Синие нитки

Blue Bird — Banana fish. Осень, вне зависимости от месяца, дня, и погоды, всегда была, и всегда будет недоразумением природы. Невнятный, серо-мокро-отвратительный сезон, и толку от него никакого. Влажная грязь, месимая ботинками прохожих, налипающая на подошвы, шнурки, подолы плащей, первые непредсказуемые случаи гололеда, сезонные аварии, осенние депрессии. Нет в этом ничего светлого, и даже пресловутые гербарии рано или поздно окажутся заткнуты в пыльные шкафы, или выброшены, как выбрасывается из головы все, что связано с плохим периодом жизни. У Минхо осень всегда плохой период. Продажи, поднявшиеся летом, вдруг снова катятся куда-то вниз, предсказуемо, но неумолимо, и до зимы подниматься не планируют. В офисе в это время находиться невозможно. Работники, чувствующие в сыром воздухе аромат приближающихся сокращений, скупают красные папки, без устали щелкают степлерами и клавиатурами, изо всех сил создавая иллюзию деятельности. Ему опасаться нечего, но он все равно это ненавидит. А в этом году еще и вынужденный переезд: соседи по старой квартире обнаружили в их смежной стене какую-то токсичную плесень, и теперь по крайней мере семеро жильцов, включая самого Минхо, вынуждены искать себе новое место жительства на время обработки. Переезды осенью тоже занятие не самое веселое. Грузчики мерзнут и хмурятся под скучающим взглядом хозяина коробок, отпихивают ботинками лезущих к входной двери кошек, и бесконечно матерятся, отбивая себе пальцы и локти. Выселение со старой квартиры и въезд в новую отличаются мало, только на второй раз всем приходится ждать: Совершенно не создающий впечатление суеверного человека Минхо вдруг выставляет перед открытой входной дверью переноски, открывает их, и действительно ждёт кошачьей инициативы, ничуть не смущаясь недоуменных и немного раздраженных взглядов рабочих. Это было утром. Сейчас в пустынной квартире стоит эхо тишины, и слышны лишь отзвуки редкого дождя, налетающего на пластиковые окна Кап, кап, кап. Сходя с ума от скуки в пустоте, и желая свежего воздуха, Минхо приоткрыл окно. Сунул нос наружу, вдохнул пропитанный влагой и петрикором ветер… …Прямо напротив мелькнул ярко-оранжевый всполох. Размытый, как неосторожно упавший в лужу кубик старой акварели, и забытый там на весь сезон дождей. Замотанный в рыжий шарф силуэт спешно выбегает из дверей подъезда, и, мелькнув как призрак в обступившей его серости, мчится пёстрым миражом за угол, умудряясь курить на ходу. Высокий, с поджатыми в попытке укрыться от ветра плечами, пробежав десяток шагов, он растворился в иссине-серой дымке, и оставил после себя лишь нить из отпечатавшихся в мягкой земле шагов. Минхо невольно усмехается. Хотелось бы ему тоже куда-то опаздывать, иметь повод спешить, но все внимание неизменно захвачено бытовыми заботами. Выяснения отношений с конторой по перевозке мебели из старой квартиры на эту, работа, мама в телефонной трубке, которую он, несмотря на соблазн сослаться на занятость, ставит на громкую связь и подолгу сидит за кухонным столом, слушая. Иногда на фоне что-то невнятно басит отец, и Минхо переспрашивает, зная, что вместо него неизменно ответит матушка. Их маленькая семейная традиция. Пока в предрассветную рань на плите шипит серая турка, пропитывая мебель и кошачью шерсть запахом горького кофе, Хо занимается работой. Выделить кусок текста, нуждающийся в поправках, переместить в таблицу, отреагировать на сообщение в рабочем чате, и так по кругу. Из приоткрытого окна за спиной то и дело доносятся звуки просыпающегося города, визг завывающей сирены скорой помощи, голоса спешащих в