ваниль и тёплые ладони

       В определённых кругах Рюноске Акутагава славился одной невероятной особенностью: он был человеком, которому безумно трудно угодить.        У него редкие, почти незаметные брови, тонкие веки, через которые зияет усталость, а взгляд всегда сдавленный, тяжёлый — словно раскаленная до предела наковальня. Лицо Акутагавы бледное, безразличное, подобно камню или высеченной из мрамора скульптуре. Такому человеку нравиться просто невозможно. Еще невозможнее — понимать, что кроется за его двумя черными глазками-пуговками, в которых бездонный омут проблескивает лишь украдкой из-под длинных пушистых ресниц. — Ты здесь.        Ацуши выгибает бровь, медленно складывая руки на груди, и внимательно осматривает появившегося на пороге гостя.        У Акутагавы между тонких пальцев два бумажных пакета, рвущихся по подозрительно ровной линии вниз по сгибу. На бежевом пальто (Расёмон, любопытно заглядывающий в дверную щель) — ещё несколько упакованных мешков, осторожно качающихся по уличному ветру. Ацуши сдерживает лёгкую ухмылку, впивается зубами в потёртый краешек губ, медленно задирая нос:        — Естественно, я здесь. Это ведь приют, где мне, по-твоему, ещё находиться?        Задавать глупые вопросы, которые в ответе не нуждаются, — ещё один способ, чтобы убедиться в том, что Акутагаве совершенно точно не понравишься. Поэтому Ацуши всегда произносит их вслух, обязательно набирая воздух полной грудью: так проговаривать явственные глупости становится легче. Почти как выдуть с кончика языка жвачный пузырь со вкусом черники — и даже не страшно, что резко лопнет, застревая на лице неприятной липкой резиной.        Но Рюноске молчит, ногой подталкивая скрипящую дверь, и позволяет себе пройти внутрь. Ацуши не препятствует. Медленно отходит в сторону, кончиками покрасневших пальцев теребя края белого халата. Не спешит их разъединять: подушечки бережно поглаживают ткань, а зубы прикусывают щёки, сдерживая тихий смех. — Что смешного? — Акутагава спрашивает, слегка опуская брови. Глупо-крохотные, похожие на две маленькие полосочки в ежедневнике — у Ацуши улыбка ползёт вверх, застревая на лице аккуратными ямочками. — Закрой за мной. Лицо у Рюноске не злобно-хмурое. Эти морщинки на голом лбу — скорее доля искреннего недоумения, постепенно прорывающаяся через каменную маску. Вдоль всей кожи ползёт по аккуратным трещинкам: Ацуши уже давно умеет различать каждую. Поэтому услужливо кланяется, вызывая у статного детектива подобие усмешки, и запирает входную дверь, позволяя плавным шагам унестись вглубь длинных коридоров. Акутагава бывает здесь часто. Он никогда не приезжает с пустыми руками. Его наставник из Вооруженного Детективного Агентства, кажется, всю сознательную жизнь помогает бедным сиротским детям. Тем, кто потерял родителей и семьи, тем, кто изначально не знал радости любви и ласки — даже тем, кто как Рюноске скалится, подобно дикому псу, и кормящую руку откусить грозится. Ацуши чувствует, что он хороший человек. И даже несмотря на то, что приют находится под четким и внимательным руководством его приёмного отца, помощь сиротским детям никогда не бывает лишней. Сначала Ацуши не придавал этому особого значения. Затем визиты Рюноске участились, а вместе с ними появлялись и быстрые записи на карманном потертом календаре — рядом с выцветшими заметками в «первый поцелуй» и «…его рука такая холодная», наспех перечеркнутыми небрежными линиями.

Чтобы не прочитал никто.

