Танцы с лошадьми

      Жизнь на ранчо продолжала идти своим чередом: неторопливо, ритмично, как спокойное дыхание лошади, и в этом неспешном пульсе теперь билось две души. С момента турнира прошло чуть больше месяца. Тепло, которое Йеджи принесла с собой в дом и в сердце Рюджин, не ослабевало, наоборот, оно росло, будто виноградная лоза, оплетающая всё вокруг мягкой, но крепкой хваткой.              Утро на ранчо начиналось не с рассвета, а с лёгких шагов босых ног по деревянному полу, чуть поскрипывающему под их весом. В кухне стояла тихая утренняя тишина, ещё не тронутая звуками дня. Сквозь окна пробивался рассвет, заливая пространство мягким, тёплым светом. Рюджин, одетая в одну лишь домашнюю рубашку, застёгнутую на пару пуговиц, бесшумно ставила кофейник на плиту, поджаривала хлеб, нарезала свежие фрукты, разбивала яйца в сковородку. Всё должно быть идеально для Йеджи. Потому что чёрт подери она этого заслуживала.              Когда завтрак был готов, женщина собирала всё на поднос, кофе в любимой кружке девушки с нарисованной лошадью, тарелка с омлетом и авокадо, медовая булочка, маленький стакан с апельсиновым соком и, обязательно, одна свежая клубника, Йеджи обожала её с утра. Иногда она ещё добавляла записку, короткую и простую: «Ты самая красивая, даже со спутанными волосами» или «Если не поешь — не получишь поцелуй». Записки, которые ее возлюбленная прятала в ящик комода, собирая, будто сокровища.              Рюджин возвращалась в спальню, дверь приоткрыта, свет скользит по краю постели. Хван всё ещё спала, щекой уткнувшись в подушку, волосы разметались, один локон упал на лицо. Ковбой замирала на мгновение, просто глядя. Было что-то волнующе уязвимое в том, как эта обычно сдержанная и гордая девушка позволяла себе быть такой беззащитной рядом с ней. Только рядом с ней.              Она ставила поднос на тумбочку, наклонялась и целовала девушку в висок. Легко. Бережно.              — Просыпайся, принцесса. Я принесла тебе солнце и кофе, — шептала она.              Она ворчала, заворачивалась в одеяло, но, как только аромат еды и Рюджин наполнял пространство, сдавалась. Открывала глаза, с трудом фокусировалась на её лице и улыбалась той самой ленивой, тёплой, ещё сонной улыбкой, от которой каждый раз внутри что-то сжималось.              — Ты опять вставала раньше… — бормотала она. — А я хотела тебя удивить завтраком.              — Ты можешь удивить меня поцелуем, — дразнила Рюджин, опускаясь рядом на кровать.              Так начинался каждый день. С тихого уюта, с заботы, с лёгкого флирта и прикосновений. Она напоминала Рюджин, зачем та вернулась в этот мир. Не ради побед, не ради славы, а ради жизни, в которой можно любить. В которой можно каждое утро готовить завтрак, слушать, как кто-то дышит рядом, смеяться, спорить о том, кто сильнее в седле, и просто быть. И каждый новый день начинался с того, что она несла завтрак своей девушке в постель. И не уставала от этого ни на секунду.              Конец июня на ранчо приносил с собой густой аромат трав, ленивое щебетание птиц и тёплый ветер, который играл с гривами лошадей, будто сам был частью табуна. Всё вокруг напоминало о приближении лета, но мысли Йеджи были заняты совершенно другим. День рождения Рюджин дата, которую та не отмечала уже много лет, приближался, и с каждым днём внутри девушки росло странное, тянущее напряжение.              Она слишком хорошо знала, как Шин относится к своему прошлому: избегает разговоров, скрывает детали, отмахивается от поздравлений и подарков. Для неё день рождения был чем-то... чужим, неважным, почти обременяющим. Именно поэтому Йеджи и хотела сделать этот день особенным. Не шумным, не показным, а настоящим, личным, важным. Только вот, как это сделать? Что подарить человеку, у которого всё было и который, казалось, ни в чём не нуждался, кроме внутреннего покоя?              Эти вопросы крутились у неё в голове с самого утра, как только она просыпалась от шороха Рюджин на кухне. Йеджи не говорила вслух, но считала дни. Каждый вечер в своей записной книжке вычеркивала ещё один и мысленно примеряла разные идеи: особая упряжь ручной работы, новое седло, браслет с гравировкой, поездка в горы, концерт кантри на закате... и всё не то. Всё казалось недостаточно тёплым, недостаточно личным.              