школу детей. Вдруг, к землистому запаху осени примешивается что-то еще, приглушенно-травянистое, и он тянет носом воздух силясь это распознать. Долго гадать не приходится. Стоит ему качнуться к окну, как легкие скручивает приступ снобизма: гадкий дым популярных сигарет. Тут же исчезает вся загадочная травянистость, оставляя после себя картины густых плевков на асфальте и рака легких. Не глядя, и не поднимаясь со своего места за обеденным столом, он захлопывает окно. Ему нет никакого дела о чувствах соседа или соседки, прямо сейчас замершего по ту сторону стекла с сигаретой в пальцах. Пусть этими чувствами будут стыд и раскаяние. С его заботами ему некогда задумываться о происходящем во внешнем мире, и тем более о его неучтивых обитателях. Так он думает. На деле же его терпение заканчивается уже через несколько дней: в четвертое по счету утро на новом месте, повиснув на долгом телефонном разговоре с болтающим попусту менеджером, его обоняния вновь коснулся призрачный запах утренних сигарет. Одни и те же, крепкие, такие, от которых горчит на языке даже когда ты случайный прохожий. Или сосед. Измотанный, он марширует к окну под монотонный бубнеж в ухо, выглядывает в него, полностью готовый начать свой день с ругани, и… …Замотанный в знакомый оранжевый шарф парень в соседнем окне встречает его своими округлившимися от удивления глазами. Замечает прижатую к чужому уху телефонную трубку, и, не выпуская из заметно околевших пальцев сигареты, вдруг вскидывает брови, мол, чего надо? Минхо отвечает нахмуренным выражением лица. Выразительнее тысячи слов и сотен возмущений. Секундой позже, он вновь захлопывает окно перед самым покрасневшим носом нарушителя драгоценного покоя. Когда же он, одолеваемый любопытством, опять подкрадывается к окну, и выглядывает наружу, то на чужом подоконнике не обнаруживает ничего, кроме переполненной стеклянной пепельницы, и рыжего шарфа, перекинутого поверх распахнутого окна до того небрежно, словно никого не волновало улетит он или нет. Самый его край, усеянный растрепанными яркими кисточками, мягко покачивался на слабом ветру, а сигарета, одна из тех, что лежала сверху горы окурков, продолжала одиноко тлеть. Так завязалось их молчаливое противостояние. Минхо, не смеющий отказать себе в нескольких часах работы со свежим воздухом, и сосед, щелкающий своей зажигалкой как по будильнику. Две недели подряд, каждое предрассветное утро, случались эти краткие встречи. Один подходит к окну, подносит ко рту сигарету, и тут же раздается хлопок, лишний раз демонстрирующий мнение нового жильца о чужом курении. Тогда бледных губ касается улыбка, а пальцы привычно опускают сигарету на верхушку пепельницы, оставляя её беззвучно догорать после одной распаляющей затяжки. Забавный человек с усталыми глазами думает Он. И не жалко же ему окну крепления отбивать. Едва ли они пересекались где-то кроме своих утренних “свиданий”. Раз или два случалось столкнуться в местном круглосуточном, расположившемся прямо на первом этаже, или на лестничной клетке, и каждый раз Минхо старательно делал вид, будто состав пива и ступеньки интересуют его гораздо больше хитро сощуренных карих глаз. То, что они карие, он узнал по неосторожности, когда поднял голову, и наткнулся на них, глядящих прямо в его лицо. Узнал и зачем-то запомнил. Казалось, будто всё внимание должен притягивать к себе этот злосчастный рыжий шарф, совершенно неподходящий ни к домашнему наряду соседа, ни вкусам самого Минхо, но увы. В один из вечеров, сосед решил прервать их молчаливые гляделки, и пришел к нему сам. Потоптался на пороге, отчего-то напоминая