По понедельникам Акутагава приезжал каждую неделю в промежутках между девятью утра и часом дня. По вторникам и средам практически никогда не объявлялся — доставленных в приют продуктов хватало с небольшим отрывом. Кажется, по этим дням в офисе начиналась «ненавистная бумажная работа» — что бы это ни значило. Тем не менее, Акутагава всегда оказывался на пороге приюта по четвергам: ближе к вечеру, но никогда не позже семи. Сегодня была суббота. Первый мартовский день. По субботам он никогда не приезжал. За шагами Акутагавы на полу растягивается неровная полоса сырости. То ли ранняя весенняя слякоть цепляется за подол его пальто, то ли уличный холод вплетается в складки ткани, оставляя за ним едва заметную линию. На улице ледяные коричневые лужи, подсвеченные мутным мартовским солнцем — переносятся следом, дышат под тяжестью ботинок, разносятся грязью и растаявшими льдинками. Внутри приюта пахнет корицей и сливками. Сладостями вперемешку с лекарствами, жженым сахаром, от которого в истоме сводит щёки. От Рюноске пахнет мокрым асфальтом и талым снегом, вперемешку с еще не до конца ушедшей зимой. Ацуши бросает короткий взгляд на его руки. Тонкие, бледные пальцы, сжимающие бумажные пакеты, покраснели на стыках суставов, словно озябшие под пронизывающим ветром. Краснота расходится дальше, задевает тонкую кожу на запястьях, подбирается к заостренным ушам, торчащим из-под спутанных темных прядей, где заметно серебрятся выбившиеся седые нити. — Ода-семпай попросил, да? — тихо спрашивает Ацуши, неосознанно сжимая ткань халата. — Тебе помочь? Рюноске гордо задирает подбородок, когда Ацуши кивает в сторону рвущегося пакета. Оттуда почти вываливается целая куча продуктов: белоснежные упаковки риса, несколько банок с консервированными фруктами, завернутые в тонкую бумагу булочки с красной фасолью. Ацуши замечает среди этого хаоса и что-то ещё — маленькие коробочки с леденцами, муку, яркие и цветные фантики из-под неопознанных сладостей, между которыми плотно затесались соевый соус и мирин. — Вот уж без твоей помощи я точно справлюсь. — Так уверен в себе? — Ацуши вновь выгибает бровь. Игнорирует, что Рюноске пропускает мимо ушей первую часть вопроса. Естественно. Ода-семпай, как никто другой, умел просчитывать людей наперёд — насколько велик был подарок судьбы, рассмотревшей в нем соответствующий дар? Ацуши догадывался: если кто и смог бы уговорить Акутагаву приехать сюда в его «выходной», так это именно он. Да и повод был особенный. Ацуши даже не пришлось бы ни о чем просить. — Знаешь, сейчас тихий час. Дети отдыхают, — Ацуши постепенно смыкает губы в тонкую нить, следуя уголками вверх. — Если что-то упадёт на пол, ты их разбудишь, и они обязательно прибегут упрашивать тебя сделать им качели. Акутагава, кажется, не спешит отвечать. Только хмурится, прожигает Ацуши своим «я-тебя-не-прощу» взглядом, и резко выдыхает спертый воздух, застрявший где-то в горле. Ацуши видит: он хочет сжать пальцы чуть крепче, но вместо этого молча протягивает бумажный пакет в чужие руки, когда тот с треском разрывается по сгибу. — Так бы и сразу. Можешь ведь, когда хочешь, гордый зверь, — ответил Ацуши, насмешливо фыркнув. Хочется Акутагаву ещё подразнить — совсем-совсем немного, — и поэтому озорной взгляд прослеживает мокрые следы весенней грязи, оставшиеся от чужих ботинок. — Ещё и развел такой бардак. Ни стыда, ни такта. — Уберешь, — безразлично сказал Акутагава, пожав плечами. Оставшиеся пакеты застряли в воздухе на твёрдых лентах способности, осторожно покачиваясь при новых шагах. — Хотя… Не думаю, что ты с этим справишься. Ацуши непонимающе склонил голову, глуповато хлопая ресницами. Рюноске тихо усмехнулся, медленно оглядывая его с ног до головы: белоснежные пряди на чужой макушке распушились, напоминая что-то среднее между пучком одуванчиков и кошачьей шерстью после хорошей встряски. Мягкие волосы торчали в разные стороны, а особенно упрямый чёрный локон настойчиво топорщился, напоминая петельку. На белом халате, доставшемся ему от отца, вмятые полосы, остатки ярких красок и отпечатков детских ладоней — Ацуши нравился детям. Они в нём души не чаяли, зверя никогда не видели. Не боялись руки тянуть.