От этого напряжения её концентрация на тренировках страдала. Уже третий день подряд она сбивалась на поворотах, запаздывала с подачей команд, забывала дыхание в нужный момент. Даже Мрак, обычно чувствующий её как продолжение себя, стал волноваться: скакал неровно, будто терял опору. В очередной раз Йеджи сделала неверный поворот на диагонали, не рассчитав ритм, и Рюджин резко свистнула, давая сигнал остановиться.              — Йеджи. Спешишь. Опять, — голос был спокойным, но в нём чувствовалась едва сдержанная обеспокоенность.              — Прости, — выдохнула та, гладя Мрака по шее. — Я просто...              — Ты не с нами, — закончила за неё Рюджин, подходя ближе. Она сняла шляпу и вытерла лоб, исподлобья глядя на девушку в седле. — Что у тебя в голове такое важное, что ты забываешь, как управлять даже дыханием?              Йеджи на секунду замолчала, потом нервно передёрнула плечами.              — Я просто... думаю.              — Думаешь. Угу. С тобой всегда весело, когда ты думаешь, — буркнула Рюджин, но в голосе не было злости, только лёгкая досада. — Слезай. Сегодня хватит.              — Нет, я могу... — начала было Йеджи, но Шин уже протянула руку, мягко помогая ей спуститься.              — Ты не робот. А если у тебя внутри каша не требуй от себя чёткости. Не будет, — она мягко, почти ласково провела рукой по её щеке. — И не прячься от меня. Если что-то гложет скажи.              Девушка кивнула, но взгляд её ускользал, как у ребёнка, уличённого в проказе. И Рюджин поняла, что-то другое занимало голову её упрямой девушки, и, что бы это ни было, Йеджи явно собиралась держать это в секрете. Позже, оставшись одна в конюшне, наездница медленно чистила Мрака. Она говорила с ним почти шёпотом:              — Как ты думаешь, ей бы понравился торт в форме лошади?.. Или нет, это глупо… А если бы я... — она замолчала. — Мне просто хочется, чтобы она улыбнулась. Чтобы это был её день. Чтобы она почувствовала, что я рядом. Что я помню, знаю, люблю…              Поле за конюшней было ещё укрыто лёгкой утренней дымкой, в воздухе витал запах свежей травы, нагретой мягким солнцем. Йеджи медленно вела Мрака к огороженному выгулу. Лошадь шагала грациозно, тяжело дыша после разминки. Она остановилась у калитки, щёлкнула защёлку и открыла проход. Мрак, как обычно, повёл себя гордо, вышагивал по свежей траве с чувством достоинства, будто знал, что за ним наблюдают. Йеджи смотрела на него с лёгкой улыбкой, в её движениях чувствовалась привычка, доверие и тёплая привязанность.              И вдруг мягкие руки обвили её за талию. Тёплое дыхание коснулось кожи у основания шеи, а потом лёгкий, почти щекочущий поцелуй. Девушка вздрогнула и слегка обернулась через плечо, чтобы встретиться с тёплым взглядом своей девушки.              — Ты опять вся в голове, котёнок, — прошептала та, прижимаясь щекой к её шее. — Я чувствую это даже с другого конца ранчо.              Йеджи на секунду закрыла глаза от нежности момента. Сердце забилось чуть быстрее.              — Я просто думаю, — тихо ответила она, но не вырвалась из объятий. — Много всего.              — Я знаю. Ты всегда думаешь слишком много, — с мягкой усмешкой Рюджин отстранилась, оставив пальцы на её талии. — Поэтому и пришла сказать, пока не убежала: мне нужно уехать. На сутки. Появлюсь только завтра вечером.              — Уехать? Куда?              — Старик Лим, помнишь, тот упрямый фермер с южного склона? — сказала женщина, почесав затылок. — У него там с кобылой беда, я обещала заехать. А ещё кое-какие дела в городе: нужно забрать седло из мастерской, починить прицеп, медикаменты и всякая мелочь. Возвращусь поздно, но вернусь.              Наездница нахмурилась, внутри неё поднялась легкая паника. Завтра день рождения Рюджин. День, к которому она готовилась столько времени. Но та просто… уедет?              — Но… — начала она и осеклась, не зная, как сформулировать. — Ты будешь в дороге весь день…              Рюджин внимательно посмотрела ей в глаза, потом чуть склонила голову.              — Я не люблю этот день, Йеджи. Мне он никогда не приносил ничего хорошего. Просто ещё один повод слушать "поздравляю" от тех, кому всё равно.              