долговязую мерзнущую птицу, повертел головой. Улыбнулся не в тему: — Пустовато у тебя. Сам он, одетый в несколько слоев домашних свитеров и носков, до того не подходил к обстановке вокруг, что Минхо невольно хмыкнул. — Чаю? Сосед просиял. Ему, очевидно, не нужна была ни соль, ни что угодно еще, зачем живущие рядом люди обычно ходят друг к другу. — Да, пожалуйста. Ничуть не смущенный ответным молчанием, гость привалился плечом к дверному косяку, и принялся стягивать обувь. Весь он был какой-то акварельный, неосязаемый, как этот его злосчастный шарф. Выбившаяся из горла толстого свитера прядь светлых волос, глаза-полумесяцы, почти закрывшиеся от широкой улыбки, с которой он принял предложение, и, без всякого сомнения, домашние тапки, в которых он не побрезговал пройтись по лестничной клетке. От широкой пряжи его свитера пахло чем-то теплым. Теперь настала очередь Минхо повести плечами от холода. Пришлось отложить рутинные своды таблиц, и заняться исполнением обещания. Сперва — предложенный из вежливости чай, разделенная на двоих шоколадка, — единственное, что нашлось у Хо в квартире после переезда, — недовольный изгиб губ при упоминании сигарет, и осторожный, почти неловкий перебор тем для разговора. Через неделю — брошенное ненароком предложение провести вечер вместе, в этот раз у соседа, которого, оказывается, звали Хван Хёнджин, новая ослепительная улыбка, и даже смех, спрятанный на прощание в рукаве. Вопреки внутреннему отрицанию Минхо, этот Хёнджин оказался вполне сносным. Каждая из его сигарет была совершенно точно последней, и после каждой он клялся, что честно-честно бросил. Оба легких пальто протерты на локтях, самодельные аксессуары к месту и нет, собственные иллюстрации на полках в детских книжных магазинах, и потрясающая упрямость. Он жаловался на то, что постоянно мерзнет, но окна в его квартиру не закрывались ни разу на памяти Минхо, несмотря на то, что Сеулом давно овладел холодный октябрь. Иногда из его окна начинала доноситься музыка, ни разу еще не повторившаяся по жанру, иногда напевал он сам, заматываясь в свой “прогулочный” шарф, и отправляясь вывешивать на деревья картонные кормушки для птиц. Однажды, обыденно хмурый, Минхо выходил из своей квартиры, и только успел провернуть в замке ключ, как дверь сбоку открылась. Хёнджин уже встречал его своими ехидными улыбками-полумесяцами, всеми тремя, рассыпаясь оставшимися после бессонной ночи звездами. Что-то в нём показалось неправильным. Не сразу сообразив что именно, взгляд поблуждал по лицу, озаренному прохладным осенним светом, пробивающимся из мутного подъездного окна, и лишь минуту спустя замер чуть пониже шрама на подбородке. Там, где изгиб бледной, покрывшейся мурашками шеи исчезает за воротом синего свитера. — Сегодня без шарфа? — Отчего-то разочарованный, интересуется он уже в лифте. Хёнджин улыбается своей рассеянной утренней улыбкой, глаза отрываются от лица собеседника, и устремляются вверх, к сменяющим друг друга цифрам на счетчике этажей. — Я его распустил на пряжу, и переделал. Минхо удивленно вскидывает брови: — И во что? — Только теперь тот поднимает руки в поле зрения, и машет всеми пальцами сразу, демонстрируя самые настоящие “байкерские” перчатки без пальцев. Варежки, быть точнее? Пусть местами те просили каши и слоились торчащими нитками в слабых петлях, смотрелись они славно. Вид наконец согревшихся рук резко контрастирует с покрытой мурашками шеей, и по какой-то неведомой причине Минхо никак не может отвести от неё взгляд. Придерживает подъездную дверь перед соседом, но все равно успевает сделать то, что умеет лучше всего: