смерть. эпилог.

      Гарри шёл по давно изученному маршруту, который, кажется, уже должен был выжечься у него на подкорке.       Пройти вперед, пропустить поворот, повернуть направо…       Налево, потом пройти ещё пару поворотов.       Единственное, что менялось — порядок с которым он подходил к каждому.       Он менялся каждый раз, с того момента, как Гарри начал приходить сюда.       Иногда он приходил с цветами, иногда с фруктами; в особо трудные периоды — с бутылкой огненного и двумя чарками.       Он знал, что они его не винили.       Стазис в их мирке, для них теперь был всем, однако они ещё помнили, что это значит — быть живыми. И они не винили Гарри за его редкие слабости.       Они всегда встречали его с неизменными нежными улыбками и ледяными объятиями, которые были для Гарри самыми тёплыми.       Семья… То, чего у него никогда не было, и то, что он получил самым экстравагантным способом: подстать своей незаурядной ипостаси.       Он приходил на кладбище каждые выходные. Подходил к каждой могиле в определенном порядке, никогда не повторяясь.       Они ждали его. Они всегда его ждут.       Ремус Люпин и Нимфадора, которая даже в посмертии кривилась на это имя.       «Тонкс! Зови меня Тонкс, я миллион раз повторяла!»       Их похоронили рядом. У Люпина был вскрыт череп, а Нимфадора умерла от Авады.       Иногда их смертельные травмы просвечивались сквозь прозрачную оболочку, словно накладываясь на обычную внешность.       Гарри научился не обращать на это внимание.       Какую роль это играет, если Ремус и Тонкс так трепетно поддерживают друг друга даже будучи мёртвыми; если обнимаются, сидя на могилах и с по-настоящему живым интересом расспрашивают Гарри о последних новостях? Когда девушка с пустыми глазами — ведь Авада уничтожает не тело, она уничтожает душу — так нежно и по-сестрински целует Гарри в лоб, а Люпин треплет его чёрные кудри? Никакой роли, никакой…       Фред Уизли. Умер под обломками стены. У него постоянно кровоточащая рана на голове.       Гарри часто приходит к нему с Джорджем. Джордж со смехом рассказывает брату-близнецу всё о Всевозможных-волшебных-вредилках, которыми теперь управляет на пару с Роном. Фред смеется над особо выдающимися случаями и расспрашивает о семье.       Джордж рассказывает, как Чарли провел выходные дома, как ругалась мама его на очередную опасную авантюру. Рассказывает, как папа снова нашел что-то выдающееся при работе в своем отделе, как Джинни ходила на девичник. Гарри озвучивает всё, что отвечает ему Фред.       Потому что он единственный, кто может видеть их.       Джордж не может посмотреть на своего брата. Он не может увидеть, как тот, словно непоседливый ребенок, меняет в течение разговора двенадцать поз. Не видит, как иногда, в экспрессии рассказа, он так по-своему, особенным образом вскакивает, машет руками и корчит рожицы.       Джордж не видит всего этого.       Джордж плачет.       В конце их посещения Джордж всегда плачет.       Гарри всегда успокаивает его. И Гарри всегда озвучивает всё, что говорит Фред.       Джордж плачет ещё сильнее, когда Фред пытается успокоить его. Потому что у Джорджа отняли половину его «я». Он не чувствует себя целым. Наверное, он теперь никогда не сможет почувствовать себя целым.       Потому что нет больше человека, который заканчивает за ним фразы.       Нет человека, который чувствует всё на пару с ним.       Потому что «Всевозможные волшебные вредилки умников Уизли» навсегда потеряли второго своего хозяина.       Джордж знает это.       И Джордж плачет.       Гарри всегда ходит к могилам каждый раз по-новому. Они относятся к этому с пониманием. Некоторые даже считают это довольно милым. Гарри для них словно ребёнок, относящийся к ним, как к игрушкам, которых, чтобы никому не было обидно, он всех берёт с собой в кровать. Точно так же он, чтобы никого не обидеть, ко всем рано или поздно подойдет первым.       