I’d give you control

      Когда Виктор падает, это происходит легко, даже грациозно поначалу.       От него осталось так мало, что он практически парит. И Виктор парит, а затем вес все же пересиливает. Его корсет трескается об пол, лицо его трескается тоже. Задыхаясь от боли, он переворачивается на бок, вытирая струйку крови из носа.       – Виктор!       – Я в порядке, – отвечает Виктор, хотя это далеко не так. Его голос едва слышен.       Джейс аккуратно переворачивает Виктора на спину, ощупывая на предмет переломов.       – Господи, Ви, ты ведь мог… Это было…       Он ненавидит видеть беспомощность на лице Джейса. Виктор знает, что его болезнь заставляет их обоих чувствовать себя беспомощными. Но Виктор привык к этому. Джейс — нет.       – Все хорошо, – отвечает Виктор, – я буду в порядке.       – Виктор.       Мать однажды сказала ему: “Мы ухаживаем за больными ради живых”. Виктору потребовалось много времени, чтобы понять, что значит это выражение. Маленькие поручения, которые она давала его отцу, когда умирала, прося его взбить подушку, помочь ей перевернуться, принести воды, которую она едва могла пить – все это никогда не было ради его матери.       – Джейс, – просит он, – поможешь мне подняться?       В глазах Джейса так много благодарности, что Виктор едва выдерживает. Джейс очень осторожно его поддерживает, помогая дойти до дивана у их рабочего стола. Он раскладывает ужасные, маленькие, парчовые подушки за спиной Виктора, вытягивает его ноги, кладя их на подлокотники. Затем Джейс садится рядом с Виктором, толком не понимая, что делать со своими руками, в итоге кладя их на ортез Виктора.       – Мы должны проверить тебя на...       – Ммм, — устало говорит Виктор, — да.       Он слишком поздно понимает, что происходит: ортез снят, а Джейс закатывает его штанину. Виктор пытается сесть, издавая звуки протеста, и осознает, что уже слишком поздно, потому что Джейс замер.       – Виктор, — спрашивает он, – что это?       – Контроль, — односложно отвечает Виктор и закрывает глаза.       В его жизни было так мало всего. Он привык к беспомощности, живя с ней бок о бок не как со старым другом, а как с ужасным родственником или назойливым соседом. Виктор никогда не мог контролировать свою боль или прогрессирование болезни.       Какое-то время Виктор даже пробовал пить. Он пил достаточно много, чтобы забыть о боли, но ему не нравилось, как это меняло черты лица до неузнаваемости, не нравилось терять власть над собой. Это было то, чего Виктор всегда жаждал, то, чему он отчаянно пытался подражать, пока не смог овладеть в совершенстве.       Это был контроль. Это был его опыт.       Грубые кончики пальцев Джейса, такие теплые на его ноге, обводят следы, которые Виктор вырезал на себе сам. На некоторых частях его икр теперь больше шрамов, чем кожи, ряд за рядом плотных тонких линий. Методично, жестоко. Как бы ни был эффективен мир в придумывании способов причинить боль Виктору, он никогда не мог соперничать с его собственной способностью причинять боль себе.       – Уродливо, — говорит Виктор с легкой улыбкой. – Я знаю.       Глаза Джейса расширены, полны боли и недоверия. Он живет в таком замечательном, послушном теле. В теле, которое всегда делает именно то, что он ему говорит. Джейс не может представить себя на месте Виктора, сгорбившегося на полу ванной, с ножом в руках, разрывая себя на части.       – Но для че…       – Эстетика, — говорит Виктор, — никогда не была приоритетной целью.       Он смотрит на Джейса с жалостью. Забота — для живых. Виктор тянется к руке Джейса.       – Присаживайся, — приглашает он.       Джейс ложится рядом с ним, их тела находятся аккуратно в ряд. Виктор волнуется, чувствуя тонкое пространство между ними, его хрупкость, но он также чувствует, насколько знакомо тепло Джейса, как старого друга. Он вновь берет руку Джейса в свою и сжимает, проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони. Джейс вздыхает, успокаивающе урча.       – У тебя синяки, ты знаешь, — наконец говорит он, глядя на ноги Виктора.       – Эх. Будет хуже, – Виктор снова улыбается ему, но лицо Джейса неприятно морщится. – Эй. Тсс, – он поворачивает голову Джейса к себе так, чтобы она покоилась прямо на краю его плеча. Джейс тяжело прислоняется к нему.       – Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое, — шепчет он, – никогда больше.       И что может сделать Виктор, действительно может сделать, с таким ребячеством? В столь массивном теле Джейса всегда было что-то юное и маленькое, невредимое внешним миром. Он прижимается лицом к плечу Виктора, и Виктор едва понимает, как следует себя повести. Иногда он чувствует как в лаборатории они говорят на одном языке, непринужденно, а иногда он чувствует, что их словарный запас слишком разный: дома, в которых они выросли; как они двигаются и прикасаются; чего их учили ожидать.       