Визит

— Спасибо, что заехал. Саша долго пытался это сказать. Человеком он был чувственным, но с друзьями не сентиментальничал. Теперь не сентиментальничать не выходило. Ване нужно было ехать через три часа, и они встречали рассвет, лежа в пушкинской кровати. Пущину стоило отдохнуть с дороги, но вместо этого он выбрал проболтать с другом всю ночь, потягивая игристое. В бричке спать будет ужасно неудобно, но это — проблема будущего времени. Сейчас Ваня лежит у Саши на груди, пока тот играется с его волосами — они часто так валялись еще с лицейских времен. Пущин был тактильным, а Пушкину нравилось проявлять заботу. Обычно это Ваня за него заступался, заботился о нем: то вину в лицее на себя возьмет, то в перепалке выскажется, то пьяного спать уложит. Порою казалось, что Саше нечем отплатить, но в такие моменты удавалось — непропорционально, странно, но обоим нравилось. — Еще бы я не заехал, ты чего? — Пущин щурится, как кот, от удовольствия и пробивающегося рассветного луча из окна. — Репутацию свою об меня мараешь, — Пушкин вздыхает, а Ваня подскакивает и смотрит другу в глаза. — Дурак? Саша не согласен, но Ваня очень убедительно смотрит. Если говорить с Сашей, ходить с ним под руку, пить с ним, писать ему, читать его — это плохо для репутации, значит не нужна Ване никакая репутация. — Дурак, наверное. — Дурак, — Ложится обратно, подставляя макушку под ласковые руки, — Ну ничего, скоро Константин вернет тебя в Петербург, и мы вспомним молодость, — Пущин улыбается, теснее прижимаясь щекой к груди. — Дай Бог, — Саша снова вздыхает, забавляясь, как лежащая на нем голова поднимается вверх-вниз от этих вздохов, и разглядывает танец пылинок в солнечном луче. Они лежат, не наблюдая часов, и не знают, о чем поговорить — не потому что не о чем, а потому что столько всего, что и не хочется. Надо впитать момент, теплый и такой важный. Пушкин смиряется, как сильно помнется его рубашка, а Пущину вовсе все равно на свой внешний вид: он как лежал в одежде, так и дальше лежит. Знает, что угол жилета загнулся и теперь будет по-дурацки торчать, но от Саши отлипать было как будто бы незаконно. — Ты нашел себе кого? — Пушкин вдруг снова говорит, еле выдавливая из себя слова. Вопрос этот, сам по себе оглушающий, оглушил еще и тем, что Пущин лежал на груди, совершенно не готовый к тому, чтобы в эту секунду услышать голос громким раскатом прямо в ухо. И уж тем более голос, спрашивающий такое. — Что? — Ну, женщину какую в Петербурге нашел? — Саше никогда так тяжело не давались слова, и Ваня это точно знал. — Не до этого, — Страшно задавать напрашивающийся вопрос, — А ты? — Не-а, — Саша прекращает вдруг гладить пущинские волосы, а только остается их придерживать — задумался. — Не до этого? — Вроде того. — Не дают? — Иди ты! — Саша отбрыкивается, смеясь, но Ваня от себя отбрыкнуться не дает и тут же прижимает взбунтнувшего поэта ногой, цепляя в новые объятия. — Ладно, прости, — Пущин саркастично закатывает глаза. — Данзас сказал, что я — макака, — Пушкин смеется, зная, что ситуация вообще не смешная. Это нервное. Ваня поднимает голову и смотрит на друга с неподдельно-удивленным интересом, который свойственен щенкам. — Данзас сам макака, — Пущин делает вывод с полной серьезностью во взгляде, — А с тобой нормально все, — Перекладывает сашины кудри из стороны в сторону, вертит его лицом, шутливо разглядывая, — Да, годишься. — Тебе одному и гожусь, видимо, — Пушкин усмехается, чтобы оправдать закрытие лица ладонями. На самом же деле ему просто невмоготу терпеть ванины глаза на себе, которые пытливо впивались, изучали, выучивали. — Неплохое начало, — Ваня ложится обратно и берет сашину руку, чтобы играться с его пальцами — привычка, которая тянется с детства. Саша снова вздыхает — на этот раз потому, что совершенно очарован глупой непосредственностью этих диалогов, но притом охвачен беспокойством за то, что важного они не обсуждают. Непонятно, есть ли это «важное» в природе, или это — просто тень вечно путанных сашиных мыслей, в которых он сам не знал порядка. — Когда ты вернешься в Петербург, я обязательно покажу тебе все новые кабаки и салоны, — Ваня все перебирает пальцы, потешно их оттопыривая, — Тебе понравится. И расцензурят тебя, и напечатают, — Пущин мечтательно ахает, — и женим! — Ваня оттопыривает безымянный сашин палец, мысленно воображая