ведут к нему, которого скоро поймают, он стал вести себя раз в десять хуже по отношению к своим родным и близким. Он грубил всем, кто хоть на метр войдет в его личное пространство, кто первый заведет диалог, кто посмотрит на него. Отпихиваясь от всех возможностей наладить с ним контакт, Аарон все больше закрывался и доставлял остальным если не боль, то хотя бы неприятное послевкусие после попытки общения. Особенно страдал от этого Кевин. Стоило увидеть в тот день его глаза, полные понимания и блядского принятия, как Аарона замутило от наконец лопнувшего шара бурлящих эмоций, что плотным осадком облепили легкие, затрудняя дыхание. Он никогда не хотел думать о тонкой ниточке слюны, тянувшейся от одного рта к другому, об оглушительно бьющемся сердце, о потемневших глазах напротив, зрачки которых заполонили все пространство, оставляя еле заметный ободок радужки; он не хотел видеть по ночам под закрытыми веками свои руки, судорожно перемещающиеся от шеи вниз по телу к бедрам, как и видеть эти самые бедра, которые так удобно уместились на собственных коленях; он не хотел вспоминать каждый блядский день об этих губах, выпускающих обжигающие выдохи, о скользком языке, что бесцеремонно врывался в рот, вызывая это позорное мокрое пятно на трусах. Но он думал, видел и вспоминал. Каждый, мать его, день. Будь то утро, полдень или ночь — особенно ночь. То время вспоминалось с дрожью, неприятной липкой дрожью, обволакивающей изнутри поледеневшей коркой. Страх, что вот-вот все всплывет на поверхность, а весь мир рухнет не покидали голову. Они так и не поговорили об этом случае вплоть до выпуска. И Аарона, как ему тогда казалось, это устраивало. С натужным свистом шин он вырулил на безопасную дорогу, где не было места тому, что уже произошло. Так называемое действие на опережение. В реальность вернул неожиданно громкий щелчок, оповещающий об окончании нагрева воды в чайнике. Перед плывущими глазами снова выстроилось четкое изображение, тело и голова постепенно начали отмирать, взгляд забегал по кухне, оставив в покое одну точку, в которую упирался последние пару минут. Состояние транса, окутавшее тело и захватившее разум, начало отступать, словно туман — незаметно, плавно и легко размыкая свои объятия. Сзади тоже послышались тихие шорохи, оповещающие о наличии еще одного человека в тихой квартире. Вяло помешивая сахар в чае, Аарон вдруг услышал собственное сердце, прыгающее вниз, которое на несколько секунд остановило свою привычную работу, когда ощутил чужое тепло прямо за спиной. Горячий вздох со специфическим амбре из водки и одеколона оседает где-то на макушке, вызывая пробегающие по позвоночнику мурашки, а длинные руки, опираясь о столешницу с двух сторон, закрывают пути отхода. Тревога о витающем в воздухе разговоре достигает той отметки, когда держать язык за зубами уже невозможно. Тем более если это тот самый разговор, которого Аарон старательно пытался… — Ты избегаешь меня, — бесцветной интонацией струилось в уши безразличное утверждение. Да, пожалуй, это подходящее слово. Забавно спустя время понимать, что все, касающееся человеческих отношений, подвергается бесстыдному избеганию со стороны Аарона. Так что да, он именно избегал как Дэя, так и серьезных разговоров с ним. Особенно в последнее время. Какого-то складного, внятного ответа на очевидные «почему» и «зачем» у него не было. Белое ослепительное «я не знаю» заставляло почувствовать себя косулей на дороге, которая не двигаясь пялится на свет фар приближающейся машины. Еще один общий фактор, связывающий их — это страх, тот сковывающий по рукам и ногам страх, страх, который завязывает язык на десять узлов, не предоставляя доступа к возможности говорить. Абсолютно тупой и детский страх, оставляющий все на своих местах, не дающий что-то изменить. И, безусловно, усталость. Так что Аарон скидывал звонки, ссылаясь на загруженность на работе — что не было неправдой, но все же, — перестал отвечать на сообщения, содержащие в себе предложения встретиться, а потом — в принципе на большую часть сообщений. Случайно пересекались они нечасто, так что тут можно было выдохнуть, но Кевин все еще знал, в какой больнице Аарон проводит огромную часть своей жизни, поэтому и на этот случай он выдумал какую-то до нелепости глупую отмазку. Единственное место, где Аарона можно было подкараулить — это дом, и, к сожалению, совесть Кевина, а точнее ее отсутствие, полностью позволяли сделать это. Ну или напиться, а потом просто заявиться с просьбой открыть дверь. Черт бы его