Она пыталась сказать это с иронией, но Йеджи видела в её взгляде грусть, затаившуюся глубоко. И это только усилило её решимость. Ведь она не "все". Она не просто кто-то рядом.              — Тогда я буду ждать тебя. Вечером. Ужинать будем вместе, как всегда.              Рюджин чуть улыбнулась, нежно тронула её щеку пальцами, оставив лёгкий поцелуй в уголке губ.              — Только не скучай сильно, пока меня нет, — пробормотала она, и, развернувшись, направилась обратно к дому, где уже ждала дорожная сумка и ключи от машины.       Пыльный пикап стоял у края гравийной дороги, двигатель лениво урчал, а из-под колёс уже поднималась сухая пыль. Йеджи стояла рядом, скрестив руки, стараясь не показать, как ей тяжело отпускать её. Солнце едва поднялось над горизонтом, окрасив небо золотисто-розовым светом, и в этом утре было что-то почти слишком тихое. Слишком прощальное.              Рюджин, одетая в джинсы, потертый жилет и клетчатую рубашку с закатанными рукавами, застёгивала ремень через плечо, но вдруг остановилась, посмотрела на Хван и шагнула к ней. Их взгляды встретились. Ковбой протянула руку, скользнула пальцами по чужой щеке, словно запоминая очертания её лица, и мягко притянула к себе.              — Знаешь, — прошептала она, улыбаясь уголками губ, — я всё чаще думаю, что ты самое правильное, что случилось со мной за долгое время.              И прежде, чем она успела что-то ответить, Рюджин накрыла её губы поцелуем медленным, тёплым, в котором не было спешки, только ощущение времени, остановившегося на одном дыхании. Она целовала её так, будто хотела запомнить вкус, прикосновение, даже тень дрожи от их прикосновения. Рука скользнула за шею Йеджи, другая прижала к талии, и тело Хван мягко расслабилось в этих объятиях. Затем, не отпуская, женщина наклонилась чуть ниже, к шее, и её губы оставили нежный поцелуй чуть выше ключицы.              — Береги себя, моя котёнок, — пробормотала она, отстраняясь. — И не сожги кухню, ладно?              Йеджи кивнула, кусая губу, чтобы не сказать что-то слишком эмоциональное. Она просто помахала ей рукой, пока пикап исчезал в дорожной пыли, а затем резко повернулась и пошла в дом, уже лихорадочно обдумывая план на день.              В кухне пахло мукой и маслом. Йеджи сидела за столом в пижаме и толстовке Рюджин, волосы собраны небрежно в пучок, а в планшете открыто сразу несколько вкладок: «Шоколадный торт с орехами», «Домашняя глазурь», «Как не испортить бисквит». Она сражалась с ингредиентами, как на настоящем турнире: аккуратно взвешивала каждый грамм, внимательно смотрела на температуру в духовке, пробовала крем и даже устроила тест-выпечку на случай, если не получится с первого раза. Кухня превратилась в поле битвы. Повсюду была мука, шоколад на кончиках пальцев, одно яйцо не выдержало напряжения и упало мимо чаши, разлетевшись по полу. Йеджи шипела, вытиралась, ругалась на себя, но продолжала.              Она выбрала простой, но насыщенный шоколадный торт с орехами и тонкой прослойкой вишнёвого варенья, любимое сочетание Рюджин, как та как-то обмолвилась за ужином. Глазурь должна была блестеть, как подковы Мрака перед шоу. Сверху маленькая карамельная роза, которую она лепила почти час, сжав зубы и матерясь себе под нос.              Пока торт остывал, Йеджи начала вторую часть подготовки. Она достала из кладовки коробку, в которую заранее спрятала небольшой подарок. Девушка прошлась по комнате, сдвинула кровать, повесила у окна мягкие гирлянды, на столе у изголовья поставила маленькую рамку с фотографией, сделанной после первого выезда с Мраком, где они стояли бок о бок, испачканные, растрёпанные, но невероятно счастливые.              Йеджи посмотрела на часы. Её сердце билось с ускорением, завтра всё должно быть идеально. Она пошла переодеться, надела рубашку, короткие шорты и, прихватив одеяло и фонарь, вышла на задний двор. Там, на тёплой деревянной веранде, она устроилась у костра, положила рядом мягкий плед и вздохнула, глядя в звёздное небо.              