на нем кольцо, — Хотя это, конечно же, невероятно пошло. — Чего это пошло? — Не знаю, ты с женой — это как царь с сохой. Не клеится. Пушкин фыркает, растрепывая Ване волосы. Ваня пахнет вином и шоколадом, и этот запах настолько породнился, что хотелось рыдать. Саша не может просто взять и отпустить его дальше. Он слишком сильно скучал, слишком много не спал, слишком больно скулил в подушку, сжимая в руке пущинские письма. Пушкину кажется, что если он отпустит Ваню сейчас, то ошибется навсегда. — Останься с нами еще на день? — Пушкину кажется, что нужна причина весомее, чем «я скучал», — Ты же знаешь, у меня такие маменька с папенькой, что хоть в петлю лезь. Ваня тяжело вздыхает и поднимает глаза. — Я тоже скучал, — Переворачивается, чтобы теперь смотреть Саше в глаза, будто бы запоминая каждый сантиметр его лица, — И буду скучать. Но мне правда нужно ехать. — Вань… — Нет, Саш. Но зато я могу приехать потом, а еще ты скоро приедешь в Петербург, а? — Ваня ухмыляется и вытягивает Саше то одну кудряшку, то другую, тут же выпуская, чтобы те забавно пружинили. — Я не хочу, чтобы ты выходил без меня. Я должен быть там. Ваня смотрит с такой любовью и заботой, что Саше хочется выть. — А я не хочу, чтобы ты рисковал. К тебе и так слишком много внимания. Я тихонечко издам твои стихи, тихонечко выступлю за Константина, тихонечко верну тебя нам. А ты пиши, — Пущин треплет по волосам, — Ты даже не представляешь, как твои стихи греют и вдохновляют. Я знаю, что ты в это не веришь, но поверь хотя бы мне. — Умеешь уговаривать. Пушкин иронично закатывает глаза и тут же получает фофан. Лицо его перекашивается в обиженном испуге. — Да за что?! — Чтоб не грустил! Смотри, сколько энергии пробудилось! Они смеются, как положено смеяться школьникам, и заливистый гогот друг друга наполняет обоих желанием жить. Они и не знали, как зависимы друг от друга в своем счастье, пока судьба не развела их на годы. Но даже в этом злосчастном разводе все казалось так реально, так близко, так по-домашнему, что в расстояние не верилось. Их души были выпущены на Землю, чтобы встретиться. Этот визит в Михайловское — лучшее, что случилось за минувшие лета, и вновь расцепить эти объятия — смертный грех, самоубийство, каторга. Саша — теплый и уютный, в его руках гнездоваться можно вечность. Ваня — нежный и хрупкий, и он куда хрупче, чем норовит казаться. За дверью слышится «барин, пора», и Пущин издает полувой, полурык, полустон — звук нечеловеческой боли и печали, разочарования и заочно настигшей тоски. — Я всегда буду рад тебе снова, знаешь? — Саша встает и поправляет на друге одежду. — А я всегда буду рад тебе в Петербурге. Они обнимаются. Прижимаются друг к другу всем телом, утыкая носы в заранее уставшие плечи, запуская пальцы в волосы и еле сглатывая огромные комья слез в горлах. Вставшее солнце заливает комнату светом надежды. Отстраняются, держатся за плечи, смотрят друг другу в глаза. Есть что сказать, но ни у кого духу не хватает. Ваня смотрит на сашины губы. Те едва заметно дрожат от подступающих слез — никто бы этого не заметил. Но Ваня знает и замечает в Саше все. — Вань? — Пушкин перекладывает ладони другу на лицо, придерживая. — М? Саша собирается со словами. Мастер пера, первый поэт России, а такое простое вдруг так трудно дается — стыдоба пятиклассника. — Я буду скучать, — Пушкин фыркает от нелепости. — Не скучай, — Пущин запихивает в кармашек сашиного жилета свой платок, улыбаясь сквозь горечь. Саша бы съязвил про «как красна девица», но язык прикусил — уже вообще не смешно. Вместо этого только прижимает платок к груди рукой. Пущин кладет руки на заросшие сашины щеки и притягивает его лицо к себе, чтобы опереться лбами. Они смотрят друг на друга и запоминают, как следует. Ваня тоже собирается со словами, но в последний момент качает головой и усмехается. — Увидимся в Петербурге, брат, — Ваня хлопает друга по плечам, хватает сюртук, шинель и перчатки, броском мечется к двери. Саша инстинктивно идет следом, на что Пущин резко оборачивается. — Саш, не стоит, — Утирает слезу перчаткой, — Ненавижу долгие проводы. Не умирать же еду? Пушкин обнимает еще раз, тоже утирая слезы, и выпускает Ваню из рук. Он смотрит на удаляющуюся бричку из окна, стараясь удержаться от слез. Саша обязательно скажет, но уже в Петербурге. Они больше никогда не увиделись.