love you.

Отношения на растоянии. То, что в будущем в девяносто процентах случаях становится ничем. Они приводят в никуда, в тупик, в возвышающуюся стену меж людьми, огромную пропасть, в которую можешь упасть и больше не вернуться. Быть зависимым от партнера в таких отношениях - конец. Ты не знаешь чем он занимается, не знаешь его в лицо, не знаешь, с кем он проводит время. И это выматывает. Это раздражает. Но когда ты задумываешься над этими отношениями, ты понимаешь, насколько они ничтожны. Выход один - расстаться. Или верно, словно пес, ждать этого человека, надеяться на то, что в будущем вы будете счастливы. Но у Нила не так. Он с самого начала отношений с парнем знал, что это приведет его в никуда. Ничего не будет. Он никто и ничто, он одновременно везде и нигде, он вроде есть, а вроде его нету. Как тень, которая появляется на свету и пропадает в кромешной тьме. Эндрю. Человек, с которым он решил пообщаться, который каждый день писал бессмысленное «как ты?», хотя Джостен знал, что Миньярд никто иной как простой способ сделать важное дело, как пословица «поматросить и бросить.». Все, что рассказал о себе Нил не было правдой. Ни-че-го. От цвета глаз до своего местонахождения, Эндрю не знал даже его имени. И все же его нашли. Столько вранья, а его раскрыли, так легко, что захотелось повторить судьбу самоубийц, которые, не найдя выход, решили скрыться под холодной землей, предпочитая гнить там, разлагаться, пока не останутся только кости. Все его старания быть в тени от этого человека вмиг исчезли. Перед глазами стоял никто иной, как Эндрю Миньярд. Тот, с кем он на протяжении трех лет выстраивал лживые отношения, да бы нарыть информацию на его отца, который в далеком прошлом застрелил Натана Веснински, не особо важного для Нила человека, но того, кто доверил ему все свое состояние; все свои связи; всех своих людей. И Джостен перенял у отца все это резко, не ожидая. В один день к нему пришли и сообщили, что Натан Веснински - мертв. Не было ни слез, ни скорби, Натаниэль этого человека воспринимал не как отца, а как того, кто лишил его мать всего, закапывая ее кости в неизвестном месте. Того, кто лишил его самого дорогого человека, безжалостно застрелив. Как сегодня, Веснински младший помнит, как пуля вонзалась в тело матери, а та падала на мокрый от ливня асфальт, хрипя что-то и делая последний вздох перед тем, как покинуть этот жестокий мир. Он был уверен, что убьет отца на месте, но его схватили и силой увлекли в логово его отца, давая возможность либо выжить и быть под присмотром, либо умереть. И Нил выбрал первое. Нил не хотел умирать, иначе зачем он боролся за жизнь последние десять лет, живя в бегах с матерью. Мысли потоком пронеслись у Натаниэля в голове, когда на него наставили револьвер. И, нет, он не показал испуга, не показал, что стук его сердца отдается сейчас в ушах настолько громко, что он не слышит ничего, кроме смутных слов со стороны блондинистого парня, сына найзлейшего врага отца Нила. — А я уж думал, что обознался. - Этот голос был холодным, а человек, обладающий им, выглядел стальным, с мелкой полу-улыбкой на лице. Хотелось содрать ее вместе с кожей. - Натаниэль Веснински. Рад встрече, я - Эндрю Миньярд, но, думаю, ты прекрасно знаешь меня. - Миньярд вошел в квартиру, захлопывая за собой дверь, но не отводя взгляда от парня перед собой. Джостена скрутило, хотелось убежать, но в тоже время наставить пистолет на раздражающее лицо спереди. Хотелось выколоть ему карие глаза, в которых читалось «тебе конец, как и твоему жалкому папаше.», рука дрогнула, Веснински хотел ударить по бледной коже, избить ее до саднящих синяков. — Миньярд. Чертов подонок. Что ты, мать его, здесь забыл?… - голос предательски дрогнул, но Нил не подал виду. Много вопросов без ответов. Как он его нашел? Следил ли он за ним? Почему он здесь?