Ветер донёс лёгкий запах выезженной кожи от конюшен, стрекот кузнечиков, шум деревьев всё дышало в унисон с ней. Осталось только дождаться вечера следующего дня. Йеджи крепче закуталась в одеяло, прижала ладонь к груди, где под тканью ритм её сердца звучал так же настойчиво, как шёпот: "Ты должна успеть. Ты должна сделать этот день для неё особенным."              Шин Рюджин сидела в гостиничном номере с видом на пустую загородную трассу, за которой начинался обширный пастбищный край, выгоревший от солнца и усыпанный редкими деревьями. На столике перед ней стояла остывшая чашка кофе, к которому она даже не притронулась. В комнате было тихо, слишком тихо, не хватало привычного ржания лошадей за окном, скрипа деревянных половиц на ранчо, а главное голосов. Особенно одного. Её.              Она откинулась на спинку кресла, потянулась, затем накрыла лицо руками, размяв виски. День только начинался, а она уже чувствовала, как тоска медленно, но настойчиво закрадывается под кожу. Командировка была срочной — поставки сена и лечебных добавок для лошадей требовали контроля лично, и она не могла отправить кого-то другого. Но мысли упрямо возвращались к Хван.              Она знала, что оставлять Йеджи на сутки не катастрофа, но почему-то сегодня казалось особенно пусто без неё. Последние недели Рюджин так привыкла к её утренним потягиваниям в кровати, к тихим шагам босиком по полу, к запаху её шампуня в ванной. Её отсутствие звенело в воздухе, как натянутый канат.              После деловых встреч, она зашла на рынок, где продавали мёд в глиняных банках, пряные травы и свежий яблочный сок. Взяв несколько баночек варенья и кусок сыра, она долго выбирала то, что могла бы привезти домой. Но это казалось неважным, когда не было той, кто обычно прижимается к ней в ночи и ворчит, если она долго сидит у окна.              Вечером она вышла прогуляться по пыльной тропке возле гостиницы, шляпа низко опущена на лоб, руки в карманах, шаг размеренный. Проезжая машина оставила после себя запах бензина и горячей земли. Ветер трепал кончики волос, и на миг ей послышался смех Йеджи. Сердце сжалось. Рюджин остановилась и посмотрела на небо, где уже загорелись звезды.              Она вспомнила, как девушка впервые призналась, что боится не провала, а быть не той, кем от неё ждут. Как она смотрела на неё, дрожа. И вспомнила, как они сидели у костра в ту ночь, делились прошлыми ранами, словно перекидывались осколками, чтобы собрать что-то целое заново.              Рюджин достала телефон, открыла галерею и посмотрела на одну из любимых фотографий — Йеджи в пижаме, сидит на полу с чашкой чая и сонным котом на коленях. Волосы растрёпаны, глаза прищурены, но лицо светится тихим счастьем. Женщина провела пальцем по экрану и тихо усмехнулась:              — Только попробуй не встретить меня у ворот, — пробормотала она, — я всё равно тебя найду.              Она вернулась в номер и наконец-то легла в постель, обняв подушку так, словно это были чьи-то хрупкие плечи. Завтра будет день, когда всё изменится — день её рождения. Но впервые за долгое время она ждала его не с усталостью, не с равнодушием, а с нетерпением. Потому что знала: где-то там, дома, её ждёт та, кто сделает этот день не просто особенным, а настоящим.              Утро на ранчо началось до рассвета небо ещё только-только серело, когда Хван заставила себя приоткрыть глаза. Её ладонь нащупала холодную простыню рядом пустую, тихую, оставленную на сутки, но всё равно отчаянно нужную. Она тихо вздохнула, откинула одеяло и села на край кровати. Комната, хоть и уютная, казалась слишком большой без того, кто обычно ворчал по утрам, прижимаясь к её боку и пряча лицо в шею, говоря, что вставать слишком рано преступление.              Йеджи с трудом поднялась, натянула худи и вышла босиком на веранду. Утренний воздух был прохладным, ещё сыроватым, но уже пахнул сеном, пылью и теплом запахами, к которым она, сама того не замечая, давно привыкла. Она потянулась, как кошка, зевая, и взглянула на пастбище, серые силуэты лошадей в утреннем мареве.              