Поэтому после выученного маршрута до нужной площади могил, он каждый раз идет по новой дорожке.       Они всегда рады ему.       В какой-то момент Гарри понял, что новые маршруты заканчиваются, и в голову пришла логичная мысль, пойти по второму кругу.       Так, петляя между невысокими ограждениями, он неожиданно для самого себя обнаружил, что Джеймс и Лили тоже тут.       Джеймс и Лили Поттер.       Его родители похоронены в том же месте, где покоятся все, кто умер в битве за Хогвартс.       Когда Гарри впервые прошел мимо их парных могил, он даже не заметил выведенные на мраморе родные имена.       Когда он прошел возле них во-второй раз, то сначала не поверил глазам. Стоял за решеткой и не решался войти.       Джеймс Карлус и Лилия Олимпия Поттер. Погибшие родители, которых он не помнил, но которые навсегда остались с ним в его чёрных кудрях и зелёных глазах.       На третий раз он нашел в себе силы и приоткрыл заржавевшую витиеватую изгородь. Спустя пару нерешительных шагов вперед перед ним материализовались два человека, лица которых он помнил только по фотографиям и зеркалу Еиналеж.       Джеймс сидел на могильном камне в немного хамоватой позе, смотря на Гарри с ехидцей и доброй насмешкой. Лили сидела рядом, на земле, у неё были пустые, как у Тонкс, зелёные глаза, такие знакомые Гарри. Она смотрела тепло и ласково.       — Не торопился ты к нам, сын мой? — со смешком спросил тогда Джеймс.       Гарри почувствовал, как слабеют колени, и к глазам подкатывают слёзы. Он упал там же, где и стоял, как подкошенный.       Поттеры понимающе переглянулись и, подойдя, обняли его с двух сторон, пуская по коже ледяные невесомые прикосновения. Гарри разрыдался ещё громче.       В тот день он единственный раз не пошел к остальным могилам.       С того дня он всегда посещал первыми именно родителей.       Разнообразие возможных маршрутов, которые постепенно всё же начали повторяться, стало для Гарри игрой и ритуалом. Он постепенно взрослел, его возраст давно перевалил за совершеннолетие, но каждые выходные посещать кладбище стало для него его точкой опоры, как хождение на воскресную службу.       Друзья сначала относились с недоверием к его способности видеть обратную сторону. Потом попытались вразумить его, уверяя, что это игра больного разума. Потом — что ему пора провериться. Гарри только огрызался. Один раз они действительно крупно поссорились на этой почве, и с того момента эта тема стала для них табу.       А потом, в критический момент, когда он не открылся никому из мира живых, его спасли в мире мёртвых.       Тогда Рон с Гермионой отпустили эту тему полностью.       Рон даже пару раз просил поговорить с Фредом, и Гарри тогда вновь пришлось успокаивать его очередного брата, на что Фред только неловко рассмеялся.       Гарри каждый раз менял маршрут своей прогулки. Даже когда с битвы за Хогвартс прошла пара тройка лет, и постепенно в жизни начали появляться новые приоритеты, и походы на кладбище сократились сначала до одного раза в две недели, потом до одного раза в месяц, Гарри всё ещё, проходя всех, менял маршрут, не в силах отпустить эту традицию.       Однако, как стала константой первая точка назначения — могила родителей, так, — с самого первого посещения, когда Гарри был ещё совсем зелёный и в отчаянии бродил по свежим могилам, ещё не зная о силе, которую ему даровало обладание всеми тремя Дарами Смерти, — установилась его конечная точка.       На протяжении нескольких лет, с регулярностью и упорством, он приходил, шёл сначала до первого места и болтал с матерью и отцом; потом шёл до следующего человека, потом до следующего. Обходил так с десяток мертвецов, единственной ниточкой в мир людей которых был он — Гарри, а потом… Потом шел к последнему месту.       