Акутагаве это казалось слаще, чем восемь кубиков сахара.

— Ты выглядишь так, будто только вылез из норы. — Чего?

Слишком сладким, подобно подступающей сахарной коме, готовой повалить с ног.

— Или как помойная крыса. — Чего?! — Я серьёзно. В детстве, когда жил в трущобах, видел таких — они тоже были белые. Во-о-от такие, с набитым брюхом, — Рюноске поднял руки, словно невидимый грызун уже сидел у него между ладонями, и несколько раз качнул ими вверх-вниз, намекая, что тот ещё и весил прилично. — Жаль, имя одной такой дать не успел. Она умерла уже, наверное. Так бы в твою честь назвал. Ацуши медленно приоткрыл рот. Пушистые белые ресницы сомкнулись от неверия, бумажный пакет, прежде трещащий по швам, словно тоже застыл в абсолютном шоке — лишь часы, стоявшие в самом конце длинного коридора, отстукивали медленный отчетливый ритм. Совершенно не такой, как у Ацуши сердце.

«Тик-так. Тик-так. Тик-так»

Спокойный, не как в груди — двенадцатибальный шторм. Цунами, способное стереть йокогамский порт с лица земли, запирая под тяжелыми волнами. Ураган, которым человеческие имена дают. — Да что ты себе позволяешь! — воскликнул Ацуши. — В какой подворотне ты оставил свой стыд?! — Что случилось с обетом тишины? Уже не боишься разбудить детей? — насмешливо спросил Рюноске, постепенно ускоряя шаг и уворачиваясь от легкого взмаха чужой ноги. — Кричишь, как прибитая кошка по весне. И Ацуши мечтает о том, чтобы швырнуть в Рюноске пакет со всеми банками, испачкать глупое рваное пальто в муке и детском пюре, вымазать собственные ладони в противной кашице, оставляя на самодовольном бледном лице отпечатки, подобные тем, что гуашью стелятся на его халате. Совсем не обидно, что ошейник на шее — другой, не шипастый, так сильно на кожу не давит, а держаться приходится самому. Успокаивать спящего тигра, с которым дразнятся, как с глупым зверьком, потому что он взводится так по-детски легко — в мафии такого ему никогда не прощали. Но он больше не в мафии. Держать маску того, кто пытается удержать смерть между своих пальцев, больше нет необходимости. Поэтому он позволяет себе остановиться, поставив пакет на пол, и медленно потереть разрывающиеся от головной боли виски.       

Первое марта — день, когда из-под зимнего льда пробивается жизнь?

Как бы не так.