Работа в конюшне началась сразу. Йеджи набрала воду в ведра, проверила стойла, расчесала гриву, убрала в загоне и даже пыталась не думать, как тяжело без привычного командного голоса ее любимой, без её шуток, без привычной деловитости, что держала всех в тонусе. Каждый гвоздь, каждое сено, каждый поводок всё сегодня лежало на плечах самой Йеджи. И если честно, это был вызов. Она устала уже к восьми утра. Но, глядя на довольного Мрака, который ткнулся в её плечо мягкой мордой, поняла справится. Она не могла позволить себе иначе.              К полудню всё было убрано, подстилки заменены, запас сена разложен, а вода обновлена. Девушка сняла перчатки, вытерла лоб тыльной стороной руки и, наконец, позволила себе сесть на лавку у конюшни. Дыхание было сбивчивым, руки немного дрожали от усталости, но внутри было удивительное спокойствие.              Но время шло. До приезда Рюджин оставалось несколько часов. Хван вернулась в дом, поднялась по скрипучей лестнице в спальню и, стянув грязную одежду, встала под душ. Тёплая вода смыла с неё усталость, но не ожидание. Её сердце начинало биться чуть быстрее при одной только мысли: скоро она вернётся. Волосы были вымыты с любимым лавандовым шампунем Рюджин, пусть и не признавала, но Йеджи точно знала, как ей нравится этот запах. На кожу лёгкий крем с запахом хлопка. Затем бельё, аккуратное платье, которое раньше казалось ей чересчур романтичным, но сегодня подходило идеально. Ведь это был особый день, день рождения той, ради которой она сделала всё.              Девушка спустилась вниз, проверила кухню: торт был в холодильнике, а в ящике стола лежала крохотная коробочка с серебряным кольцом и выгравированным внутри словом — "вместе". Это был её первый настоящий подарок. Но главным, как она знала, будет не он. Она выдохнула и посмотрела на часы. Её сердце трепетало, словно на старте выездки.              Ворота ранчо медленно открылись, и пикап неспешно въехала на гравийную дорожку. За окнами сгущались мягкие вечерние сумерки, тени от деревьев тянулись по земле, а свет в доме будто слегка мерцал ни одного силуэта у крыльца, ни привычного звука шагов. Это было странно.              Женщина нахмурилась. Йеджи обычно всегда выходила навстречу. А сейчас тишина. Может, устала? Или… уже спит? Рюджин выключила двигатель, захлопнула дверь и, не торопясь, поднялась по деревянным ступеням веранды. Дверь оказалась не заперта. Она толкнула её, вошла в дом, только собираясь тихо снять сапоги и не разбудить любимую, как вдруг в спину ворвался шорох и в следующий миг чьи-то тёплые руки закрыли ей глаза.              — Эй! — она едва не выругалась, инстинктивно потянувшись отмахнуться, но голос сразу остудил её рефлекс.              — Ш-ш-ш... не сопротивляйся, ковбой. Сегодня ты не командир, — прошептала Йеджи, чуть хрипловато, слишком близко к уху, так что дыхание обожгло кожу. — Именинница, между прочим.              — Йеджи… — женщина почувствовала, как ладони возятся, завязывая ей на глаза что-то мягкое, вроде шелкового шарфа. Она не могла видеть, но слышала её собственное дыхание стало чуть чаще, а в груди начало покалывать не от тревоги, а от предвкушения.              — Тише, — снова шепнула Хван, теперь уже проводя пальцами вдоль её рук, — просто доверься.              Рюджин позволила себя повести шаг, ещё шаг. Пол скрипел, где-то на фоне послышалось тихое покашливание свечи. Воздух наполнился ароматом ягод и ванили, и когда повязку сняли, она замерла. Вся гостиная была украшена гирляндами, свечами, на столе стоял торт аккуратный, двуслойный, с шоколадной стружкой и надписью "Для той, кого я люблю". И рядом, на краю стола, лежала маленькая коробочка, завязанная лентой.              Но это была не главная сцена.              Хван Йеджи стояла в центре комнаты — в платье, которое она бы никогда не надела при других обстоятельствах: глубокий вырез, открытые плечи, тонкая ткань, мягко облегающая её тело. Свет от свечей рисовал на ней золото и тени. Она выглядела хрупко, но в этом был её вызов, быть настоящей, открытой, уязвимой перед той, кого она любит.              — С днём рождения, — тихо сказала Йеджи. — Я не умею красиво говорить… ты знаешь. Но я старалась. Всё это для тебя.              Рюджин всё ещё не верила. Она смотрела, как ее любимая делает шаг вперёд, берет её за руку.              — Ты научила меня быть сильной, когда я боялась. Ты стала моим домом, когда я его потеряла. Ты… — голос слегка дрогнул, — ты не просто изменила мою жизнь, ты вернула мне саму себя. Спасибо, что позволила любить тебя. И спасибо, что осталась.              