побрал. — Тебе кажется, — плечо нервно дергается в попытке освободиться и отойти на безопасное расстояние, что выходит не очень эффективно, ибо Дэй наклоняется чуть ниже в искренней попытке услышать тихо брошенный ответ. — Нет, мне кажется, что ты трусливая маленькая овечка, которой что-то не нравится, но она не может об этом сказать, — у Аарона голова начинает идти кругом от наотмашь бьющей злости, от резкого разворота на пятках, от наглой еле скрываемой улыбки на губах напротив — не от горячего дыхания в чувствительную шею. Нет. — Ну-ка повтори, — внутри все бурлит и закипает, как в чайнике, который в свою очередь постепенно остывает. — Я говорю, — наклоняясь ближе, Кевин, осознанно или нет, понижает тембр голоса, на секунду ловит ответный взгляд потемневших глаз, — что можно было сказать, если тебя что-то не устраивает, а не бегать от меня, как школьница. О, самодовольства, прямо-таки вылезающего через все щели, нельзя не заметить. Хитрый прищур все еще пьяных глаз, смотрящий сверху-вниз, уже нескрываемая ухмылка и приподнятая темная бровь, ожидающая в ответ чего-то достойного. Каков же мудак. — Хорошо, меня не устраивает то, что ты бухой заявляешься ко мне домой посреди ночи. И это далеко не в первый раз, — ногти впиваются в грубую кожу ладоней. — А еще ты слишком много на себя берешь, если думаешь, что помимо твоей сучьей задницы у меня нет других забот. — Говоришь так, будто кому-то еще есть до тебя дело, — Дэй правда мог увидеть свой мозг, закати он глаза чуть сильнее. Ну и комедия. — А вот это уже не твое дело. — Или тебе больше нечего сказать, кроме того, что я прав, — на лице Кевина проскакивает едва уловимое незнакомое выражение, понять которое Аарон не в силах. Но это выражение быстро перекрывается раздражением. — Поверь, мне есть что тебе сказать, — с легким презрением фыркает Миньярд, подавляя желание зевнуть. — Много всего. — Кажется, его начинает утомлять этот разговор. — Так в чем проблема? Отчаяние — вот что Аарон разглядел в глазах напротив со второй попытки. Едва заметное, не такое сильное и с плещущейся надеждой где-то на дне. Точно ли оно? И с чего бы Кевину его испытывать? Могло ли показаться? Но это чувство было слишком знакомо, оно отзывалось тянущей тупой болью в груди, спертым тяжелым дыханием, законсервировано в воспоминаниях. Да какого черта… — Ты постоянно убегаешь, — уже скорее с усталостью, а не злостью продолжает Дэй. — Каждый, блять, раз я должен гадать, где оступился и чем напугал тебя. Мы в первую очередь друзья… Аарон не может сдержать рвущийся наружу чересчур громкий смешок, который не должен был звучать так ядовито. — И со всеми друзьями ты спишь? — скулы сводит от собственных слов. Пальцы, которые тревожно отбивали только им понятный ритм по столешнице с уже остывшим чаем, перестают тарабанить, позволяя лучше услышать отдаленную сигнализацию за окном; руки принимают оборонительную позицию, скрещиваясь между собой на груди, а губы — покрасневшие, с капелькой крови на уголке, которая вскоре слизывается, — подвергающиеся ежесекундным истязаниям в виде укусов, плотно соединяются в одну линию. Конечно, Аарон знает, где запретная зона. Он специально на нее давит в надежде закончить эти нелепые попытки оправдаться, замаскированные под разговор. Кевин на пару шагов отступает. — Ты мог выбрать другое время, чтобы потешить свое эго? Я уже начинаю жалеть, что пришел сюда. — Хоть в чем-то мы согласны. Они заходят в тупик. Вновь воцаряется тишина. Тягучая, мрачная тишина, прерываемая дыханием и отдаленными звуками улицы. Аарон почему-то думает о том, как же это все началось, как они при всех тех попытках выровнять на правильный путь оказываются в конечном итоге здесь. В настоящем, где уже ничего не имеет смысла: ни их дружба, ни прочная эмоциональная связь, что выстраивалась годами, ни обещания в начале, что ничего не изменится между ними, если они просто будут иногда спать. Все свелось к блядским страданиям, к мыслям все закончить, оттолкнуть Кевина на самую дальнюю дистанцию из возможных, чтобы стало легче. Неважно кому. То, что начиналось так хорошо, то, что так будоражило, что заставляло кровь бурлить по венам, подогревая интерес, сейчас ощущалось, словно грязь, которую они все сильнее размазывали по телам при каждой встрече. Каждая ночь, что сопровождалась бессонницей, наталкивала на шаткие решения в следующий раз все закончить, порвать с этим, сказать оставить его в покое. Потому что Аарон с ужасом стал понимать, что ему нужно немного больше, чем бездушный