       Акутагава замедляет шаг. Оборачиваться не спешит — полагается на уши, выжидая притихшее шуршание за спиной, сошедшее на очень грустное «нет». И лишь тогда с интересом поворачивает голову, непонимающе хлопая глазами.        — Тебя это обидело?        Ацуши не отвечает. У Акутагавы глаза — почти как загоревшийся уголь. То ли вместе с мартовским снегом таят, то ли ещё крепче запирают холод, не позволяя теплу пробиться сквозь лёд. Он смотрит долго, пристально — так, что Ацуши начинает чувствовать себя разлившейся лужицей под палящим солнцем.        — Это был комплимент. — Ты нисколько не улучшаешь ситуацию. — Эти крысы были выносливые. Живучие. Быстро учились, — уточнил Рюноске. — Стоит стащить кусок хлеба — и уже на крыше. Ты тоже из приюта. Значит, похож. — Ты реально считаешь, что умеешь делать комплименты, да? — А ты бы предпочел, чтобы я не делал их вообще? — Я бы предпочёл, чтобы ты иногда думал, прежде чем говорить! Ацуши резко прерывает крик, понижая голос. Не ждет извинений. Он знает, что для пса подобные слова — как стекло проглатывать, поэтому эмоции проглатывает сам. Бережно перебирает пальцами по пластырю на сгибе фаланг, на котором ещё свежая кровь высыхает, и хмыкает, поднимая взгляд. Акутагава молчит. Всматривается внимательно в выражение чужого лица: чуть хмурится, сводя вместе брови, обводит парой черных бездн, проглатывая в свою глубину целиком. Ацуши видит, как глупая родинка под глазом ползёт вверх вместе в морщинками, когда Рюноске прикрывает рот ладонью, скрывая заинтересованный тон под легким кашлем: — Откуда? Ацуши машинально сжал пальцы, непонимающе склонив голову: — Ты о чём? — У тебя регенерация, — напомнил Акутагава с легким оттенком раздражения. — Зачем тебе пластырь? — Порезался, — Ацуши отвел глаза, закусив губу. — Это… не моя идея, хорошо? Дети увидели кровь и испугались. Сказали, что так будет лучше. Рюноске недоверчиво выгнул бровь: — Ты что-то явно не договариваешь. — Тебе просто кажется. — Если ты забыл, я — детектив. Распознавать ложь — моя работа. — А я думаю, что ты просто стараешься перевести тему, чтобы не извиняться. — Извини, Тигр, — машинально отчеканил Акутагава. — Так что ты скрываешь? — Это было неискренне! — Не тебе говорить об искренности, лжец. — Это не так работает! От Акутагавы болела голова — как от удара лбом о бронебойный поезд. Ацуши был уверен, что если однажды вселенная рухнет на несколько тысяч мелких частиц, в которых их обоих раскидает по бесконечному множеству путей, своего Акутагаву он обязательно найдёт. Борясь с жестокой мигренью из-за столкновения с таким особенным невыносимым упрямством, что на сердце от этой режущей боли почти спокойно даже. Рюноске медленно вздыхает и делает шаг вперёд. — У тебя крем на щеке. — Что? — Крем, — повторяет он, склонив голову ближе. — Вот тут. Ацуши непонимающе моргает, но, не успев среагировать и отодвинуться в сторону, тут же чувствует, как холодные пальцы легко касаются его кожи. Рюноске ловко стирает сладкую белую каплю с его щеки, ведет липкую глазурь вниз к самому уголку губ, а затем, не задумываясь, смотрит на палец… и лениво слизывает крем с подушечки. Ацуши на долю секунды замирает. — …Что ты только что сделал?! Акутагава моргает: — Убрал крем. — Зачем ты его слизал?! — А что ещё с ним делать? — Точно не есть его в коридоре с немытыми руками! С моего лица! О, Ацуши видит этот взгляд. Тот самый, который так и хочет крикнуть: «помнишь тех самых крыс из трущоб? Их я тоже ел». Ацуши прожигает его ответным, стеклянно-прозрачным: «только попробуй снова заговорить об этом», вытирает покрасневшие щеки рукавом, и смущенно бурчит: — Ты невыносимый. Акутагава продолжал смотреть на него, постепенно складывая в голове крохотную картинку. Кусочки пазлов соединялись воедино, озаряя взгляд: взъерошенные волосы, усталый взгляд, порез на пальце, крем на лице… Ацуши по его взгляду тоже всё понял. И из-за этого глаза раскрылись только шире. — …Ты что-то готовил. — …Нет. — Врёшь. — Нет! — Торт? — Нет! Стрелка часов тикает вновь — с грохотом распахивается дверь. Коридор приюта заполняет громкий смех: куча радостных сирот, неуклюже шагая на аккуратно застегнутых ботиночках, резко выбегают из комнаты. Их руки в разноцветных разводах красок, на щеках — растекшиеся кляксы акварели; яркие пятна на одежде граничат со смешными отпечатками ладоней на лбу и раскрашенными прядями волос, засохшими от обилия краски. — Братец Ацуши! Мы сделали! Мы сделали! Они хватают его за рукава, тянут, показывая смятые, но старательно раскрашенные открытки. На них разноцветными буквами неуклюже выведено: «С днём рождения, Акутагава-сан!». Ещё совсем кривая, почти неразборчивая хирагана. Смеяться хочется. Ацуши стискивает зубы. Тихо, сдавленно вздыхает. Опускает голову. Акутагава смотрит на рисунки, потом переводит взгляд на него. Ему не нужно спрашивать. Он уже всё понял. Понял, почему Ода-семпай так настойчиво отправил его сюда, понял, зачем Ацуши не спал всю ночь. Почему крем оказался у него на щеке. Почему порезан палец. Почему он выглядел таким уставшим, но даже сейчас едва сдерживает улыбку, глядя, как дети радостно прыгают вокруг. Это должен был быть… сюрприз?

