Вместе лишения свободы

Говорят, холодные руки — горячее сердце. Руки Рина горячие — настолько, что, казалось, оставят ожоги на теле. Этими руками он душил Исаги, продолжая двигать тазом, даже когда Исаги стучал по ним и пытался отнять от горла. Но Рин всегда отпускал его за мгновение до того, как Исаги по-настоящему бы задохнулся. Рин словно достал где-то абонемент на посещение немецкого корпуса. Он просто приходил и брал Исаги, где захочет, как захочет и когда захочет. Без лишних слов, без прелюдии — только быстрая и слегка болезненная растяжка, — оставлял сперму в нём и на нём и уходил. Исаги не мог сопротивляться: тело предавало его, зная, как хорошо будет позже. И не то чтобы он против, просто хотелось узнать, почему Рин выглядит таким потерянным. Почему уворачивается от поцелуев и сам не целует его, как делал это до матча с молодёжной сборной Японии. Но Рин не давал сказать ему ни слова. Поэтому Исаги придумал план. Когда Рин застал его одного в раздевалке после тренировки и уже готов был разорвать его форму, лишь бы быстрее добраться до его задницы, Исаги почти взмолился: — Рин, подожди... Я не могу... Мне нельзя... — Почему? — заглотил наживку Рин. — У меня месячные. Исаги правильно рассчитал, что Рин, в окружении одних парней, уже забыл, что у девушек бывают месячные — и только у них. А может, он один из тех сверхразумов, которые верят, что у парней-пассивов со временем развивается «женская» физиология: грудь становится чувствительной, увеличиваются бёдра, уменьшается член, анус сам раскрывается и производит смазку, становясь похожим на влагалище, и прочие фантастические прелести. В любом случае Рин опешил, и этой секунды Исаги хватило, чтобы перехватить инициативу. Теперь он вжимал Рина в стену пустой раздевалки и мог диктовать свои условия. — В чём дело? Почему ты избегаешь меня? — спросил Исаги. — Ничего я не избегаю, — огрызнулся Рин, злобно глядя Исаги прямо в глаза. — Правда? Тогда ничего, если я сделаю так? Исаги попытался поцеловать Рина, но тот повернул голову в сторону. — Мне противно обмениваться слюнями, — сказал Рин, всё ещё смотря куда-то вбок мимо Исаги. — А пальцами в жопу лезть, значит, не противно? — Это другое. Я делаю это только для себя. Что же, Исаги и не думал, что разговорить Рина будет так просто. Пришло время добавить систему поощрения и наказания. Если ответ покажется ему правильным, правдоподобным, то он наградит Рина чем-нибудь приятным. Если же Рин будет отнекиваться, то колено Исаги больно надавит ему на яйца. Итак, Рин получил своё наказание, он не смог сдержать вздох боли. — Так почему ты избегаешь меня? Лучше говори правду, — предупредил Исаги. Рин снова повернул голову, но на этот раз чтобы не встречаться взглядом с Исаги. — Ты меня не любишь, — признался он. Рину очень хотелось сделать Исаги своим. Ещё во время третьего этапа отбора, когда в игре четыре на четыре Исаги всего на мгновение удалось превзойти его, и Рин после этого забрал его к себе в команду. В их первый раз он оставил намного больше отметок на теле Исаги: не только случайные синяки на бёдрах и шее от того, как крепко он их сжимал, но и вполне специальные засосы на шее, укусы на плечах. Только этого было мало. Они казались подделкой, вынужденной мерой. Их может поставить любой, со временем они пройдут и забудутся, особенно если их не «обновить». Рину хотелось большего. Чтобы без мелких повреждений и обручального кольца — цивилизованной замене физических следов секса — все знали, что Исаги его и только его, — и в первую очередь сам Исаги. Чтобы это понятно было по одному взгляду и языку тела. Чтобы даже в мыслях Исаги был его. Чтобы жить не мог без него. Чтобы даже на расстоянии они всё равно были рядом, вместе. Исаги же этого не хотел. Рин не мог отказаться от Исаги, отпустить его на все четыре стороны — но и быть вместе с ним тоже не мог. Исаги раздражал даже не как заноза в заднице, а как ледокол в Антарктиде. И при этом пребывал в счастливом неведении, что он творил с Рином одним своим существованием. И Рин не собирался ему об этом рассказывать, чтобы тот не получил козырь в свои руки, чтобы не вертел им как захочет. В итоге это и