секс. И это пиздец как пугало. — Что с нами стало?.. — казалось, Кевин сжался еще сильнее, отгораживаясь от не менее неприятных мыслей. Чувство стыда оседает на корне языка, заполоняя горло вязким ощущением вины. Доступ к кислороду постепенно перекрывается, а в носу неприятно свербит. Это чувство, силой опускающее глаза в пол, заставляющее кусать губы и грызть ногти лишь бы куда-нибудь выпустить его, показать, мол, посмотрите, я правда стыжусь своего поведения, мне жаль; это чувство занимало огромную часть в жизни Аарона. До сих пор занимает, на самом деле. Ники, нервно дергающий плечом и резко, непроизвольно опускающий уголки губ (что не длилось больше пары секунд, но Аарон видел), Эндрю, сжимающий руки в кулаки до белых пятен на костяшках, Нил, с ненавистью смотрящий своими пронзительными глазами прямо в душу, Кейтлин, с которой ничего так и не вышло в итоге, со слезами на веснушчатых щеках, говорящая, что больше так не может, и, конечно, Кевин, крепко обнимающий себя, сжимающийся, отводящий взгляд Кевин, который, как выяснилось, по сей день страдает — все это об Аароне. О его уродском поведении, отношении к близким и не очень людям, о его словах, что вонзаются в сердца и умы других словно стрелы, о том, что он всегда все портит. О том, какой же он, блять, трус. — Забавно, — тяжелый смешок неожиданно слетает с губ, и как же Аарон хочет зашить себе рот, — ведь у нас ничего и не начиналось. — Вот именно! — с отчаянием и даже злобой выпаливает Кевин. — Вот именно... На какое-то неопределенное время воцаряется тишина, в которой можно услышать лишь шестеренки, что крутятся в голове Дэя. Руки его уже не в защитном скрещенном положении, а в отчаянных объятиях: пальцы то и дело сжимаются на локтях, сминая ткань очередной дорогущей рубашки; глаза упорно избегают столкновения с чужими, упорно буравя кухонную поверхность, а брови застыли в отчаянном изгибе. Все при взгляде на Кевина прямо кричит, что он собирается сказать то, что его самого тяготит, спросить о том, о чем не решался спросить уже долгое время, вынести какой-то вердикт, подписать приговор. Возможно, без права на апелляцию. — Ты... — запинается, вздыхает, уже почти передумывает, но продолжает. — Ты чувствуешь? Хотя бы что-то? — лицо искривляется в болезненном спазме. — Когда это началось, лет пять назад? И я ни разу не видел, что ты жалеешь о своих действиях или даже словах. Тебе всегда плевать будь то я или другой человек, который тебе в разы дороже. Тебе просто всегда плевать, — теперь взгляд зеленых глаз решительно упирается в Аарона. — Я терпел — а ты знаешь, что я не из терпеливых — все твои выходки, все твои слова в мой адрес и также их отсутствие, когда стоило бы открыть свой трусливый рот и поговорить. Сначала я думал, хэй, ему так тяжело справиться с осознанием ориентации, надо дать ему время, потом — ему тяжело поговорить со мной об этом, потому что его это травмировало когда-то, и еще — у него тяжелый характер, он не сахар, но я понимаю и принимаю это, потому что действительно что-то чувствую к нему, — стремительно рвущиеся наружу слова оглушают, бьют в затылочную зону, ослепляя, заставляют остолбенеть. — По сей день я прощал тебе все. Я был понимающим и терпеливым. Мы не обсуждали те вещи, которые ты не хотел обсуждать, потому что я знаю, что значит бояться чего-то, я не спрашивал, почему ты сначала оттолкнул меня, а потом просто начал все это как ни в чем не бывало, — непрекращающийся поток чувств, эмоций, всей боли, что копилась годами постепенно начинает угасать, будто ливень, что в конечном итоге незаметно превращается в легкую морось. — Просто принял это. Принял тебя. Но сейчас я просто хочу знать, чувствуешь ли ты что-то ко мне. Потому что если нет, то я больше не могу неделями или даже месяцами терпеть твое игнорирование, а потом притворяться, что ничего не произошло. Я просто больше не могу. Аарон, кажется, тоже больше не может ни дышать, ни смотреть Дэю в его честные глаза — ничего не может. — Кевин… — Аарон мнется, не зная куда деть холодные руки. — Я… — стыд новой волной надвигается, окатывает ледяным осознанием, что это он, он и никто другой становится раз за разом причиной несчастья у близких людей, оно врывается в легкие, разъедает слизистую носа, хлыстом бьет по легким, создавая эффект горения изнутри. Ноги подкашиваются от наплыва всего, потому что это слишком… Просто слишком. Кевин сам по себе слишком для Аарона. Нужные мысли, обычно собирающиеся в слова, упорно не хотят посещать голову, а рот сейчас представляет