Выбор, сожаления

       Если закрыть глаза, можно было представить, что это не ветер, а его пальцы перебирают волосы. Да, он никогда так не делал наяву, лишь во снах. Но воображение имело силу... Пусть, в конечном счёте, и не имело смысла.       Каждый приход на холм оборачивался разочарованием. Скромная могилка у величественного дерева была холодна и молчалива. Она говорила с тем, кто покоился здесь, но он не говорил с ней. И не заговорит.       Пальцы бессознательно теребили красный шарф. Когда-то живые, тёплые, окровавленные руки надели его ей на шею, дав ощущение тепла, защищённости, нужности. Как можно было бы забыть об этом?..       Она не могла смириться. Не могла. Иногда бессилие доводило до слёз, а иногда злило чуть ли не до бешенства. И тогда пальцы не ласково разглаживали, а дёргали, трепали этот шарф, будто он был во всём виноват.       

***

      Это казалось чем-то странным, но им было друг с другом спокойно и уютно.       Казалось бы, что у них может быть общего?       Наверное, что-то всё-таки может.       Они ведь обе лишились тех, кого любили.       Если для Микасы это был Эрен, то Хистория питала тайную, позорную любовь к другой девушке. Любовь, которая успела зайти чуть дальше, чем было положено всяческими приличиями... но это должно было остаться секретом.       Для всех, кроме Микасы.       Потому что Микаса её не осудит. Микаса поймёт. Микаса, как ни удивительно, сожмёт в крепких, надёжных, ласковых объятиях.       Она такая высокая, поэтому во время объятий лицо Хистории волей или неволей вжимается в её грудь.       Она такая маленькая, и чувствует себя в объятиях этой титанши, как под надёжной защитой.       Микаса гладит пшеничные волосы, второй рукой прижимая к себе невысокую девушку, казавшуюся столь маленькой и беззащитной. Хистория льнёт к ней отчаянно и доверчиво, как бездомный котёнок, на которого в равнодушной толпе проходящих мимо людей кто-то вдруг обратил внимание и взял на руки.       Эти уединённые минуты несли для них обеих невиданную ценность, которую они с каждой встречей осознавали всё больше и больше. Сначала были лишь робкие обмены взглядами, когда девушки даже не понимали собственных чувств, пребывая в замешательстве и лёгком смятении. Изредка старые друзья, бывшие сослуживцы из 104-го, собирались вместе, чтобы вспомнить былые деньки и помянуть тех, кого уже не было. А ещё узнать, кто и как распорядился своей жизнью в неспокойном милитаризованном обществе Парадиза. Жан кидал украдкой тоскливые взгляды на Микасу, а Райнер — на Хисторию, но они не могли дать девушкам того, что им было нужно. Микаса видела, как вымучена улыбка Хистории, когда она находится рядом со своим законным супругом, когда тот приобнимает её за плечи и с радостным выражением лица нахваливает жену-королеву, не нарадуясь своему счастью. Бедный дурачок, верящий, что его выбрали из искренней симпатии и любви, отдающий всего себя заботе о супруге и их совместном ребёнке. Ослеплённый своей собственной любовью, граничащей с обожанием. Настолько ослеплённый, что за все проведённые с нею годы так и не заметил очевидного.       Двум потерянным девушкам было хорошо уединиться, сбежать на мгновения от своей рутинной жизни, в которой одну ждали одиночество и тоска, другую — внутреннее одиночество рядом с нелюбимым человеком и тоска, скрашиваемая лишь весёлой и драгоценной дочерью. Которой было мало, но... она тоже наполняла сердце теплом.       А вот тайные встречи наполняли сердце особым трепетом, хоть как-то раскрепощали. Хистория, однажды под влиянием совсем другой своей любимой подруги решившая жить ради себя, всё отчётливее и горше понимала, что не достигла этой цели. Завет Имир пропал впустую. Хистория не жила той жизнью, какой хотела бы. Она не правила своей жизнью. Государством, если уж на то пошло, тоже правила совсем не она. Так, говорящая голова, нужная для того, чтобы одобрить какие-то решения истинного правительства с ясным пониманием того, каковы будут последствия своеволия, и выступить перед народом, успокаивая и вдохновляя людей своими, местами, искренними наивными речами, не имевшими ничего общего с действительностью, но находившими отклик в её собственном сердце.       А этот маленький и прекрасный в своей дерзости бунт воодушевлял, придавал жизни красок. На какое-то время она становилась именно той, кем могла бы гордиться Имир: свободным человеком, делающим то, что хочет. Она хотела быть с Микасой, и в редкие деньки могла себе это позволить. Она делала это за спиной у мужа, правительства и государства. Она могла представить, как восстаёт, на какое-то краткое, но столь ценное время упиться иллюзией бунтарства и свободы.       И этот бунт заходил дальше, когда Хистория взялась обучать подругу тем постыдным вещам, от которых у такой строгой, уверенной, сильной Микасы стыдливо рдели щёки. Как будоражила эта картина, потрясающая основы основ: не жёсткая и хладнокровная воительница учила хрупкую, невинную с виду девочку премудростям плотских страстей, а совершенно наоборот, хрупкая девочка выступала опытным наставником для совершенно неумелой и теряющейся в таких вещах боевой девки. Это Хистория навязала поцелуй, а затем углубила его, научила пускать в ход язык. Это Хистория помогала подруге исследовать женское тело со всеми его слабыми точками, правильное обращение с которыми помогало стать ещё чуточку дальше от повседневных забот и скорби, ещё ближе — к бунтарству и чувству свободы. Хистория помнила свой юный трепет, когда в кадетском корпусе тому же самому её учила Имир. Под носом у соседок-кадеток и командования свершалось таинство познания одного расцветающего женского тела обладательницей другого. И наоборот. А теперь то же самое — с Микасой. Когда обе они уж взрослые, состоявшиеся молодые женщины, но одна из них в таких вопросах — всё как тот же отчаянно краснеющий подросток, не знающий, куда деваться от стыда перед такими фривольностями.       Но это поначалу. С особым удовольствием Хистория планомерно раскрепощает свою подругу, свою воительницу. Наблюдает, как страсть и наслаждение искажают черты её строгого лица, и сама оттого наполняется потрясающим возбуждением, возводящим в конечной своей точке на пик блаженства. Когда-то давно нечто подобное у неё было с Имир. Но никогда — с нынешним законным мужем.       