закончилось тем, чем закончилось. Исаги захотелось ударить Рина посильнее за такой откровенный бред. Но вместо этого он, промедлив лишь секунду, лизнул шею Рина, от плеча к уху, придерживаясь выбранной системы. Раньше Рин от этого сходил с ума. Сейчас Рин шумно выдохнул от приятных ощущений в эрогенной зоне. — Почему ты так решил? — спросил Исаги. Возможно, Рин прав, и Исаги действительно его не любит. За семнадцать лет жизни он до этого ни разу не влюблялся и ни с кем не встречался, он не знает, как это ощущается. Ему не с чем сравнить то, что он чувствует к Рину. Исаги очень хотелось быть рядом с ним, до и после матча, на тренировках и выходных. Он бы занимался йогой вместе с Рином. Он бы за неделю выучил английский, если бы Рин был его учителем. Он бы научился готовить все его любимые блюда. Если бы Рин вдруг по-настоящему убил кого-нибудь, Исаги без лишних вопросов помог бы ему избавиться от трупа. Наверное, нет ничего, что Исаги не сделал бы для Рина. Больше ни к кому другому он ничего подобного не испытывает и не испытывал. Ярлык «любовь» кажется ему вполне подходящим. Исаги готов попробовать что-то большее и попытаться построить отношения, если Рин ему позволит. — Потому что я для тебя не особенный, — ответил Рин. Рин считал их связь уникальной. Они поглощали друг друга на поле, становясь сильнее. Исаги единственный, с кем Рин захотел играть в футбол впервые за долгое время, а не просто массовка для количества, чтобы можно было провести матч. Первый после того, как Саэ улетел в Испанию, которому он так и не нашёл замену. Но оказалось, что таких, как он, у Исаги множество: Баро, Чигири, Наги, Бачира, Нико и прочие. Рин это не придумал — Баро сам сказал ему об этом в матче против молодёжки, а остальные позже подтвердили. И что это Исаги, а не он, главный в их паре — но что эта горилла понимает в отношениях. Рин тогда выложился не просто на полную — он превзошёл свои пределы. Он не видел себя со стороны, но то лицо, которое осталось запечатлённым на записи игры: безумное, с высунутым языком и капающей слюной, — ему не понравилось. Выглядело отвратительно, но такова плата за сверхчеловеческие способности в режиме суперконцентрации. И несмотря на все свои усилия он всё равно проиграл. Да, счёт был в пользу «Блю Лока», но он не стал лучшим игроком матча, не превзошёл Саэ, Саэ похвалил Исаги, а не его. Не успел Рин опомниться, как вся его эволюция стала зависеть от Исаги. В то время как для Исаги он лишь одна ступенька на длинной лестнице, незначительное препятствие. Самое обидно, что Рин с самого начала знал, как сильно на Исаги влияет окружение и как он подчиняет всех вокруг себе, но как будто забыл об этом. Какое ему дело до неудачников? А потом вдруг это стало важно, что он готов съесть себя живьём, лишь бы не чувствовать себя так тупо. Он как был, так и остался неженкой, неспособным играть в одиночку. Исаги даже удивлён таким простым и честным ответом. Рин хороший, послушный мальчик, он заслужил награду. На этот раз Исаги слегка прикусил мочку Рина и оттянул её зубами — он знал, что Рину это нравится, даже больше, чем когда ласкают его шею. Ещё один стон сорвался с губ Рина, и Исаги почувствовал нарастающее тепло возле колена. Того самого, что должно было давить на пах Рина в случае неправильного ответа. — Разве я переспал бы с кем-нибудь, кого я не люблю и не считаю особенным? Тем более столько раз? Ты для меня особенный, — заверил Исаги. — Я не отпущу тебя, пока ты мне не поверишь. Конечно, Исаги с детства восхищался профессиональными футболистами, мировыми легендами, которых видел по телевизору. Чуть позже он восхищался своими более талантливыми однокомандниками и соперниками. А в «Блю Локе» таких было очень много, чуть ли не каждый первый. И Рином он тоже восхищался, но к этому восхищению примешивалось что-то ещё. Он много чего чувствовал, когда видел хорошую игру и гениальные голы: азарт, радость, восторг, ликование, белую зависть, — но никогда — сексуальное возбуждение. Это из всех игроков только к Рину. Он чуть не кончил в штаны, когда в начале второго этапа отбора Рин запустил ударом два мяча по разным траекториям, чтобы они столкнулись в