собой открывающуюся и закрывающуюся декорацию, напоминает уродливый шрам от общения на лице, который был в рабочем состоянии когда-то давно. — Мы… — заминка. — Кев, ты пьян… — Блядский боже, Аарон, да мне насрать, — новый взрыв недовольства, что смешивается со злостью и уже каким-то пренебрежением, заставляет вздрогнуть. — Просто скажи: да или нет. Чувствовал ли что-то Аарон? Ответить отрицательно означало бы врать самому себе, выставить себя идиотом и закопать на несколько ярдов глубже. К тому же где-то глубоко внутри уже давно было все кристально ясно. Еще в тот самый первый раз: взгляд замылен, но знакомые резкие черты лица, такие узнаваемые, прямо напротив, чересчур близко, заставляют сердце гонять кровь по организму с невообразимой скоростью, замедляют дыхание, делают его глубже, порабощают работу мозговой деятельности, притягивают ближе; зеленые радужки, сдавленные под натиском расширенного зрачка, говорят сделать это, сорвать все предохранители, оголить желания, нажать на нужную педаль и наплевать на все; а теплые сухие руки на щеках все-таки приводят необходимые мышцы, и вот губы встречаются в судорожных поцелуях, а рваные вздохи слетают один за другим. Уже тогда внутри сидела маленькая, крошечная и болезненная мысль, что от этого чувства уже так просто не отвязаться. И никакое замалчивание, никакое игнорирование очевидной проблемы не помогло сохранить рассудок — только отсрочило, оттянуло взрыв. По всей видимости, на сегодняшнюю дату. Что ж, рано или поздно это должно было произойти, не так ли? — Да, — воздуха в легких катастрофически не хватает, но Аарон не осмеливается набрать хотя бы крупицу, не позволяет себе такой роскоши. — Да, — глухо повторяет он, не слыша свой собственный голос. Глаза опущены вниз, застывшие, не моргающие, боящиеся подняться выше гипнотизирующей точки где-то на полу. Секундная заминка и на горящих от столь позднего признания губах чувствуется приятная тяжесть. Тяжесть со вкусом горького алкоголя, пьянящая похлеще всего выпитого накануне Кевином, тяжесть, которая растекается по всему телу электрическим разрядом, которая вводит в ступор, заставляет пальцы дрожать, всего Аарона, на самом деле. Тяжесть губ Кевина Дэя, каждый раз как в первый приводящая в восторг. Задняя часть бедер снова вжимается в кухонный гарнитур, руки крепко хватаются за него от незнания, куда деться, а низ живота простреливается чем-то острым. Доселе неизвестное ощущение медленно, но верно устраивается где-то в солнечном сплетении, обволакивая грудь приятным теплом; впервые за долгое время выронить правду чувствуется освобождением от оков. Кевин с отчаянным рвением вылизывает, кусает, вздыхает, протяжно стонет от ответных действий, сжимает светлые волосы на загривке, посылает по позвоночнику мурашки, смазанными движениями спускается по подбородку к чувствительной шее, и снова лижет, кусает и вздыхает. Сумасшествие. Собственные руки быстро находят свое место под чужой блузкой, на мышцах твердого, рельефного пресса. И вот уже сам Аарон издает тихий, хриплый стон с придыханием. Голова идет кругом, ноги подгибаются, в то время как Дэй возвращается обратно, выдыхая горячий воздух в мокрый рот, проводит скользким языком между его — Аарона — губами, одаривает легким, совсем мимолетным касанием своих, покрасневших и припухших, желанных.И отстраняется, соединяя их лбы. — Хорошо, — дыхание у обоих донельзя сбитое, тяжелое. Грудь напротив быстро поднимается, а затем опускается и, кажется, Аарон размыто видит очертания затвердевших сосков сквозь тонкую ткать. Блядский боже. — С этим можно работать, — выдыхает с облегчением Кевин. — А теперь, если ты не против, я пойду спать, — он быстро отстраняется, отступая назад, — ведь я, как ты и сказал, чертовски пьян, — наконец вернувшийся хитрый блеск смешивается с усталостью в потемневших от возбуждения глазах. Спустя пару секунд фигура скрывается за поворотом, что ведет в спальню Миньярда. Ну и наглость. А сам хозяин этой спальни так и остается стоять на месте как вкопанный с полным отсутствием понимания, что, блять, только что произошло. Но он с этим разберется немного позже, все позже. Главное, что этот тяжелый груз, который годами скапливался на сутулых плечах, постепенно начал трескаться, опадая кусками в пропасть. Веки, наливаясь свинцом, сигнализируют о критическом недостатке сна и предостаточном стрессе, поэтому Аарон выключает свет, осторожной поступью приближается к дивану в гостиной, ложится и наконец закрывает глаза. Выдалась поистине долгая ночь.