***

      Им так редко доводится видеться, мучительно и томительно ожидание новой встречи в серых буднях.       Муж снова и снова касается Хистории. Он уверен в том, что его любовь взаимна. Он считает себя самым счастливым человеком на свете. Он настолько чист и незамутнён в этой вере, что сердце наполняется невольной жалостью. Нечестно так с ним поступать... Но... но...       Это просто выше сил.       

***

      — Мы можем уйти. Вместе.       Хистория обращает на возлюбленную потрясённый взгляд.       Микаса по обыкновению спокойна лицом (лишь в моменты наслаждения оно искажается сладкой истомой), но пальцы нервно теребят травинку. Такой поразительный контраст между лицом и пальцами: они мнут несчастную травинку, выкручивают, наматывают на палец, рвут надвое и натрое... А лицо — будто застывшая маска, и взгляд тусклый. Совсем как в бою.       — К-куда уйти? — голос Хистории удивлённый и напряжённый.       — Просто уйти. Чтобы жить вдвоём. Так, как мы хотим.       — Но как же... страна...       — Хистория... — вздохнула Микаса, и в её голосе прорезалось затаённое страдание. Горечь чужого страдания королева даже каким-то образом почувствовала во рту. — Будь честна с собой. Ты ничем не управляешь. Не будет большой разницы, занимаешь ты трон или нет. Для страны — не будет, а для тебя — да. Ты сможешь быть счастливой. Со мной.       «Будь честна с собой». Эти слова отдавались в голове гулким эхом слов, сказанных совсем другим человеком давным-давно.       А она ведь и правда не смогла научиться быть честной. Не справилась ни с одним из заветов Имир...       Так стыдно вдруг стало перед давно мёртвой подругой. И мерзко от самой себя. Она же должна была научиться быть сильной. Честной. Самостоятельной. Эгоистичной, в конце концов. Почему же она продолжает ставить чужие интересы и благо превыше собственного счастья? По своему волевому решению, или по трусости?       Эти мысли угнетают. А рядом спокойная лицом Микаса остервенело рвёт в клочья вторую травинку.       — Нет, я не могу! — Хистория замотала головой отчаянно, будто могла так обрести уверенность и убедить себя в собственной правоте. — Если не страна... то семья! Муж... дочь...       — Ты не любишь своего мужа.       Микаса до безжалостности прямолинейна, как и всегда. Возможно, говорить в лицо жестокую правду научилась у Эрена, в своё время неоднократно ранившего правдой её саму. Или же они всегда были в этом похожи.       — Я... — королева стушевалась. Ведь правда: она никогда не любила этого фермера. Он был неплохим, заботливым человеком, искренне сожалеющим о том, как вёл себя в детстве, и прилагающим все возможные усилия, чтобы загладить вину. Он был симпатичен Хистории, как человек. Они могли бы быть неплохими друзьями.       Но он точно не был тем, с кем она хотела делить постель и иметь общего ребёнка.       Но...       — Нет... нет! — Хистория аж подскочила, сжимая кулачки и с вызовом глядя на Микасу. — Нельзя так поступать! Ты хочешь, чтобы я просто их бросила?! Свою дочь? Или предлагаешь сбежать с ней, оставив его одного с разбитым сердцем? Так нельзя поступать, Мика! Неужели ты сама не понимаешь?!       Даже стоя во весь рост, она чувствует себя маленькой перед лицом сидящей Микасы, награждающей её меланхоличным взглядом.       — Ладно, — спокойно, бесцветно отвечает она. Её голос слегка-слегка надтреснут. Настолько слегка, что, может, даже показалось. И эти нотки горечи, боли, обречённости... тоже вполне могли показаться.       