корчится. — Как пёстро. — Стараюсь соответствовать. — Чему? — Опять не понимает он, и вновь ответом ему служит молчаливый сонный жест, простой кивок вперед, заставляющий его наконец оторвать взгляд от собеседника, и взглянуть на улицу. Сперва он не понимает о чем идет речь. Уличное освещение уже погасло, машины начинали заполонять дороги, гоняясь под растяжками телефонных проводов. Улица как улица, слякоть как слякоть. Разве может такая серость иметь что-то общее с той природной яркостью, что поселилась в Хёнджине? Словно почуяв, что чужие мысли зациклились не на том, одна из рыжих перчаток оказывается в поле зрения, и тычет ровно в то же место, но каким-то магическим образом надевает на глаза Минхо очки, через которые на мир смотрит его сосед. Исчезают фонари, переполненные транспортом дороги, и путаница связи, вдруг зарастая междомовыми деревьями и импровизированными садами пожилых тетушек с первых этажей. Осенний Сеул, несмотря на сезон режущих дождей, весь пылает последствиями бунтующего хлорофилла, который, как трудный подросток, решил пропасть без вести до весны. Кусты, осенние клумбы, листва переливается в холодном утреннем свете всеми оттенками рыжего, лимонного, пурпурного и глубокого бордового, такого же насыщенного цвета, как пролитый недавно виноградный сок на кухне Минхо. Заехав тогда локтем по пакету с соком, он готов был зарычать на весь мир, потому что бегущая лужа сладкого напитка вот-вот собиралась достичь пола, и образовать там трудно смываемое фиолетовое пятно, как вдруг Хёнджин, не моргнув и глазом, опустил в лужу ладонь, и размазал ту по мраморной поверхности, равномерно распределяя её подальше от края. Закончив, обмакнул в неё же указательный палец, и дорисовал с краю злобную рожицу, ознаменовав её лаконичным “Это ты, хён”. И это, в целом, прекрасно описывало их характеры. Горячий и вспыльчивый когда что-то шло не по плану логист, и детский иллюстратор, для которого слово “план” считалось матерным. Бывало, в отсутствие вдохновения он приходил к Минхо, и забирался с ногами на стул у батареи, оставаясь сидеть так бесконечно долго, пока последний работал. Без телефона или наушников, молча обняв собственные колени, и блуждая взглядом по всему вокруг. Хо так не умел. Он, как любой современный человек всегда нуждался в постоянной умственной стимуляции, будь то видео на фон, работа, или даже кусок пластилина, лишь бы было что вертеть в пальцах. Хёнджину же хватало трещинок на потолке и собственного тихого дыхания, чтобы наполняться новыми силами, и подниматься с места уже готовым к работе, или к очередной бессонной ночи. Как-то незаметно граница между их жизнями стерлась. В кухне у Минхо появились бумажные гирлянды с вырезанными тыковками и летучими мышами, на подоконнике теперь ютилась разрисованная тонкой кисточкой кружка, в прихожей добавилась найденная на барахолке настенная вешалка, выкрашенная самой отвратительной на свете зеленой краской, но прекрасно вмещавшая все виды теплых одежд, коих с приближением зимы становилось всё больше. Хёнджин же наконец распрощался с переполненной пепельницей, и втиснул дополнительный стул в свою тесную кухню, большую часть которой занимали художественное оборудование вперемешку с самой немыслимой мелочевкой. Здесь, среди хаоса и привезенных со всего света сувениров, стали проходить совместные ужины, так незаметно ставшие привычкой. Когда в ноябре Хёнджин уволился, и нашел новую подработку учителем рисования, они вместе, вопреки ворчанию Минхо и его корявым попыткам нарисовать ровный круг, засиживались за приготовлениями заданий и трафаретов. Выдумывали