центре. Это было невероятно изящно и красиво. Каждый гол Рина вызывает такой потоп чувств, что Исаги сложно стоять на ногах и мыслить здраво. Каждый из них заслуживает увековечивания в искусстве: в картинах, гобеленах, поэмах, песнях, кинематографе, — если бы сам по себе не был искусством. Рин не от мира сего. — А если я поверю, что будет после? — спросил Рин. Похоже, Рин достиг нужной температуры плавления. Инициативу и сотрудничество надо поощрять, и Исаги спустился чуть ниже, обхватив губами через одежду сосок Рина. Не самое чувствительное его место, но тоже хорошо. — Ты будешь счастлив со мной, как я уже счастлив с тобой, — ответил Исаги. — Я люблю тебя, Рин. Позволь этому случится. Если честно, Исаги очень расстроился, что Рин выбрал Францию, а не Германию, но не отменять же свой выбор и не просить Рина передумать. В конце концов, если это пойдёт на пользу его таланту и карьере — пусть. Но, кажется, Рину нужно больше пространства, иначе он становился раздражительным, и Исаги вынужденно отступил. Он был готов дать ему время привыкнуть, подождать, пока Рин сам не приблизится к нему, чтобы ему было комфортно, но этого не произошло. Наоборот становилось всё хуже и хуже. Поэтому Исаги и придумал этот план. Лицо Рина стало заметно краснее, как после тренировки. Кажется, во всём его теле не осталось ни грамма сопротивления. — Тогда трахни меня так сильно, как любишь, — потребовал он. Это единственный язык доказательств, который он сейчас понимал. От такой вседозволенности сносило крышу. Исаги был лишь немного на взводе: всё-таки он прижимал Рина к стене, ласкал его, и Рину это нравилось, — но сейчас он мог позорно кончить на месте от одной лишь этой фразы. Исаги закусил губу, заставляя себя сосредоточиться. Его руки нащупали смазку в кармане шорт Рина и забрали её себе. Их губы наконец соединились, спустя, казалось бы, вечность с того последнего раза перед матчем с молодёжкой. Исаги отпустил Рина, и тот смог дотянутся до его волос, притягивая к себе ближе. На этот раз это Исаги раздевал Рина, хоть тот активно мешал ему, пытаясь раздеть Исаги. Когда они наконец остались полностью голыми, бедро Рина было на поясе Исаги, совсем немного открывая доступ к заднему проходу. Но этого хватило, чтобы Исаги осторожно толкнулся внутрь пока только одним смазанным пальцем. Рин зашипел. — Больно? — обеспокоенно спросил Исаги. — Нет, просто забыл уже эти ощущения, — ответил Рин. Тогда Исаги добавил второй палец, водя ими по кругу и раздвигая в разные стороны. Рин горячо и сбивчиво дышал ему в ухо, мешая сосредоточиться. После третьего пальца Исаги посчитал, что растянул Рина достаточно, смазал член и приставил головку к входу. Немного подразнил ей колечко мышц, прежде чем надавить чуть сильнее, заставив пропустить его внутрь. Исаги входил медленно, давая себе и Рину привыкнуть. — Ты слишком нежный, — упрекнул Рин, когда, будучи уже полностью внутри, Исаги двигался неторопливо. — Потерпи, — сказал Исаги с каким-то обещанием в голосе. И Рин терпел, ждал. Когда Исаги только нащупал правильный угол, каждый раз попадая по простате, он внезапно вышел и развернул Рина лицом к стене. Исаги чуть надавил на спину Рина, заставляя прогнуться, и отвёл его ногу в сторону. Он снова вошёл, уже намного резче. Пару толчков на пробу, и он задал сумасшедший темп. — Как ты и просил, — шепнул Исаги на ухо Рину, сразу же закрывая ему рот рукой. Рин застонал ему в пальцы. Его член тёк, Исаги с силой двигался в нём, и когда он действительно вошёл полностью, словно пытался запихнуть внутрь ещё и яйца, Рина вжало в стену, и член просто взорвался, пачкая всё белым. Исаги поддерживал Рина, пока дотрахивал его, и, сделав скидку на это, позволил себе кончить внутрь. Рин не помнил, как Исаги уложил его на скамейку, как умылся сам и стёр следы спермы со стены. Но Исаги подождал, пока Рин придёт в себя, чтобы тот в ясном сознании видел, как Исаги вычищает сперму из него. Смущающе и возбуждающе одновременно, но на второй раунд Рин пока не способен. Они всё ещё голые лениво целовались, и Рину не хотелось возвращаться во французский корпус. А ведь раньше он сбегал сразу же. Теперь всё будет по-другому.