Пока она говорила, её пальцы сжимали ладонь, а в голосе дрожала правда. Рюджин почувствовала, как в горле ком. Она попыталась улыбнуться, но глаза уже начали блестеть от слёз.              — Прости… я просто… — Рюджин шепнула, утирая слёзы тыльной стороной руки. — Ты же знаешь, я не реву…              — Ты ревёшь. И это мило, — Йеджи усмехнулась, сделала шаг ближе.              Но в следующую секунду что-то сменилось. Рюджин, всматриваясь в лицо любимой, заметила, как ткань платья мягко спадает по её фигуре, как кожей играет свет, как у Йеджи немного приоткрыт рот, как грудь вздымается от волнения. Всё это было одновременно таким нежным и таким… откровенным. И внизу живота стало тянуть, приятно и жгуче. Она почувствовала, как жар постепенно стекает по телу, и ни свечи, ни атмосфера, ни даже усталость не могли сдержать этот внутренний порыв.              — Котенек… ты даже не представляешь, как ты выглядишь прямо сейчас, — прошептала Рюджин, обводя взглядом её лицо, плечи, ключицы.              — Я это и задумывала, — хмыкнула та, подойдя ближе и медленно, обняла её за талию. — Ты ведь заслуживаешь всё. И… больше.              Рюджин обвила её в ответ, прижимая к себе крепко, так, будто за эти сутки успела изголодаться по одному только прикосновению. Их губы встретились сначала нежно, потом глубже, будто обе хотели убедиться, что этот момент реальный, что это не иллюзия.              Поцелуй становился всё жаднее. Йеджи прижималась ближе, будто пыталась раствориться в объятиях, отдать всё, каждое дыхание, каждую дрожь пальцев, каждое желание. Рюджин ответила с тем же огнём. Её ладони легли на спину любимой, скользнули вверх, ощущая под тонкой тканью дрожащие мышцы.              — Ты так долго была у меня в голове, Йеджи… — прошептала Рюджин, целуя уголок её рта, затем линию челюсти. — Я думала, что схожу с ума без твоего смеха, твоих рук. Даже без твоих дурацких записок на холодильнике.              Йеджи рассмеялась, но голос дрогнул.              — Тогда возьми всё. Сегодня только твоё.              Она повела женщину к спальне, не отрывая взгляда. Комната уже была окутана мягким светом гирлянд, на полу раскинутое одеяло. Рюджин не дожидалась, пока её разденут. Сама потянулась к пуговицам рубашки, бросила жилет на пол. Йеджи наблюдала за каждым движением, затаив дыхание, а потом медленно подошла ближе, коснулась губами ключицы, провела ладонью по боку.              — Позволь мне быть с тобой. Не только в словах. Сегодня до самого конца, — прошептала она.              Их тела нашли друг друга в темноте, как будто знали каждую линию, каждый изгиб. Ткань платья скользнула по бёдрам, оставшись на полу, и Рюджин задержала дыхание перед ней стояла не просто девушка в красивом наряде. Перед ней стояла её мир. Открытая, дрожащая, но решительная. Такая, какую она полюбила.              Поцелуи стали горячими, бесстыдно жадными. Женщина провела ладонью по чувствительному бедру, затем выше, вдоль талии, пальцы будто запоминали кожу. Йеджи выгнулась в её объятиях, приоткрыла губы, и в комнате раздался её тихий, глубокий вздох. Они упали на кровать, путаясь в простынях и дыхании. Хван оказалась сверху, опираясь на руки. Медленно она склонилась к шее, целовала мягко, но с нарастающей страстью, спускаясь ниже, по груди и останавливаясь на твердых сосках по очереди покусывая их, после спускаясь ниже к животу.              Рюджин застонала, приглушённо, прокусив губу.              — Господи, Хван Йеджи… — хрипло выдохнула она, — ты сведёшь меня с ума…              — Это план, — ответила та, а потом прижалась губами к чувствительной точке, заставляя женщину выгнуться навстречу.              И прежде, чем Рюджин успела ответить, Хван резко, но не грубо сжала её бёдра ладонями и развела ноги шире. Шин ахнула. Её глаза вспыхнули, дыхание сбилось, и она приподнялась на локтях, встретив взгляд любимых глаз.              — Хван Йеджи, — голос её сорвался, хриплый, — ты охренела?              — Немного, — усмехнулась та, обводя пальцем внутреннюю сторону бедра. — Но тебе это нравится.              