малышне подделки из каштанов, и сами же их воплощали — надо же показать пример. У Хвана хватало любопытства вскрывать колючую оболочку каждого каштана, а Минхо мог часами просидеть на одном месте, склеивая мелкие детали. Когда же в кухне Хёнджина прорвало трубы, и они полночи, смеясь, ругаясь, и таская ведра, разбирались с поломкой, Минхо решил, что мог бы назвать его и другом. Такого смеющегося, с ожогом на ладони после недавней попытки приготовить гренки, в мокрой от воды одежде, и психующего из-за утерянных в потопе рисунков. Отдав кухню во владения вызванных рабочих, они упали без сил прямо на пол посреди коридора, и сквозь истерические смешки потирали красные от усталости глаза. Именно в тот краткий миг, с пропитанными ледяной водой рукавами, и работой через несколько часов, он впервые взглянул на своего соседа так. Взбалмошный, живущий в полнейшем хаосе без единого плана на завтрашний день, и все же самый надежный из всех знакомых в новом городе людей. Последний, на ком он еще несколько месяцев назад согласился бы задержать взгляд, теперь каким-то неясным образом разбудил в нём эту странную тягу к жизни. И тогда же, на том же полу, стягивая верхнюю кофту через голову, чтобы отжать, вдруг поймал себя на том, что смотрит на чужие губы, и улыбается до боли в щеках сам. Неосознанно каждую улыбку хотелось разделить. Увидеть мелкие шалости и новые идеи на бумаге, помочь просушиться, согреть околевшие от ледяной воды пальцы. И Минхо ловит их в свои теплые, скользя большими пальцами под чужие ладони. Смех все еще стынет в уставшей от затянувшейся тишины груди. Ничуть не удивленный, Хёнджин восхищенно вздыхает: — Какой ты теплый. — Вырывает руки, чтобы помочь себе переползти к Минхо под бок, и тут же хватается за него сам, прижимаясь бедром к бедру так доверчиво, будто этот жест не рискует быть воспринятым не так. Выразительно дергает плечами, отмерзая, кидает взгляд в сторону кухни, загороженной спинами рабочих и выкинутого в коридор хлама. — Все холсты промокли. — Высушим. — Спокойно обещает Хо. Выдох слетевший с губ Хёнджина подобен летящим над землей осенним листьям, когда он опускает голову на подставленное плечо. И правда сушат. Той же ночью, оставляя квартиру во владениях ремонтной компании, они трудятся, волочат рулоны материи из залитой кухни в соседние комнаты, и даже в квартиру Минхо, превращая его все так же пустые комнаты в галереи картин и эскизов. Расстеленные по полу вместо ковров, сложенные на каждом столике, шкафчике, и даже развешенные в дверных проемах на прищепках. Всё, на что хватило изобретательности. Собирались протянуть несколько сушильных канатов от одного окна к другому, но градусник заботливо подсказал им, что если они это сделают, то обратно получат промерзшие куски льда. В затылок уже дышал декабрь. Не в силах жить в ремонтных условиях, Хёнджин перебрался на соседский диван, и устраивал показательные демонстрации страданий до тех пор, пока Хо не позвал его в постель. Едва ли тот на памяти Минхо имел хоть какое-то подобие режима сна, и слабо представлялась разница бодрствования в гостиной и в постели, но, вопреки ожиданиям, всё оказалось неплохо. Пусть Хёнджин страдал бессонницей, и спал редко, но когда все же ложился, то делал это так тихо, что заподозрить о его нахождении в кровати можно было лишь по уже знакомому звуку дыхания. Опускался рядом, обхватывал себя руками за плечи, и перебивался короткой дремой даже не накрываясь. “Причуды художников” так он это называл. Минхо же, привыкший спать по расписанию, считал это сумасшествием. И вдруг обнаружил в себе новую странность. Теперь, всякий