Window

Оконная рама грохочет, то распахиваясь настежь, то практически захлопываясь. Стекло мелко дрожит, и, несмотря на то, что на улице стоит душная липкая ночь, отмеченная двадцатью пятью градусами по Цельсию, тело Джисона тоже сотрясается дрожью. Дневной ливень не особо помогает сбить жар – Сеул изнывает от влажности пятые сутки, но даже адское пекло неспособно избавить Хана от жажды. Его сердце захлебывается яркой тоской. Минхо не опаздывает, но Джисону кажется, что ожидание любовника уж слишком затягивается: постель давно разложена, а свет ночника приглушен. С их последней встречи прошли целые сутки, и для Джисона они кажутся настоящей вечностью. Стрелки настенных часов достигают цифры «12», и как только полночь полноправно вступает в права, комната оглашается звуком хлопающих крыльев. Минхо здесь. Наконец-то! Облик хищной птицы спадает к ногам гостя веером серо-черных перьев, выкладываясь на полу ведьминским кругом. Губы пылают алым рассветом. В глазах горит искренний голод, и Хану отлично известно, кто является его целью. В их распоряжении есть всего лишь несколько часов до рассвета – слишком мало, чтобы насладиться друг другом, но эти жалкие мгновенья все равно несоразмерно больше, нежели было у героев Рутгера Хауэра и Мишель Пфайффер в старом фэнтези-фильме «Леди-ястреб». В отличие от прекрасной Изабеллы, заколдованной в птицу, и храброго рыцаря Наварро, принимающего облик черного волка, Минхо и Джисону подарена возможность провести ночь в постели, утопая в ласках и нежности. Они падают на ложе, где ведут себя словно дикие звери с личиной людей – без слов, без лишних вопросов, полностью растворяясь в слепой страсти и чувствах. Стрелки часов неумолимо бегут вперед, приближаясь к черте, за которой им снова придется расстаться, и каждая минута их встречи оценивается выше «Куллинана». Для них нет ничего дороже поцелуя, и нет ничего желаннее пары лишних часов общения в человеческом облике. Так они могут не только слышать, но и отвечать друг другу. Смех, звук голоса и сонного дыханья возлюбленного для каждого из них является эквивалентом счастья. Беря короткую передышку от секса, они пересказывают друг другу последние новости, услышанные за день: Джисон делится сплетнями, собранными в парке, пока он скачет с ветки на ветку в облике азиатского бурундука, а Минхо откровенничает о клиентах с работы – небольшого, но известного в узких кругах суши-бара. Им надо там много сказать и так много нужно сделать, но время неумолимо. Минуты утекают сквозь пальцы мелким песком, и ничто и ничего не может остановить их круг превращений. Долгое время Джисону кажется, что из них двоих именно он находится ближе всего к решению загадки, как избавиться от животного образа и остаться в облике человека навечно. Но он ошибается. Древняя ведьма еще во времена государства Силла накладывает на предков Хана поистине нерушимое заклятье. К началу двадцатого века старики его рода полностью забывают причину столь жестокого наказания – то ли кто-то из основателей бона знатно накосячил, обидев могущественную ведьму грубым словом или делом, то ли попросту оказался разменной монетой в семейных распрях. А, может, наложенное ведьмой проклятье является случайностью или обычной ошибкой. Родители Хана годами ходят по шаманкам, пытаясь найти способ снять наговор, но ни одна из них, не может помочь им. Прежде чем Джисон встречает Минхо, худшие из мошенниц успевают вытянуть из его семьи кругленькую сумму, а те, что имеют в сердце остатки совести, советуют парню принять свою сущность и попросту наслаждаться юностью. - Скорее всего, способа снять проклятье не существует, – однажды сообщает очередная шаманка. Она улучает момент, когда мать Хана оставляет сына без внимания, занимаясь покупкой магических амулетов, очередных бесполезных бумажек, стоимостью в месячное содержание молочной коровы. – Вот так это работает. Будь благодарен за то, что ты жив. Но если тебя это как-то поддержит, – женщина хмыкнула, – то вот что я скажу: ты станешь последним в роду из носителей проклятья ведьмы Силла! – шаманка обмакнула пальцы в чашу, стоящую на столе между ней и клиентом, и брызнула в лицо юноше холодной водой. – Только не болтай об этом родителям, – предупредила женщина, игнорируя возмущенные вопли Джисона. – Они не поймут твоего выбора. - В смысле? Что это значит? – Хан судорожно пытался оттереть с лица влагу, сладко пахнувшую женьшенем. - Потом поймешь, – загадочно улыбнулась шаманка. – Тебе станет легче. Но и тяжелее тоже. Она оказывается стопроцентно права. Джисон понимает это сразу, как только видит Минхо; в сердце расцветает необъяснимая легкость, сменившаяся острым отчаянием после того, как Ли показывает ему свой истинный облик. В отличие от Джисона, таскающего на плечах груз семейного сглаза, Ли нельзя назвать полностью человеком. Сутки он проводит в образе обычного двадцатилетнего юноши, другие же – в теле сапсана, кружащего над окрестностями Гимпо, землями, откуда вышел его клан. И так повторяется годами. Минхо не страдает. Не переживает. Он таким родился и таким и умрет – как мать, как дед и десятки поколений, живущих задолго до его появления на свет. Ли водит дружбу с ночными птицами и бродячими котами, хозяйничающими на улочках старых кварталов. Он отлично разбирается в разных сортах рыбы, и с легкостью применяет врожденные навыки в работе, устраиваясь в известный суши-бар. Минхо полностью принимает стороны своей личности, зная, что обе они – настоящие. Иногда Ли проводит свободное время среди книжных полок в ближайшей от дома библиотеке, а порой – гуляет вечерами по окраине города, наслаждаясь тишиной и очарованием одиночества. Главное, что он свободен, и его это вполне устраивает. Минхо не мечтает влюбиться, ведь это означало бы, что кому-то поневоле придется разделить с ним тяжесть жизни с оборотнем. Но у шутницы-судьбы оказываются на него особые планы. В один из теплых солнечных дней, Ли встречает Джисона – того, кто способен разбудить в сердце ястреба-Минхо не только жажду снять с мелкого зверька полосатую шкурку, но и предметы человеческого гардероба. Джисон нежнее Минхо. Джисон слабее. По крайней мере, так хочется думать Ли. Но он ошибается. Там, где царило вынужденное принятие и равнодушие, Хан разводит огонь вожделения: чувство, которое, к вящему удивлению Ли, тот испытывает впервые в жизни. И ему оно нравится. Крылья несут Минхо к распахнутому в летнюю ночь окну – к Джисону, протягивающему руки вперед. Острые когти царапают тонкую кожу запястий, но Хан наслаждается болью – для него она становится лучшим доказательством чувств. Они с Минхо оба здесь, снова, в скромно обставленной комнате, пропахшей вчерашним дождем и жасминовым чаем. Теперь Джисон понимает, о чем говорила шаманка. Пока Минхо осыпает его поцелуями, укладывая в центр цветка, сплетенного из хлопковых простыней, Хан вспоминает о таинственных намеках шаманки, и, наконец, полностью открывает смысл слов, сказанных ею. Род Хан закончится на Джисоне. Это ясно как белый день. Пока он будет держать окно распахнутым, пол комнаты неизменно продолжит покрываться ковром из пестрых перьев каждую ночь, а губы гореть от поцелуев. Но Джисону больше не страшно. Он не один.