Йеджи склонилась ближе, её волосы щекотали кожу живота, когда она опустилась ниже, целуя её медленно и оставляя яркие следы на светлой коже. Руки сжимали бёдра, не позволяя двигаться, не позволяя убежать от желания.              — Не вздумай отворачиваться, — прошептала она прямо в пахнущую потом и солнцем кожу. — Смотри мне в глаза. Хочу видеть, как ты теряешь контроль.              Рюджин не смогла сдержать стон. Она запрокинула голову назад, но тут же подчинилась, подняла взгляд и встретилась с глазами Йеджи, в которых горел тот самый огонь, от которого даже самые дикие лошади склоняли голову.              Йеджи раздвинула её шире, не спеша, почти с заботой, но в этом было что-то откровенно вызывающее. Как будто она заявляла права. Как будто весь этот вечер, вся эта любовь, все эти недели привязанности вели к тому, чтобы она могла сказать: «Ты моя. Целиком.»              Девушка стояла на коленях между разведённых ног. Свет от свечей отбрасывал на её лицо золотистые отблески, а глаза горячие, решительные не отрывались от тела той, кого она теперь трепетно, но без страха обнажала до самого нутра.              Она провела ладонью вдоль внутренней стороны, едва касаясь, с ленцой, нарочно медленно, будто это было шелковое полотно, а не кожа, покрытая мурашками. Большой палец круговым движением коснулся чуть выше колена, а затем скользнул выше, туда, где кожа становилась особенно чувствительной. Йеджи прикусила губу и хрипло усмехнулась:              — Вот и всё. Такая сильная, такая грозная. А теперь… такая послушная.              Она наклонилась, прижалась губами к внутренней стороне бедра не к цели, нет, чуть в стороне, вызывающе далеко. Поцеловала раз. Затем второй, чуть выше. А потом провела кончиком языка вверх, медленно, будто вычерчивала на коже своё имя. Рюджин выдохнула сквозь сжатые зубы, руки сжались в простынях, тело подрагивало.              — Йеджи… — прошептала она, в голосе смесь просьбы и угрозы.              — Не торопи меня, именинница, — мурлыкнула Хван, проводя ногтями вдоль бёдер. — Хочу, чтобы ты запомнила каждую секунду. Чтобы потом вспоминала и дрожала, как сейчас.              Она опустилась ниже, язык прошёлся прямо по складкам, медленно, томительно, заставив Рюджин всхлипнуть и выгнуться. Но Йеджи тут же отстранилась на долю секунды, достаточно, чтобы дразнить, не дать насытиться.              — Вот так? — спросила она, касаясь пальцем, но не проникая. — Или ты хочешь… сильнее?              Рюджин застонала, едва слышно, но этого было достаточно.              — М-м, я знала, — шептала Йеджи, чуть надавливая, снова убирая руку, — что под этим бронежилетом из сарказма ты совсем другая. Тёплая. Голодная. Только для меня.              Она обвела языком её набухший бугорок кругами, медленно, мучительно точно. И когда Рюджин уже почти теряла контроль, Йеджи замерла и, не отрывая взгляда, прошептала:              — Скажи мне, чего ты хочешь.              — Тебя… — сорвался голос. — Всю тебя.              Улыбка Йеджи стала мягче, но глаза сверкнули:              — Тогда держись.              В следующую секунду она припала к ложу полностью губами, уверенно, плотно, язык проникал внутрь чувствуя пульсирующие стенки с жадностью, с голодом, будто пыталась выучить вкус Рюджин заново. Она действовала ритмично, глубоко, не давая ни паузы, ни спасения. Женщина извивалась, пальцы нашли тёмные волосы Йеджи, сжались в них, будто держались за последнюю точку опоры в этом потопе.              А Йеджи не останавливалась. Напротив усиливала, чувствуя каждую реакцию, подстраиваясь. В какой-то момент она подняла глаза, встретилась с Рюджин взглядом потемневшим, слезящимся от накала и прошептала:              — Разреши мне довести тебя до конца. Медленно. Громко. Чтобы стены этого дома помнили.              И довела. Упрямо. С жаром. До дрожи. До вскрика. До полного, тотального забвения, в котором осталась только одна истина: в эту ночь, в этот день рождения, Рюджин принадлежала ей. И только ей.              