Акутагава даже не вспомнил, что сегодня…

Ацуши чувствует, как к щекам приливает жар, и устало прикрывает лицо ладонями: — Чёрт… ну вот и всё. Но дети не замечают его смущения. Они гордо, с сияющими глазами смотрят на Акутагаву и дружно кричат: — С днём рождения! Рюноске моргает. В первый раз за долгое время он не знает, что сказать. В груди что-то непонятно тянет, ноющая теплая тяжесть разливается внутри. Он забывает, как дышать — лёгкие прокалывает раскрошенными рёбрами, но боли нет. Сладкая истома. Сахарная вата. Ванильный крем. Сколько лет прошло с тех пор, как он последний раз слышал эти слова? Без мягкого напоминания сестры, без крохотных картонных коробок и песчаных куличей, которые его друзья представляли шоколадными кексами, напичканными влажными спичками вместо свечей? Горло сдавливает. Ацуши не смотрит на него. Не может. Знает, что в глазах Акутагавы слишком много искренности, а в его собственных янтарно-перламутровых кристалликах застревает вековой стыд. Рюноске такое не любит, а Ацуши себе — не простит. Акутагава медленно переводит взгляд на открытки. Липкие от краски, мятые на сгибах в самых уголках бумаги, но сделанные с детской искренностью.

Удивительно, сколько в каждой из них любви.

— …Спасибо. — Братец Ацуши сделал очень вкусный торт, — радостно сказала маленькая девочка. У неё на ещё совсем крохотных зубах — брекеты. Легкая шепелявость. Акутагава незаметно улыбается. — Мы украсили почти все-все комнаты! Останешься с нами, братец Рюноске? — подхватил маленький мальчик. У него ладони измазаны синим — расёмон не сопротивляется, позволяя хвататься за пальто. — У тебя ведь выходной, правда? Акутагава медленно кивает. — Ты ведь попробуешь с нами торт? — Да, — Рюноске осторожно следует ладонью сквозь копну мягких детских волос. — Конечно. Ацуши медленно опирается рукой о стену, прикладывая ладонь ко лбу. Бледное лицо становится красным, горящие кончики ушей напоминают о невозможном смущении. Как будто внутри в груди тигр скребётся, рычит, воет — и проще было бы провалиться под землю, чем снова поднимать глаза. Его дыхание совсем немного рвётся, щеки сводит от застрявшей нервной улыбки — хочется волосы на голове рвать, чтобы с корнем выдрать поселившийся там стыд. Но остаётся лишь дышать, успокаивая бешеное биение сердца, пока дети радостно разбегаются врассыпную, обещая подождать на кухне и разложить праздничный стол. — Только не трогайте ножи, — напоследок просит Рюноске, спокойным взглядом провожая дюжину неуклюжих сирот. А затем расстояние между ним и Ацуши исчезает — остаётся лишь невидимое тяжелое смущение, которое вместо ошейника оседает на шее подобно петле. И тянет до невозможности сделать вдох. Ацуши кусает пересохшие губы, обводит языком свежие царапины, и наконец поднимает пораженный взгляд: — Можешь начинать надо мной смеяться. Но Акутагава делает новый шаг, склоняется к его лицу — и смотрит. Пристально, изучая каждую морщинку на лице, всматриваясь в то, как постепенно оттенок чужих щёк становится ярче, а белые ресницы вздрагивают от желания закрыть глаза. Всё, что угодно, лишь бы в чужие черные не заглядывать. Ацуши не страшно увидеть там себя или что-то ещё.

