Все бури пройдут мимо нас

По утрам в Чертовом Логове всегда было тихо, даже спокойно. После загульной ночи дрему постоялого двора тревожили лишь птицы и плеск ручья. Индро любил это время. Когда солнце начинало брезжить на горизонте, тревоги, которые каждый раз поджидали в темноте, как головорез в переулке, отступали и забывались. Поэтому он подрывался с первыми лучами и сиротливо ждал, пока новый день начнется для остальных. Иногда Ян, бурча, утаскивал обратно в дом, но уже в свою кровать. В его объятьях Индро ненадолго успокаивался. Под мерный стук сердца лихорадочное ощущение, гнавшее куда-то, стихало, и единственной заботой оставались шаги снаружи. Но сегодня Индржих проскользнул мимо панича. Ян спал слишком трепетно, слишком нежно, чтобы будить его, подбиваясь под бок. Как дикий зверь обходит свои владения, так и Индро окидывает взглядом сперва разъезд, а потом пустые шатры купальни. С пруда наползает туман, не густой, как молоко, а полупрозрачный, как затертый кмент. Лес тоже выглядел сонным, деревья замерли в безветрии, трава клонилась к тропинкам, мокрая и тяжелая от росы. Все было спокойно. Внизу послышалось первое шевеление. Дверь проскребла по доскам. Хозяин корчмы, наверно, вторая ранняя пташка, вышел на крыльцо и встрепенулся от утренней прохлады. Он тоже окидывал свои владения, только в отличие от Индржиха, тот не выискивал какие-то опасности, а прикидывал фронт работ. — Доброе утро, — без особого энтузиазма хрипло бросает сын кузнеца. — Коли Бог подаст, — отмахиваются ему в ответ. Корчмарь, который, очевидно, не всегда разносил выпивку или запекал поросенка на вертеле, находился не в самом хорошем расположении духа. Но посмотрев на Индржиха раз-другой, что-то в его настроении выправилось. Из всех головорезов Чертовой Стаи скалицкий мальчишка, прибившийся к шайке совсем недавно, отличался благоразумием и располагающей отзывчивостью. — Индро! — радушно начинает он. — Не желаешь заработать горстку грошей? С интересом вперемешку с подозрением Индро пригибает голову. От владельца столь злачного места можно ждать самые мутные авантюры. И все же он говорит: «Конечно». Если уж Ян не беспокоится о своем серебре, легкомысленно соря монетами, то вместо благородного шляхтича этим будет заниматься кузнец-бастард. — Намедни моего загульного батрака хорошенько отмутузили. Дурак никогда не понимал, к каким бабам лезть не стоит. В общем, толку от него сейчас, как от дырявого корыта. Не мог бы ты поработать вместо него. А я уж с оплатой не обижу. Индржих соглашается. Труд помогает окончательно забыть душевные метания, липшие с ночи. Все утро он носит воду с ручья и таскает мешки, а когда солнце поднимается на середину безоблачно-голубого неба, берется за колун. Конечно, Лорду Пиркштайна, проснувшемся в полном одиночестве, не понравилось, что Индро, который по праву принадлежит единолично ему одному, опять отобрали. — Найди себе другого мужика и гоняй как вола! Индро — мой оруженосец, а не грязный кмет. — Хорохорится Птачек, для убедительности уткнув руки в бока. На этот день у него зрели собственные планы, и те непременно включали возлюбленного рыцаря. Пусть, они не могли выражать и малую толику своих чувств среди других людей: быстрое касание плеча, робкий взгляд из-под опущенных ресниц, легкий толчок бедром — совсем эфемерное движение сохраняло тайную связь между ними. Мимолетная близость, словно смахнутая со стола крошка ненадолго заглушала голод, ноющий в сердце. И в редкий момент, когда чужие глаза наконец смотрели в другую сторону, они урывали столько поцелуев, сколько могли. Сперва целомудренные, будто на пробу, касания губ перерастали в нечто горячее и тягучее, как тлеющие угли, ждущие слабого дуновения, чтобы разгореться. Это всегда было волнительно. Каждый раз, когда Индро обнимал его так бережно, точно Ян хрупче венецианского стекла, а потом целовал, утробно мыча, Ян таял. И плавил Индро в ответ. А теперь Яну (дворянину!) нужно становится в очередь, чтобы просто поговорить с ним. — Разве я не твой телохранитель и советник? — шутливо фыркает Индржих и продолжает рубить дрова, раздетый по пояс. От каждого взмаха топором его мышцы бугрятся под кожей. Широкая спина напрягается, очерчивая глубокий рельеф, а, когда лезвие топора вонзается в сухое бревно, синеватые вены вспучиваются на массивных руках. Индро уже давно не тот тщедушный оборванец из погоревшей Скалицы. Даже после недель впроголодь он, крупный и плечистый, смотрится внушительно. И Ян лучше всех