… Эндрю подошел ближе, утыкая револьвер ему в грудь. Сзади - стена. Выходов нет, если только вырываться и бежать, бежать без оглядки, спотыкаясь. По пути скупая абсолютно все оружие, и, как в прошлом, таится в самом уголке этой планеты. — Ты знаешь, что твой отец — Миньярд показательно вдавил дуло револьвера в грудную клетку Натаниэлья, и продолжил — должен моему целое состояние? При вашем нынешнем положении, вы даже половины не выплатите. — голос звучал твердо, с нотками злобы. Но Веснински выдерживал его. Выдерживал взгляд, его устрашающий револьвер, готовый в эту же секунду выстрелить Нилу прямо в сердце, как когда то сделал его отец с матерью. Как сделал Миньярд старший с Натаном Веснински. А его сын, кажется, стал его копией. Разве что он действовал своими руками, а не руками своих подчиненных. О долгах Натаниэль знал, знал с самого начала его "знакомства" с отцом. Он выдал ему жуткую, измазанную кровавыми пятнами правду. Натан хотел, что бы его сын после его смерти шел по его пути, что бы он страдал так же как он сам, пытаясь выбраться из бесконечных долгов. — Знал. Я знал. Знал с того момента, как он впустил меня в свое логово. Как он раскрыл мне все карты нашей семьи и этого чертового долга, который он свалил на меня. — Веснински смотрел на Джозефа, ища что-то, что пытался найти последние три года их переписки - правду. Он хотел узнать все о его семье, как велел ему его отец. Он не знал зачем - Натан приказал всем молчать, пока Нил не узнает достаточно информации. Возможно, у Натана был план, но сейчас он провалиться. Натаниэля застрелят, оставив бездыханное тело прямо здесь, в коридоре его квартиры. — Как ты собираешься это исправлять? Как собираешься гасить все долги своего ужасного отца? — ответа на этот вопрос Джостен не нашел, не нашел и Веснински, когда этот же вопрос ему задал Джозеф старший. Револьвер двинулся с груди ниже, все так же влюдавливая кожу. Даже через домашнюю футболку Нил чувствовал, какой револьвер холодный. На миг он даже подумал, что он безумно подходит Миньярду. Он остановился чуть ниже пупка. — Я думаю, мой отец не будет против, если мы возьмем всю вашу мафиозную компанию и присвоим себе. И долги будут наполовину выплачены… Но что делать с другой половиной? Как думаешь? - Джостен дрогнул. Он не знал. Не знал ничего. Не понимал ничего и окончательно запутался в собственных мыслях. Если так случится он потеряет все. — Как ты меня нашел? - Натаниэль не узнал собственного голоса. — Вопросы задаю здесь я. Так как думаешь, что ты можешь сделать? - голубые глаза не поддавались отчаянным попыткам непрерывно смотреть Джозефу в очи. Взгляд все время отрывался, бегая по давно знакомой ему квартире. Нил прошипел, тихо, словно сорвал голос от долгого, болезненного крика, как в ночь, когда потерял мать: «я не знаю.». Ответа не последовало. Револьвер, все это время холодящий низ живота, задел резинку домашних серых спортивок, оттягивая ее и отпуская назад. — Как насчет натуры? - у Натаниэля перехватило дыхание. Он просто смотрел в пустоту, иногда кидая встревоженный взгляд на парня напротив. Его ухмылку опять захотелось содрать. Что значит натурой? — Что ты имеешь ввиду под «натурой»? - спустя несколько мучительно долгих минут спросил он, а после почувствовал чужую руку под собственной футболкой. Она холодная. Ледяные пальцы водили по торсу, ощущая каждый шрам от множественных задач от отца, ощущая грубоватую кожу. Нил поморщился. Ему стало противно. Револьвер все еще давил в его низ живота, молча предупреждая, что если Натаниэль дернется - ему не жить. Поцелуй на шее ощутился как пощечина - не приятно, но хотелось получить ее еще раз, ощущая сладостную, мимолетную боль, а после расслабление. Нил толком не заметил за поцелуями, как они оказались в спальне, не заметил, как его повалили на кровать, но он ощущал дуло револьвера везде. Оно не давало ему права убежать. Не давало и пальцем шевельнуть в сторону какого-либо предмета. В любой момент Эндрю мог спустить курок, мог убить его на месте, но вместо этого он прикусывал нежную кожу шеи, проходился рукой по оголенной груди Нила - футболка была задернута вверх - водил уже теплым дулом по животу, иногда приставляя прямо к виску Веснински. А голубоглазый смотрел на него, завороженно, отводя взгляд лишь когда ловил на него ответный, вздыхал от частых прикосновений горячего рта к налитым кровью соскам. Если это реальность, то, он надеется, что утром не проснется. Если это сон, то он надеется, что проснется, и ему постучат в дверь, а когда он откроет - за ней будет стоять