Геморрой, тарелки и немытая десертная ложка

Геморрой. Именно этим словом можно было описать следующее. Блэйс очень любил конкретные вещи, некоторые предметы декора и в особенности, когда это были подарки. Подобные привязанности были у всех людей, как у мастифов к пушистым игрушкам или сфинксам к пом-помчиках на жгутиках, но стоит в первую очередь отметить, что он не животное, даже не мифическое создание, хотя он явно пытался им быть. При выборе столовых приборов он всегда отдавал предпочтение одной ложке и одной вилке, а если они лежали грязные в рукомойнике, даже специально повязывал за спиною в аккуратный бантик фартук и тщательно мыл, ведь другие варианты были для него либо приемными, либо отравленными. Так и появилась она — столовая десертная ложка с узорчатой каймой, гнутой ручкой и гравировкой «нерж. 50к» сзади. Впрочем, кроме фанатизма ложкой и вилкой с четырьмя зубчиками — один из которых смотрел почему-то удивительно налево — он также обожал выделять один день в день, чтобы доводить свою психику до искромётной депрессии и очевидной потери хоть какой-то чувствительности в пальцах, потому что ТАКОГО рвения драить половицы на горячках Никстэр не видел даже от своей матери, а она у него редкостный Сталин до вопроса реформ домашнего порядка. Он старался разве что не попадаться под горячую — мокрую и мыльную — руку. Говоря о Никстэре. За пару лет гомосексуализма в семейной жизни он набил шишки. Не он конкретно, но именно он был тем, кто их кому-то набивал, и слово это попадается вам первым, если вы пролистнете в самое начало. Будучи гомосексуалистом активным, по какой-то причине ему сразу же достался статус кормильца. Не в плане, что он работает, учится и приносит любимому мужу деньги, а в плане, что он говорит завтрак, обед и ужин, и чтобы обязательно при сервировке на месте рядом с «тарелочкой, у которой немного погрызен край, у нее ещё голубая каемочка и дно со снегирем» лежала узорчатая ложка, вилка с кривым зубчиком и подушка. От первого слова в тексте. Но давайте не о ложках, тарелках да геморройных шишечках. Это, разумеется, очень интересная к обсуждению тема, и никто никогда не упускает возможности про это как следует пошутить, но я, я, конечно же, просто оттяну удовольствие и разшучусь о шишечках также. Приближаясь к сути вещей примерно так же, как это делают пиявки, смехотворно вытягивая шею и становясь похожими на такие странного вида лаконичные палочки, я намекаю на то, что старость пассивного гомосексуализма пророчит быть стоячей. И далеко не в том хорошем смысле, о котором мечтает Никстэр, ехидно потирая венозные ладошки и наблюдая за холодными водопадами пота на лице Блейза, у которого от прошлой ролевой игры в роли Красной Шапочки не все следы зубов Волка зажили, ведь кто знал, что вопрос «А почему у тебя такие большие зубы?» спровоцирует резонную реакцию «Ш-шас узнаешь» — именно «шас»; не «щас» или на крайняк «чичас», как сказал бы любой уважающий себя и свои горные корни грузинский шаурмист, а именно «шас», ведь Волку, или скорее какому-то крайне ехидно косящему под пенсионера Лису, осточертело ждать Красную Шапочку и тем более, когда она задаст все свои абсолютно логичные относительно сказочного повествования вопросы, но абсолютно не применимые к ситуации, когда эксбиционизм и приличия отделает вот-вот такусенький пледик, который и так был ради приличия накинут, чтобы Волка не спутали со Слоном. Красная Шапочка то надеялась на веселье и оргазм, а в итоге получила жопу, красную как свежие пирожки, и утраченный горшочек вазелина на анальные дебоширства. Не сказать, что это плохо, но ведь не сказать, что це есть кошерно, местный проктолог уже с ним за руку здоровается и присылает открытки в «Ватсапе». Опять я про шишечки да про шишечки. Говоря о них, кстати! Вы знали, что можно варить варенье из шишек? А, да… Не важно, продолжаем. Но уже о варенье. Держа в голове историю про Красную Шапочку, вспомните про маму, которая дала девочке в цветной панамке пирожки. Держа в голове этот факт и информацию о том, кто же был за маму в алос самбреро, представьте, что уже его мама занимается подобным. И это, разумеется, поначалу было очень милым — мама Блейса приносит варенье, засол, иногда и вправду передает пирожки, но со временем бесконечные банки маринованных огурчиков, квашенной капустки да паттисон с невероятным количеством перца стали приносить раздор в семью, как будто бы это были не овощи, а, мать его, негры в американском парламенте. Этого засола стало ТАК аномально много, что было впору вызвать фонд SCP, ведь подобные количества были сравнимы разве что с попыткой мобилизовать баклажаны. Ну, или мама Эсы действительно лелеяла надежду, что однажды ее помидорчики принесут ей стакан воды или она услышит топот их детских ножек, сыночка то невесту в дом не привел. Привел долбае- И вот, представьте. Вы встаёт утром, ищете тапочки. Не