знает, что вблизи, когда его тяжелые руки упираются по бокам, а мощная грудь вдавливает в простыни, Индржих выглядит еще больше. — Мой! — слишком чувственно восклицает Лорд Пиркштайна, — и поэтому ты всегда должен быть подле меня. Ян представлял это красной нитью, связывающей их. Стоило одному уйти слишком далеко — нить натягивалась жесткой тетивой и непреодолимо тащила к своей второй половине. — И я всегда рядом, мой пан, но… — Индро закидывает топор на плечи, как делают особо рослые лесорубы, — если не принести воды и не наколоть дров, никакой нам похлебки, а ночью мы околеем, как собаки. «Я не дам тебе замерзнуть» хочет сорваться с губ Птачека, но он вовремя прикусывает язык. Во внутренний дворик корчмы вышаркивает ворованными сапогами Козлик. При виде Индржиха его глуповатое, крестьянское лицо с озаряется улыбкой, будто тот встретил близкого родственника после долгой разлуки. — Индро, ты обещал подковать мою лошадь, помнишь? — «Его лошадью» чья-то гнедая кобыла стала сравнительно недавно, вероятно, пару дней назад. Среди всех разбойников Чертовой Стаи Козлик был самым выдающимся конокрадом. Возможно, потому, что каждая скотина от коровы до курицы любила его. Даже Барбос, стоило Индржиху отлучится, потаскавшись за Птачеком для вида, убегал к Козлику. И преданно вилял хвостом уже ему. Хотя по вечерам Барбос все же возвращался к Яну. «Кобель» — фыркал тот, а после чесал за ухом. Пёс клал голову ему на колени и тихо поскуливал, разделяя тоску по хозяину. — Ох… — Индро оборачивается к Яну и строит виноватую мину. — Я забыл. Конечно. Веди. За Козликом сразу появляются Кубенка и Богута — оба ведут под уздцы своих лошадей. Им Индржих тоже не может отказать. Глядя на это, Ян шумно вздыхает — укор без слов. Недовольно, почти обидчиво, Птачек кривит губы и хмурит брови, но не уходит. Вместо того, чтобы топить свое разочарование в вине, пострелять из лука по деревянным птицам или в уединении почитать похабную книжку, он остается рядом с Индро. Без дворянской изысканности благородный пан плюхается в траву у заросшего сарая и вытягивает ноги. Жуя сорванный стебелек, Ян сокрушенно понимает, что это будет долгий скучный день. Конское ржание и мужицкая ругань аккомпанируют щебетанию высоко в небе. От яркого полуденного солнца белеет в глазах. А потом раздается недоуменное: — А где Сивка? Ян лениво поднимает глаза на растерянного Идржиха. Капли холодной воды капают с его мокрых каштановых волос и, очерчивая еще свежие шрамы от пыток, стекают по торсу. Не выдержав жары, он облился из бадьи у крыльца корчмы. — Ты умудрился потерять собственную лошадь? — поддразнивает Птачек. Порой он не может, а сейчас — не хочет, удержать свой раздвоенный змеиный язык за зубами. — Ее нет среди остальных, — в голос Индро просачивается беспокойство. — Ну, украсть не могли, — хмыкает Кубенка и тычет пальцем, — Козлик здесь. — Иди к черту, у своих я бы никогда… Тут Яна осеняет — это же долгожданный шанс, ниспосланный свыше. В миг его уныние сменяется подожжённым запалом. Наспех отряхнув пурпуэн, он хватает ладонь кузнеца. Натруженные руки Индро грубы наощупь, но их прикосновение к голой коже будоражит сильнее любой женской ласки. — Мы должны найти ее! — торжественно провозглашает Ян. Пока их не хватились, Птачек утягивает Индро за собой. — Может, она отвязалась и пошла пощипать траву на лугу? — задумчиво бубнит он. И послушно ступает за своим господином, будто сам взятый под уздцы. Снаружи Чертова Логова их встречают непонятливыми взглядами. Не заботясь, что на виду у всех держит руку другого мужчины, Ян устремляется по северной тропе. На оклики позади Индро сбивчиво кричит, что они ушли искать лошадь. — Зачем им, черт подери, понадобилась лошадь? — спрашивает Гинек в пустоту. Янош пожимает плечами. — Наверно, пану «серебряная ложка в заднице» взбрела в голову новая идея. — Безразлично вздыхает Жижка. Он уже смирился с постоянными выходками этой закадычной парочки. Порознь они кисли, как молоко в грозу, аж становилось тошно, а вместе ворковали, как горлицы по весне. Оба абсолютно стоили друг друга: панич ревновал даже к табуретке, если Иджрих слишком долго засиживался на ней, а Индро — свирепел, точно бешеный бык, если кто-то смел тронуть пальцем голубокрового наследника Липы чуть сильнее, чем нужно. — «Выкуй мне меч», «Победи мне турнир», «Захвати мне крепость», — гнусаво пищит Янош, подражая манере Птачека и его бесконечных прихотей. С его ужасным чешским получается не так высокопарно, зато