Тело дрожало, дыхание срывалось, губы были приоткрыты в беззвучном выдохе. Она лежала, раскинув руки, будто после урагана, кожа блестела от пота, грудь вздымалась с каждым глубоким вдохом. Волосы растрепались, щёки налились румянцем. Йеджи легла рядом, прижавшись щекой к её плечу, провела пальцем по линии ключицы, лениво, почти сонно, но с той же проказливой наглостью, что звучала в её голосе:              — Ну что, именинница. Это была лучшая часть подарка. Остались бонусы.              Рюджин слабо хмыкнула, едва повернув голову:              — Если ты считаешь, что после такого я смогу вообще пошевелиться, то ты переоценила мой жизненный ресурс.              — О, ты ещё как пошевелишься, — с усмешкой ответила Йеджи, наклоняясь и укусив её за плечо. — Потому что я задушу тебя, если ты не встанешь и не попробуешь тот чёртов торт. Я ради него чуть кухню не взорвала.              Рюджин засмеялась. Сначала хрипло, сорвано потом громче, чище, искренне. Смех накатывал волнами, будто волна облегчения и любви одновременно обрушилась на неё. Она прижалась лбом к щеке Йеджи и пробормотала сквозь смех:              — Ты сумасшедшая. Чёртова ведьма. Кто вообще готовит торт в платье и устраивает допрос с пристрастием в спальне?              — Та, кто тебя любит, — пожала плечами Йеджи и встала с кровати, потянув её за руку. — Вперёд. Даже если мне придётся нести тебя. А я, если что, умею.              Рюджин застонала, но сдалась. Потянулась, натянула рубашку с пола, криво застёгивая пуговицы, босиком прошла вслед на веранду. Там уже стоял низкий деревянный столик, покрытый клетчатой скатертью. На нём аккуратный торт с шоколадной глазурью и ягодами с одной единственной розочкой, пара свечей, и в металлическом ведёрке бутылка охлаждённого шампанского.              — Чёрт возьми… — прошептала Рюджин, остановившись. — Это… красиво.              — Это с любовью, — поправила её Йеджи, подливая в бокалы и протягивая один. — За тебя, Шин Рюджин. За женщину, которая стала домом для меня, даже не заметив этого. За ту, которая не умеет праздновать свой день рождения, но теперь будет.              Они чокнулись. Рюджин сделала глоток, потом второй, и, наконец, позволила себе сесть, наблюдая, как Йеджи нарезает торт. Та, как всегда, сосредоточена, с прищуром, будто режет не десерт, а готовится к операции.              — Аккуратно. Это произведение искусства, — пробормотала она и положила кусочек на тарелку Рюджин. — Ешь. Иначе я отниму поцелуи.              — Это шантаж, — усмехнулась та, но уже отправляла вилку в рот. — Боже… он правда вкусный. Ты серьёзно его сама сделала?              — Два раза. Первый сгорел. Второй… вот он. На нервах и в муке по локоть.              Рюджин смотрела на неё на растрёпанные волосы, на то, как чуть дрожат руки, на эти сияющие глаза. И внутри что-то сжалось. Но по-хорошему. Наконец по-хорошему.              И вот тогда Йеджи глубоко вдохнула, потянулась к коробочке, что всё это время лежала в стороне, открыла её и достала тонкое серебряное кольцо. Простое, изящное, но с гравировкой внутри. Рюджин не сразу поняла, что происходит. Только когда девушка взяла её за руку и, слегка сжав пальцы, мягко сказала:              — Я знаю, ты боишься громких слов. Я тоже. Но это… не о свадьбе. Не о вечности. Это о выборе. Моём. Я с тобой. По-настоящему. Пока ты будешь пить по утрам кофе и бороться с лошадьми. Пока ты будешь просыпаться и говорить, что ненавидишь день рождения.              Она медленно надела кольцо на безымянный палец. Оно село идеально.              — Это кольцо не обещает навсегда. Но обещает быть рядом. Всегда, пока мы обе этого хотим.              Рюджин смотрела на него на свет, отражённый в металле, на гравировку: «вместе». Губы дрогнули. Глаза защипало снова.              — Ты… — голос её сорвался. — Хван Йеджи. Какого чёрта ты всегда знаешь, что мне нужно?              — Потому что я твоя. А ты моя.              Они снова рассмеялись. Громко, захлёбываясь, сидя в одних рубашках и обнимках, со взъерошенными волосами, тортом и кольцом, с шампанским и светом свечей. Весь вечер пах лавандой, шоколадом и свежим ветром с пастбища.              Это был идеальный день рождения. Не потому, что был праздник.              А потому, что в этот вечер Рюджин впервые не боялась будущего. Потому что оно начиналось с Йеджи. И с кольца на её пальце. С надписью, которую она прочла про себя и повторила вслух, едва слышно:              — Вместе.