Эндрю Джозеф Миньярд. С него стянули всю одежду. Он был абсолютно нагим перед своим наизлейшим врагом. Был настолько уязвим, что его отец бы застрелил его на месте, он бы разочаровался в нем, потеряв последние надежды на кого-то родного. Но сейчас это не важно. Важны пальцы Эндрю, которые с силой толкались в него, выбивая охи и вздохи. Делая из Натаниэля - лужу. Он одновременно хотел быть здесь, и хотел быть на другой части планеты. Он хотел быть Натаниэлем, и хотел быть кем-то другим. Тем, у кого была бы нормальная жизнь. Но его мысли, в которых он готов был утонуть, прерывал Джозеф, прикасаясь к комочку нервов, от чего Нил вздрагивал, заглушая собственные стоны о испачканную в его же слюнях подушку. К слову лежал он на боку. Обе ноги ему подпер Эндрю, коленом давя на них. Он тоже был обнажен. Когда он успел раздеться? Револьвер лежал где то возле Джозефа, и решение его подхватить было бы хорошим, если бы Веснински не растерял все здравые мысли после парочки засосов на своей шее. Он пожалеет. Обязательно пожалеет. Но это будет утром. Хотя он отчаянно ждет, что его застрелят на этой же кровати и оставят здесь загнивать. Разговоры были не нужны. В воздухе стоял лишь запах секса и одеколона, а из уст слышались лишь стоны, вздохи, чмокающие поцелуи в губы. По квартире доносились удары кожи о кожу. Эндрю растянул его достаточно хорошо, что бы ему не было больно, или потому что Нил бы отключился уже на этапе растяжки. Натаниэль отогнал эти мысли, прикрывая глаза и удовлетворенно прогибаясь в спине, чуть меняя угол проникновения и мгновенно жалея об этом. Чужая головка проходится прям по простате, все же вынуждая соблазнительный стон вырваться наружу. Со стороны Миньярда слышится рыканье, он входит полностью, с приоткрытых век смотрит на распластавшегося человека снизу. Он выглядел безумно сладко, хотелось вылизать его, неотрывно смотреть в голубые глаза, то и дело видя в них решимость, страх, и в целом весь спектр эмоций. Его легко читать: достаточно посмотреть в глаза и обратить свое внимание на сжимающиеся кулаки, или расслабленные, или напряженные, или ищущие себе место в карманах. Все, что пытался скрыть от окружающих Натаниэль вскрывалось лишь взглянув на его выражение лица, его телодвижения. Можно прочитать, будто книгу. Веснински судорожно хватается за подушку, задыхается, смотря вперед затуманенным взглядом. По щекам текли слезы. Не понятно от чего. Они просто текли. Ему было до дрожащих коленок приятно, хотелось растянуть момент, когда Эндрю, опираясь по обе стороны его тела руками, вскидывает голову, выдыхая и вдыхая через замкнутые зубы, от чего слышалось характерное сопение. Комната просто до ужаса пропахла чем-то непонятным. Хотелось курить. Глотку сдавило от того, как его накрыло от долгожданного экстаза. Хотелось зажать сигарету в руках, вдыхая пар, хотелось гробить здоровье, хотелось выпить водки прям с горла и сидеть у кровати полностью дизориентированым, под кайфом. Руки дрожат. Они хватаются за все, чего коснуться. Будь то белоснежные волосы Джозефа, или изголовье кровати, которая, наверное, за все время их поединка ни разу не скрипнула. Дыхание было сбито напрочь, глотку все больше сдавливало желание закурить. — у тебя есть сигареты? - спустя долгие двадцать минут в тишине, которые они пролежали на разных концах кровати, Нил подал голос. Ответа не последовало, но тело справа потянулось за джинсами, доставая из них какие то сигареты и зажигалку. Они прилетели ему в лицо. Он выругался, но достал две, одну протянув Эндрю, а свою поджигая, кидая возле пачки и зажигалку. Дым, проникший в легкие мгновенно его расслабил. Выдыхая его, Джостен глядел в никуда. С этого дня он опять - никто. Все разрушилось, но ему было плевать. Сколько бы дерьма не было бы в его жизни, он переживет все, выдавит из себя всю боль от происходящего и оставит только свою стальную сущность. Он будет разбит где-то глубоко внутри себя. У него никого нет. И пусть. Пусть так и будет. Никого не воскресить из мертвых, и он это знает. Прекрасно все осознает, и просто забивает на это, прикрывая уставшие веки. Он уже не боялся, что его застрелят. Он готов ко всему, ко всем трудностям. Даже к скорой смерти.