смешно. Сухой Черт гогочет. Его рот растягивается в гадкой ухмылке, оголяя зубы. — Он его потрахивает, — с умным видом пражского профессора заключает Гинек и потирает подбородок. — Иначе нет объяснения, почему Индро терпит эту напыщенную курицу. И, хотя Птачеку больше всего подходит образ петуха, распушившего хвост, Черт намеренно сравнивает с курицей. Ведь уверен, что «топчут» именно его, заносчивого и холеного шляхтича. «Господи, заткнись» — намеревается огрызнуться Жижка. Ему часто хочется прижечь поганый язык раубриттера каленым железом. — Ну, зато твой любимчик не даст деру к девкам при первой возможности, — задорно продолжает Гинек, пихая локтем. Он собирается припомнить Комара, но молчит. Похоже, в ублюдке еще сохранились остатки совести. — Его баба всегда при нем. Атаману Чертовой Стаи нет дела, чем эти два придурка занимаются втихаря. Только, кажется, грязный рот Гинека недалек от истины. Уж слишком хорошо это объясняло неясные шорохи и вздохи по ночам за соседней стенкой. *** Их приключение закончилось также быстро, как и началось. Сивка мирно паслась выше по холму, где обрывалась тропинка, теряясь среди разноцветного ковра диких цветов. Иногда, в особо спокойные жаркие дни, они выводили своих лошадей на этот луг на ночной выпас. Обычно короткая соломинка выпадала Козлику, но и Индро пару раз ночевал в поле. Серая кобыла увлеченно жевала клевер. Время от времени она поднимала голову, навострив уши. Но, кажется, Сивку волновал отнюдь не хозяин, появившийся со своим спутником вдалеке. — Индро, стой, — шикает Ян, а потом указывает куда-то в глубь леса. — Смотри. Из чащи, ломая бурелом и топча подстилку, тяжелой поступью вышагивает другая лошадь — черный, как темная безлунная ночь, вороной конь. — Жеребец, — драматизируя, Ян прикладывает руку ко лбу. — Ну, конечно. Широкий круп, длинная, хоть и спутанная грива, широкие копыта, длинные крепкие ноги — это был не крестьянский тяжеловоз, которого впрягают в телегу, нет. Остатки ремней от седла и доспехов, огрызками болтались по его бокам. Это был настоящий рыцарский конь, по всей видимости, некогда лишившийся всадника. Приветствуя его, Сивка дружелюбно мотает головой из стороны в сторону. Тот подгорцовывает, задрав хвост. Солнце играло на его выпячивающих ребрах. Чернильным пятном на пергаменте жеребец выделялся среди зелени и голубого неба. Казалось, его черная шкура поглощала свет. Молодой и сильный, пусть немного неухоженный, он кружил и красовался перед Сивкой. — Поверить не могу, из всех кобыл в округе. Такой конь выбрал твою старую клячу. — Эй! — Что? — искренне удивляется Ян. — Она ему в матери, если не в бабки, годится. Идржиху давно пора сменить эту лошадь на настоящего скакуна. Птачек даже предлагал купить одного, но получал резкий отказ. Плебейская привязанность Индро к вещам и зверям была не понятна дворянину. Очевидно, это их не первое лошадиное свидание. Вороной жеребец продолжает горцевать около Сивки. А она смотрит на коня умудренными (для лошади) глазами, а потом выщипывает колючки из его черной гривы. — Чур, жеребенок мой, — еще мгновение назад потешавшийся Ян уже видит, как разъезжает на угольно-черном коне, аки Александр Великий на своем Буцефале. — Вообще-то, Сивка моя, — Индро тычет локтем в панские ребра. — Ты получил ее благодаря мне! — отнекиваются в ответ. — То есть, если бы пан Гануш пожаловал за тебя корову, молоко тоже было бы твоим? — Совсем не убежденный, Индро хитро щурится. Для глупого кузнеца у него слишком хорошо подвешен язык. — Корову? За меня? Да я стою целого стада! ­– Ян начинает дурачится, потому что ему нечем оспорить слова собственного оруженосца. — Мне незачем столько приданого. Хватит и одной. — Усмехается сын Радцига. Щеки Яна вспыхивают. Тема свадьбы для него болезненная, точно терновый шип в груди. Но, когда Индро говорит такие вещи, уверенно и просто, будто это им двоим вскоре идти под венец, он забывает, как дышать. Смущенный, Птачек мнется и кусает губы. А еще наивно верит. Верит в то, что избежит уготованной ему судьбы. Любуясь, как растекается румянец по лицу Яна, а его ресницы трепещут, пряча жалостливый влюбленный взгляд, Индро замирает. Его сердце замирает вместе с ним. В нежном порыве он заправляет пшеничную прядь Яну за ухо, а потом тянется за долгожданным поцелуем. — Я сочту, что ты согласен отдать жеребенка мне, — хихикает Птачек ему в губы. Индро лишь теснее приникает к пьянящим губам своего господина. Все, что у него было, есть и будет, уже принадлежит Яну.