***

      Смотреть на это с каждым разом всё больнее.       Счастливые улыбки фермера, не оставившего своё ремесло, даже будучи мужем королевы.       Его прикосновения к плечам, талии законной супруги.       Его тошнотворно восхищённые и любящие взгляды.       Смех подрастающей дочери, с которой они оба играют.       Объединяющее их счастье.       Микаса видит любовь Хистории, обращённую не к супругу, но к дочери. Связующему звену между ней и мужем.       Если бы Эрен был жив, у них сейчас тоже мог бы быть ребёнок. Даже не один. Тогда Эрен остепенился бы и перестал искать поводы нырнуть в какую-нибудь гущу событий.       Наверное.       Становилось всё труднее закрывать глаза на это: Микаса была не единственным источником счастья в жизни королевы. У Хистории была её дочь, плоть от плоти, рождённая в муках, выстраданная и бесконечно любимая.       Те мгновения радости, что делили друг с другом подруги, вдруг начали казаться чем-то ненастоящим.       А могли бы стать настоящим, если бы только ничего не мешалось...       Смотреть на фермера и их с королевой общую дочь было всё тяжелее.       

***

      Взгляд такой потрясённый. Такой... искренний. У всех умирающих людей, осознающих подступающую смерть, такой.       Микаса смотрит в его глаза. Внимательно.       Они вскоре закатываются, из них пропадает осмысленность вместе с жизнью.       Плавным движением девушка вынимает из его плоти клинок. Тот самый клинок, замаранный в крови и навсегда исчезнувших монстров, некогда бывших людьми, и людей, не ставших монстрами. По крайней мере, внешне.       Тех монстров и людей объединяло то, что они пытались, и пытались очень активно, причинить вред и ей, и тем, кто ей дорог. Очень страшный вред.       Можно ли считать, что этот человек причинял вред ей и тем, кто ей дорог? Ну, в определённом смысле...       В определённом смысле, и правда можно было.       Тело неуклюже повалилось на земляной пол сарая, напоследок глухо стукнув и пятная его кровью.       Ещё один... ещё. Можно ли это оправдать?       Микаса затруднялась ответить.       Но, может, это был её выбор без сожалений?       Выражение глупое, правда. Сожаления всё равно останутся, сколько их ни запирай.       Но всё же, выбор может оказаться верным... Для неё и её счастья.       От которого её отделяет не один человек... Есть ещё. Ещё более важный.       