раз почувствовав как под чужим телом прогибается матрас, он уже не открывая глаз переворачивался на другой бок, попутно цепляя край накинутого на кровать второго одеяла, и набрасывая его на виднеющийся в темноте силуэт плеч. — А я так мог бы жить. — Однажды промурлыкал Хенджин, вновь занимая своё почетное место у батареи. Взгляд хитрых глаз царапнул Минхо поверх его поднятых колен, но тот лишь неопределенно хмыкнул что-то в ответ. Десятый час вечера уже считался у него поздним временем, и он спал с открытыми глазами над тарелкой незаконченного ужина. Тему, однако, опускать никто не собирался. Оперевшись локтем о стол, Джинни склонил голову набок, словно пытаясь заглянуть под его полуопущенные веки. — Как думаешь, ты мог бы со мной жить? Мне говорили, что я невыносим в быту. — Ерунда. Вилка царапнула по дну тарелки, и то, что Хёнджин не ответил, Минхо заметил с опозданием. Усталый взгляд мазнул по чужому профилю, по странным теням в уголках поджатых губ. Он сказал что-то не так? Вопрос повторился вслух, на что прозвучало неопределенное: — Такой ты прямолинейный. Что значила эта фраза он так и не разгадал. Накрыл тарелку пищевой пленкой, сунул в холодильник, и, пожелав оставшемуся сидеть в полутьме соседу доброй ночи, ретировался в спальню. Рутина. Пусть ставшая менее предсказуемой, но теперь ему с трудом вспоминалось как он раньше ложился спать без звуков шкарябанья карандаша о бумагу в соседней комнате, и как просыпался в холодной, заставленной коробками квартире. С новым соседом стало действительно теплее, будни наполнились жизнью. В первый же совместный вечер Хёнджин объявил, что жить так, как жил все это время Минхо просто невозможно, и, закатав рукава, принялся вершить уют. Открыл дверцу включенной духовки, поставил на плиту кипятиться воду с корицей и апельсиновыми корками, и даже припахал самого Хо таскать из квартиры в квартиру мебель, по крайней мере несколько сотен растений в горшках, каждое из которых никак нельзя было оставить на прежнем месте, и даже шторы. Благо, сверлить ничего не пришлось, и повесить их удалось той же ночью. Утром же, перемещаясь от душевой к кухне, Минхо никак не мог отделаться от странного чувства. Дори, разлегшийся на потертой обивке соседского пуфика для ног, дополнительная пара ключей, брошенная в коцнутое блюдце для мелочи, поставленное у стены зеркало в полный рост. Всего этого еще вчера не было, а теперь есть. И завтра никуда не уйдёт. Такой резкий контраст между их жизнями, пустой, и переполненной, холодил кожу. Даже утро у них начиналось в разное время: пока Минхо поднимался, чтобы приступить к своей рутиной с кофе и созвонами, Хёнджин тенью перемещался от ванной к спальне, на ходу обрастая слоями одежды, украшений, и духов, с каждым появлением бряцая и возмущаясь собственным наступающим опозданием все громче. — Какой хмурый. — Вместо приветствия мурлыкнул он в очередное такое утро остановившись у стула Хо перед работой, и запустив длинные пальцы в его не расчесанные волосы. От его запястий мягко пахло чем-то сладким. Этот жест уже совсем не походил на проведенную в голове Минхо дружескую черту, но и в этот раз он послушно подвинул её, не возражая. Лишь пощелкал мышкой, закрывая лишние нерабочие окна. Рука в волосах потрепала его, напоминая о себе. — Кто уже драконит? — Никто. Служба по борьбе с плесенью. Брови Хёнджина удивленно подлетают, рука его покидает макушку сидящего, и соскальзывает на плечо, опираясь. — Из прошлой квартиры? Ответом ему послужил утвердительный кивок. — И что? Минхо пожимает плечами: — Твой ремонт уже почти закончен, и я теперь тоже