Почти всегда у него был с собой букет из двух цветков, именно для этого захоронения. Нет, цветы он часто носил и другим людям, но так, чтобы стабильно одни и те же, и при каждом посещении, — ни для кого.       Ни для кого кроме этого человека.       Он никогда не появлялся.       Сколько бы раз, недель, месяцев и лет Гарри не приходил сюда, этот человек не появлялся ни разу.       Именно на этой могиле Гарри чувствовал то, что забылось со временем с другими погибшими — чувствовал, как грудь сдавливает опустошающей болью потери. Именно этого человека Гарри действительно потерял.       И из всех это было для него самым тяжелым ударом. Сколь бы цинично это не звучало, но сердце Гарри болело за этого человека сильнее, чем за кого либо ещё.       Именно с этим человеком Гарри чувствовал, что оказался на месте Джорджа.       Только Джордж мог узнать, что говорит Фред, мог хотя бы немного почувствовать, что тот рядом, Гарри — нет.       Гарри не мог сделать этого ни сейчас, ни даже, когда он был жив.       Даже тогда Гарри натыкался на безмолвную стену, и, сколько не пытался пробиться сквозь неё, сам только сильнее рассыпался на куски. Будучи всегда молчаливым наблюдателем, безликой Луной, он бесконечно сильно желал, но не мог и не смел достать до своего Солнца.       А сейчас, когда он стал узником своей деревянной клетки и, казалось бы, уже никуда отсюда не денется, чему Гарри на первых порах позорно обрадовался, но в следующий же момент ужаснулся своей реакции, заставив себя мысленно извиниться, оказалось, что его нет.       Он не пришёл.       Сколько бы времени Гарри не проводил в этом месте, он не пришёл.       Гарри тогда это очень сильно подкосило.       Мелькнувшая надежда, что он сможет прямо взглянуть в эти чёрные глаза, пропустить сквозь пальцы, так как всегда мечтал, смоляные пряди, признаться, наконец, в том, что чувствует, рассыпалась ослепительно-яркими искрами разочарования.       Гарри приходил к нему в самом конце. Приходил, клал на могилу две белые лилии и садился.       И после рассказывал всё, что прийдет в голову. Рассказывал много, потому что говорил за двоих. И если бы этот человек не умер у Гарри на руках, он бы действительно задумывался, о том, мёртв ли тот вообще.       После этого Гарри всегда вставал, обводил кончиками пальцев строгие лаконичные буквы на надгробии, выстраивающиеся в столь же строгое имя, немного поджимал губы, разворачивался и покидал кладбище.       Покидал, чтобы вернуться через неделю, две или месяц. Покидал, чтобы неизменно прийти сюда снова. Постучать во вновь запертые на все замки двери, подождать отклика, понять, что тебя здесь снова не ждут, и снова на время покинуть пост. Чтобы позже вновь вернуться.       Но Гарри не знал, что каждый раз, с самого-самого первого его посещения, он всегда был рядом.       Гарри не знал, что знакомые и родные чёрные глаза всегда были направленны только на него.       Гарри не знал, что все его рассказы всегда слушали с плохо скрытой жадностью и интересом.       Гарри не знал, что белые лилии, завернутые в бумагу, каждый раз заботливо оставляемые им на могиле, после его ухода всегда забирал человек с тяжелыми смоляными волосами и белыми тонкими запястьями, до которых он так мечтал дотронуться.       Гарри не знал, что Северус Тобиас Снейп, чье имя высечено на холодном мраморе, действительно ждёт его каждый раз.       Понимая одну простую истину: у них нет и не может быть будущего, тот позволяет себе единственную слабость — ждать.       И он ждал и надеялся, что Гарри не соврал, говоря в конце всегда неизменное:       «Я приду снова. До свидания, Северус».