Он не очень хорош в этом, в подобной заботе.       – Это жизнь, sólnyshka, — говорит Виктор. – Мы контролируем то, что можем. А что не можем… – он пожимает плечами, хотя это причиняет ему боль. Виктор не так наивен в подобных вещах, хоть и притворяется каждый день, ради Джейса.       Он спокоен и терпелив днем, чтобы ночью вновь ломаться на холодной плитке и резать себя.       – Я бы хотел, чтобы ты не причинял себе вреда.       – Но я уже это сделал, — мягко замечает Виктор. – Это то, над чем я имею власть.       – Но у тебя есть власть и надо мной тоже, – Джейс говорит торопливо, как будто сожалея об этом. Виктор смотрит на него в замешательстве.       – Ты... ты влияешь на меня, — говорит Джейс. – То, что ты ощущаешь, и что ты мне говоришь, и то чего ты мне не говоришь, – он чуть сильнее прижимается лбом к плечу Виктора. – Я не такой легкомысленный как ты думаешь, Ви. Есть вещи, которые…       Он задыхается, и Виктор через боль поворачивается к нему, прижимая лицо Джейса к своей груди. Он держит голову Джейса, успокаивая его, целуя его в волосы.       — Тебе тяжело, — бормочет он. — Я знаю.       — Но если бы ты мог просто поговорить со мной, — произносит Джейс, — вместо того, чтобы...       Он чувствует горячую влагу от слез Джейса на своей рубашке, касающуюся его кожи. Виктор вздыхает и прижимает его немного ближе.       — Потому что ты можешь контролировать и это тоже, — говорит Джейс, его голос прерывается, — вместо того, чтобы... Виктор, ты всегда можешь...       — Тсс, — шепчет Виктор, снова целуя голову Джейса.       — ...ты всегда можешь прийти ко мне. Я всегда буду здесь для тебя. Я буду здесь для тебя до самого конца и после него тоже.       Он чувствует, как Джейс замолкает, задумавшись об этой идее, о мире, в котором есть только Джейс. Затем Джейс снова открывает рот и целует его.       Это хороший поцелуй, теплый, немного солоноватый. На вкус он как уверенность Джейса и его пот. В нежной уверенной манере, в которой Джейс целует его, Виктор снова парит на мгновение, не скованный законами этого мира.       — Я не хотел... — торопливо произносит Джейс, — если это не то, чего ты хочешь, я… не хочу навязывать это тебе.       Виктор легко помещает пальцы на затылок Джейса.       — Есть очень мало вещей, которые может контролировать больной человек, — аккуратно говорит Виктор. — Одна из них — возможность отдать свое тело тому, кому я захочу.       Джейс снова целует его, болезненно, медленно, глубоко. Его руки скользят ниже, пальцы прослеживают месиво шрамов на внутренней стороне бедер Виктора. Джейс скулит ему в рот.       — Все в порядке, дорогой, — говорит Виктор. — Больше не больно. Не беспокойся обо мне.       Виктор хочет обеспечить ему это как ничто другое — чистое пространство, нежное, любящее, где Джейс сможет предоставить то, в чем Виктор нуждается, где его чувства беспомощности и страха растворятся во что-то более мягкое, безопасное. Он ведь заставил Джейса через столькое пройти, его нежного Джейса.       Джейс смеется себе под нос.       — Я всегда буду беспокоиться о тебе, Ви, — он покрывает легкими поцелуями все лицо Виктора, толкая его в шею. Любя, Джейс соединяет их лбы.       Виктору не стоит удивляться, что Джейс Талис, всегда полный легких прикосновений, будет полон их и сейчас: он все такой же. На каком-то глубинном уровне Виктор чувствует стыд за то, что его так охотно трогают в этом слабеющем теле. В нем так много ненависти к себе, которую он хранил годами, прикрываясь другими названиями.       Виктор наказывал себя и называл это контролем.       Но вот Джейс, расстегивающий его рубашку, целующий шею и грудь. Прикосновение его губ, его возмутительное тепло. Ничего из этого не являлось жалостью: даже Виктор не мог быть настолько глуп, чтобы неверно трактовать происходящее. Джейс щедро заботится о нем, о его истощенном теле.       — О, — выдыхает он, слегка удивленный.       После определенного момента в своей жизни Виктор начал думать, что забота напрасна для умирающего человека. Есть что-то захватывающее, абсолютно сбивающее с толку, в том, чтобы быть любимым всецело, в таком изобилии. Джейс целует Виктора в ухо, в нежную кожу под челюстью, в дугу его бровей, в родинки, что усеивали лицо Виктора. Пальцы Джейса массируют его руки, губы плотно прижаты к запястьям, будто ему нужно услышать, как жизнь Виктора буквально пульсирует под его ртом.       Виктор засыпает, сгорбившись на груди Джейса, слишком уставший, чтобы продолжать. Сильные руки его партнера раскинуты на спине. Джейс нежно гладит линии его спинного корсета, как будто они тоже часть Виктора, часть человека, которого он любит.       “Забота для живых”, — думает Виктор. И он живет.