Ему страшно не увидеть в них ничего.

— Ты сделал мне торт. Ацуши медленно кивнул. — На мой день рождения. Ацуши снова кивнул. — Сам. — Я знаю! Я знаю, что это ужасный подарок, — Ацуши резко выкрикнул, вжимая голову в плечи. — Знаю, что кондитер из меня никудышный, знаю, что выгляжу нелепо. Знаю, что вся моя одежда заляпана красками, потому что мне пришлось следить за детьми. Знаю, что это не оправдание, и я мог привести себя в порядок, но ты приехал так неожиданно, что я… Акутагава тихо засмеялся, прикрывая лицо ладонью — то самое, знакомое лицо. Отголосок первой искренней улыбки. Ацуши замолчал, обрывая себя на полуслове. Затерялся в бесконечных мыслях, которые разбежались вдоль черепа неуловимой зыбкой дымкой: и за какую бы он ни брался, за что бы ни пытался ухватиться, сердце кричало и возвращало его обратно. Туда, в тот день, когда Акутагава улыбался так же, как сейчас. — Ты слишком много болтаешь для того, кто так долго пытался скрыть от меня сюрприз. Небось помочь предложил, чтобы задержать у меня у входа. — Ничего подобного. Ещё как подобно. — Врёшь. — Не вру. Ещё как врёт. Расемон Рюноске медленно показывает крохотную мордашку: с интересом вылезает из-под покрова светлой ткани, ползёт в сторону чужого запястья с почти-заботой, около-радостью, мягко обвиваясь вокруг. — Что ты… Акутагава не отвечает. Ацуши не успевает спросить. Кончик острого носа притирается к чужому — похожему на кнопку, а влажные губы мягко касаются сверху, выцеловывают осторожно у самого края. Накрывают теплом пересохшие губы Ацуши, заставляя его покорно прикрыть глаза, и сдавленно выдохнуть. Он ждал. Именно этого и ждал. Чтобы лопнуть, как вздутый от напряжения шар, наконец обмякнуть и перестать бояться. Чтобы щёки горели не от стыда, а от приятного тепла, разливающегося вдоль всего тела. Чтобы найти в глазах Акутагавы то самое потерянное «что-то», из-за чего сердце отстукивает глухой ритм, постепенно залечивая самые страшные раны. О них память останется выцветшими шрамами на теле. Об Акутагаве — деленным теплом на губах. — Спасибо, — мягко нашептывает он. — За всё. — Я всё ещё не простил тебя за твой комплимент, — ответно шепчет он. Но глаза блестят, выдавая ложь, и Ацуши знает сам — не умеет. Поэтому сам смеётся, укутанный бесконечной радостью, ломающей грудную клетку. — Невыносимый. Рюноске знает. Невыносимый. Лишь поэтому улыбается со своей колючей манерой, обжигая губы горячим воздухом: — Второй поцелуй. Не забудь записать. И прежде чем Ацуши успевает сообразить, смаргивая с воздушных ресниц искреннее недоумение, расёмон выпускает его руку, а небрежный плащ осторожно развеивается по сторонам, унося на легких шагах ранее привезенные покупки. — Ты… Ты когда успел прочитать мои записи?! Ацуши не увидит, как Рюноске улыбается.

И никогда не узнает, насколько легко он ему понравился.