***

      — Ч-чт-то ты н-н-надел-л-л...       Хистория едва разговаривает. Её прекрасные ясно-голубые глаза смотрят в лицо дочери, покоящееся на её коленях. Всё платье выпачкано кровью, вытекающей из отрубленной головы.       С ребёнком Микаса была быстра и милосердна. Один короткий взмах, и остро наточенное лезвие всё сделало. Девочка едва успела что-то понять. Её улыбчивое лицо лишь начало приобретать выражение осознания и боли, прежде чем застыло. Могло ли невинное дитя ожидать чего-то подобного от «тёти Микасы».       — Теперь мы можем уйти.       — Ч-что??? — взгляд королевы, наконец, отрывается от мёртвого лица дочери. Она смотрит на тайную возлюбленную с таким ужасом... Этот ужас ранит.       — Всё ради нас, Хис. Теперь мы можем быть счастливы. Пойдём.       Но во взгляде королевы — лишь ужас и шок. Там нет понимания того, что всё это — ради её же блага.       — К-как... как ты... могла... до такого...       Хистория не раз представала испуганной перед Микасой, но никогда источником испуга не была она сама. Даже титаны не удостаивались такого взгляда ясно-голубых глаз.       — Микаса...       Но было в этих глазах и ещё что-то, будто бы желание понять. Где-то там, в глубине, она пыталась всё осмыслить. Лишь страшное потрясение ей мешало.       — З-зачем...       — Идём, Хис.       Микаса делает несколько шагов вперёд, протягивая руку, но Хистория шарахается. Панически перебирая конечностями, она отползает подальше, не переставая прижимать к себе отрубленную голову дочери. Ею всё владеют ужас и непонимание. Лишь несколько минут назад она не могла и помыслить, что подобное может произойти. Может, где-то глубоко внутри она лелеяла надежду проснуться.       А просыпаться было некуда.       — Хис...       — НЕ СМЕЙ КО МНЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ!       В ясно-голубых глазах, помимо ужаса, проступают злость и ненависть. Она, наконец, в достаточно полной мере осознаёт случившееся.       — Ты... ты... АХ ТЫ ТВАРЬ!!!       Хистория бросается на неё с голыми руками. Она беспомощна. Она маленькая неумеха, едва сумевшая за всю жизнь справиться с парой титанов. (Пусть второй и был размером со всех остальных). Сейчас у неё нет оружия. Нет ничего.       Кроме ненависти.       Обращённой на свою возлюбленную...       Как же больно её такой видеть. Такой злобной и яростной. Такой потерянной.       Острое лезвие рассекает грудь охающей от боли девушки с волосами цвета спелой пшеницы, опадающей в руки своей убийцы.       Губы что-то пытаются произнести, но лишь неистово дёргаются, дрожат. Из широких ясных глаз выступают слёзы.       — Прости за это, — спокойно и ласково говорит Микаса, нежно оглаживая светлые волосы. — Я думала, что так будет лучше... Прости. Ты не будешь долго страдать.       Губы маленькой девушки перестают дрожать, а глаза — излучать животный ужас.       Микаса целует её в лоб.       Выбор оказался неверным.       Что странно. Всё ведь было сделано, как нужно...       

***

      Кому понять, как не ему. Уж он убил стольких... Ей с ним никогда не сравниться.       Пальцы теребят шарф. Настолько неистово, что выдёргивают нитки.       Жаль, что так получилось...       И вновь пришлось подарить покой человеку, который ей дорог.       — Что я опять сделала не так...       Уткнувшись лицом в колени, Микаса раскачивается, пока ветер треплет волосы.       Подал бы он знак... Или уже бессмысленно ждать от него каких-либо знаков?..       Глубоко вздохнув, Микаса выпрямляется и утирает скупые слёзы.       Весть о смерти королевы и её семьи разлетелась по всему Парадизу.       Найти виновного не могут.       Знают, что использовался клинок УПМ.       Знают, что время от времени королеву навещали её старые друзья, бывшие разведчики, находившиеся под её протекцией.       Какие у них могли быть мотивы? Или кто-то хотел их подставить? Кому была выгодна смерть королевы?       Пресса терялась в догадках.       Микаса знала, что сможет ровно ответить на вопросы полиции, если придётся.       А ещё подумала о том, что ей стоило бы самой завести семью. Полноценную. С ребёнком или детьми.       Может, так она наконец обретёт то, чего не смогла обрести ни с Эреном, ни с Хисторией.