С первыми слезами счастья

***

      Яркий солнечный свет пробивается в комнату, отражает летающую в воздухе пыль. Старая кровать скрипит от малейшего вздоха, а настенные часы с громким для столь оглушающей тишины тиканьем отбивают время раннего утра.       Было приятно лежать в обнимку, не думая ни о чём, вжиматься в мягкие простыни и пуховые подушки, прикрывать глаза в сладкой истоме и просто любить. Любить до жжения в груди, до ненависти к этому приторному чувству. Он знал, что это взаимно. Он знал, что сейчас никто не скажет ему грубого слова, не оттолкнёт, смотря с отвращением, не выгонит словно мелкого вшивого котёнка.       Нет.       Этого не будет.       Не сейчас.       Сколько бы раз он не испытывал любовь к кому-либо, это слово, это чувство, эти эмоции всегда оставались ему чужды. Он отвык от этого с детства. Сразу понял, что любить опасно. И это убивало. Разъедало изнутри. Но когда эти мысли отступили на второй план, он... Он не узнал в этих чувствах любовь. Он знал, что это именно она и никак иначе, но не мог свыкнуться с мыслью, что теперь эти чувства могут быть в его жизни, потому так яростно хватался за них.       И сейчас прижимает чужое, но такое родное тело к себе, осматривает, целует каждый миллиметр от макушки до шеи, улыбается как маленький ребёнок, наблюдает за медленно меняющимся выражением лица своего возлюбленного, а оно, в свою очередь, меняет свои эмоции каждое мгновение: от лёгкого и шутливого раздражения в ответ на такие резкие ласки, до лёгкого беспокойства, скрываемого за каменной маской. Но он-то всё видит, знает и чувствует почти то же самое, что и тот, кого он секунду назад зацеловывал. По щекам скатываются слёзы.       Одна слезинка.       Вторая.       Нет, нет! Ему более чем хорошо. Он любит. Не верит, но любит. Любит до чёртовых бабочек в животе, которые вот-вот вылетят из него густым роем, любит до глупой улыбки даже при упоминании чужого имени, до зрачков-сердечек, до краснеющих щёк...       Он любит.       Он не верит в свою любовь.       Но он любит.       — Только что меня расцеловал, а сейчас слёзы льёшь? Как маленький, ей Богу, — с сарказмом прозвучал в тишине голос Рюноскэ.       — Не лью я никаких слёз! — Ацуши спешно начал стирать тыльной стороной ладони мокрые дорожки на лице, прикрывая стеклянные глаза.       — Так я и поверил.       Акутагава приподнялся с кровати, поцеловал его в макушку и прижал к себе, мягко поглаживая кожу по линии позвонков, переходя к бёдрам, от чего Ацуши тихо хихикает, не в силах сдержать эти странные для него ощущения:       — Ей! щекотно! — его не отпускают ни на секунду, держат и заставляют задыхаться от проходящих по телу мурашек и леденящих пальцев рук.       Вновь дыхание перехватывает. Только это уже не из-за щекотки, не из-за смеха, а от... чего-то более приятного? Из губ вырывается тихое, еле слышимое мычание. Это сейчас точно был Ацуши? Он сам не понял, что это было, лишь то, что Акутагава добрался своими руками до бёдер и аккуратно огладил меж них.       Рюноскэ вопросительно посмотрел на него, вторя предыдущим движениям своих рук, дабы точно удостовериться, не почудилось ли.       — Что ты делаешь? — Ацуши по какой-то причине начал краснеть, и в попытках спрятать своё лицо, прижался к груди Акутагавы.       — Я что-то сделал? — полностью осознавая свои действия, этот вопрос казался максимально глупым. Глупым настолько, что это читалось в даже в том, как издевательски игриво сверкнули его глаза. Только вот Накаджима этого блеска заметить никак не смог.       — Не делай так. — бормоча себе под нос, почти затихшим от смущения голосом произнёс Ацуши.       — Что именно? Если тебе неприятно, то так и скажи. — он остановил движения своих рук и серьёзно посмотрел на видимую лишь взъерошенную макушку.       — Нет... мне приятно, просто... — говорить было тяжело. Щеки горели, а объяснение всему происходящему всё не приходило, — Странные ощущения... Заставляешь чувствовать меня неловко...       Он не привык к столь приятным прикосновениям, а ещё это действительно заставляет всё внутри покачнуться, сделать кульбит и вернуться в изначальное положение, содрогаясь в лёгкой слабости.       Действительно необычные ощущения.       Но, кажется, Рюноскэ ни на секунду не собирался отступать. Продолжая бродить своими руками по всему телу Ацуши, он изучал. Аккуратно и бережно изучал все его слабые места, пока сам Накадзима не возразит что-либо против. Так прошло достаточно много времени. Обьятия и подобные ласки согревали, и потому с каждой минутой в сон клонило всё больше.       — Тебе ещё не надоело? — тихо отзывается он, поднимая наконец свои аметриновые глаза на Акутагаву и пристально рассматривая чужие черты лица, что в ярком солнечном свете кажутся ещё более острыми, а кожа от чего-то всё такой же бледной.       — Нисколько. — будто и не обращая особого внимания, он отвечает абсолютно ровно и беззастенчиво.       — Тогда не смею тебя тревожить, — зевнул непренужно Ацуши. Со временем он привык, почти засыпал от мягких и нежных поглаживаний и расворялся в солнечных лучах, словно кот.