могу вернуться к себе. Плечо обожгло холодом, когда с него исчезла теплая ладонь. Странное выражение скользнуло по чужому лицу, голова склонилась набок, в правом ухе беспокойно закачалась сережка. Как маятник. Туда-сюда, точно считает секунды до вердикта. И все же, вместо приговора к смерти, Хёнджин вдруг легко хмурится в совершенно несвойственном ему выражении, поднося наручные часы к глазам. Отчего-то снятые. Не думая, Минхо перехватывает их из чужих пальцев, и щелкает застежкой на испачканном углем запястье. Опять рисовал полночи. — Минхо. — Необычно твердым голосом для человека-акварельной-мечты зовет Джинн, ловя его за запястье. Выражение его глаз не разобрать, тот словно уже решил что-то за них обоих, но выдавать всё сразу не спешит. — Ты уверен? Он ждал этого вопроса. Предугадывал его. Опасался драмы, недопониманий, того, что чего-то недопонял сам, или неверно дал понять Хёнджину, но один только этот вопрос снимает груз с плеч. Он цепляет крышку ноутбука, захлопывая его, и разворачивается всем телом лицом к соседу по лестничной клетке, квартире, и теперь, видимо, совместной обыденности. Широкие ладони поднимаются вверх, удобно устраиваясь на чужой талии, и пусть в ответ на это звучит насмешливое фырканье, никаких сопротивлений не следует. — На самом деле, я не хочу никуда теперь переезжать, мне и здесь неплохо. — Да что ты? —Даже настороженный, Джинни продолжает зубоскалить. Откладывает пальто на обеденный стол, опускает обе руки на плечи Минхо. — Квартирка понравилась? — Ты тоже. Ответный неверящий смех пускает табун мурашек по спине и затылку, но их тут же прогоняют чужие пальцы, уже привычно зарывшиеся в его волосы, и решившие, видимо, таким образом разбавить неловкость. Такой ты прямолинейный звучит в голове голосом Хёнджина, и Хо смущенно щурится, одаривая того извиняющейся улыбкой снизу-верх. Хмурость исчезает с чужого лица, сменяемая одобрением. — Я же засмущаться могу. — Давай, — Пальцы крепче сжимают пойманную в плен талию. — Я бы посмотрел на это. Шутка заслуживает для него еще одну вспышку смеха Хёнджина, и тот оседает на колени сидящего Минхо, обвивая рукой его шею. Колючая пряжа его синего свитера царапает кожу под затылком, и к этому ощущению хочется приластиться, оставшись где-то между сплетениями плотных ниток. — Многовато чести. Я, кстати, опаздываю на работу. — И тут же, противореча своим словам, он ерзает на своем месте, устраиваясь поудобнее. Сережка в ухе продолжает хаотично болтаться, то и дело цепляясь за распущенные светлые пряди, а Хо остается лишь сцепить руки в замок за чужой спиной, и кивнуть, наслаждаясь зрелищем. — Они уже привыкли к этому. — Думаешь? — Ты еще ни разу не пришел на работу вовремя. — Неправда, — Он улыбается в самые губы Минхо, вдруг вспоминая. — В прошлую пятницу я не опоздал, не наговаривай на меня. — Хорошо, не буду. — Вновь смиренно соглашается он. Хёнджин в ответ опять вздыхает: — Даже не поругаться с тобой. — А зачем со мной ругаться? — Он недоуменно поднимает брови, на что получает еще один вздох, и тут же принимается легко царапать чужую спину сквозь свитер, как кот, ищущий прощения. — Я молчу, молчу. — А что насчет переезда? — Пользуясь положением, интересуется Джинни. — Никакого переезда. — Сквозь улыбку обещает он. — Оставайся у меня, хочешь? Тот притворно зевает, поднимает к глазам запястье с часами, и, словно прочитав в них что-то, снисходительно тянет: — Не знаю, вот приду с работы, там посмотрим… — Конец фразы утопает в звуке быстрого поцелуя в самый уголок губ, и новом всплеске смеха. Возможно, еще одно небольшое опоздание никто не заметит…