находите один, лезете под кровать, а там на вас из\-под деревянного каркаса и спадающей на пол простыни смотрит грустными глазками так и не съеденные банки лечо, от попыток открыть которое выжигало глаза, дыхательную систему и потенцию похуже пачки Беломора после крепкого кофе. Потом вы идете в ванную, где под ванной тоже стоит банка. Потом идете на кухню, открываете холодильник, а там на вас, но уже с желанием умереть и отдать богу жизнь лежит сало. Нет, не сало. Шмат чистого жира с эдакой толстенной волосатой поросячьей щетинкой. Аппетит убивает мгновенно, желание выкинуть всё это на помойку только растет. — Если твоя мама ещё раз принесет нам банку этих вот, — с этими словами Никстэр стучит красиво накрашенным ногтем по баночке перца, что стоял на столе как, мать его, Статуя Свободы всего овощного народа. После этого он снова делает глоточек кофе и недовольно так косится на Эсу, который резал омлет на треугольнички своим любимым ножом и своей любимой вилочкой. — Всем греческим пантеоном клянусь — я из них на мусорке гробницу на радость голубям построю, они там своего фараона Наташу похоронят. — Ну, а что я могу поделать? — спокойно поинтересовался Блейсен и поднял взгляд на своего танкиста с невероятной статистикой пробитий. — Она ведь обидится. — Ну нам уже их ставить некуда, я скоро буду рассолом умываться, капустой жопу вытирать, а… Увидев недовольное лицо Эсы, Никстэр ненадолго остановил тираду. — А, ты же ешь, извини. Ну в общем, я уже реально скоро от этих банок свихнусь. Варенье ещё ничего, но паттисоны то зачем? Ты их ешь? — Нет, я их с детства не люблю. — А я тем более, захер нам этих тыквенных выкидышей писят банок? — Ну, ради приличия, их 40. — Я просто округлил в большую. — Так или иначе, если ты хочешь всё это выкинуть, то стоит начинать с ванной комнаты. — Неожиданно одобрил операцию «Сбыт овощной гулящей продукции» Блейсен, аристократично заедая омлет куском бородинского со злаками и после деловито шлефуя это дело чашечкой черного Акбара. —… Это ты мне щас добро дал? — немного сощурившись уточнил его рыжеволосый шайтан с какой-то прямо невероятной реактивной тягой и заряженной мотивацией побыстрее приступить к этому делу. Он даже как-то и забыл о завтраке, который представлял из себя кусок поджаренного на сковородке батона с яйцами и молоком, в простонародье — гренки. К гренкам у него было шедеврального вида быстрозаваримый Якобс Монарх и не менее достойные Лувра сигаретки «Парламент». Вообще, он также курил «Собрание», и ему ну уж о-очень нравилось представлять себя какой-то важной шишкой типа Черненко, который сидит на партийных собраниях в костюмчике с подплечниками да приталенными брюками с наполированными нагуталинянными туфлями с острыми носками. Он вообще начал курить именно эти сигареты из-за знаменитого анекдота про Ельцина, что стрельнул «Парламент», но то совсем другая история раковых палочек. — Ну, говоря твоим языком — добро. — согласно кивнул Блейсен и встав из-за стола сделал пару шагов к холодильнику, где кроме удручающего куска сала лежал лимон. Вместе с цитрусовым чернобровый Пикассо проследовал к разделочным доскам, взял ножик и аккуратно так нарезал себе пару кусочков, благо что все ножи были заблаговременно заточены Никстэром. Звучит жутковато, но как факт \- ужасно расслабляюще. Стоите такие, точите нож на кухне, и все семейные ссоры почему-то сразу же разрешаются сами собой, желания выяснять отношения нет и всё сходит с рук… — Ща, дожру тогда и пойду разбирать эти сокровище древних инков. — Доем, а не дожру. Жрут животные… — Я в год лошади родился, мне по статусу положено, — напомнил ему как бы между делом Никстэр и указал свободной рукой на календарь, будто это имело ну уж такое сильное дело в данной ситуации. — Какой же ты старый, — аккуратно раскладывая дольки на тарелки, выдал свой Магнум Опус товарищ художник и обернулся, дабы самолично лицезреть ну просто смехотворно охуевшего от этого заявления Никстера. Тот открыл рот, не успев толком пережевать гренки, и смотрел на своего Чунгука в тапках как на предателя народа. — Чья бы обезьяна мне тут сейчас пиздела! — напомнила как бы между делом крайне красноречивая рыжая кобыла и начала угрожающе вставать со стула, пережевывая батон и очевидно желая показать Синей Деревянной макаке, что умеют делать Черные Водяные мустанги. Чуя очевидный вред собственному геморрою, товарищ Риверанс желает было отложить нож и побежать запираться в спальню, но лошади, как известно, быстрее обезьян, поэтому уже вскоре его бока застали врасплох крайне, крайне болезненной щекоткой. Будучи подростком, будучи крутым поцом и будучи обладателем телевизора с каналом Дисней, Никстэр смотрел Кика Бутовски. И он обожал не то что этого персонажа, весь этот мультфильм был буквально влажной мечтой любого дворового пацана его разряда, ведь где ещё можно увидеть скейтборды, трюки, Рока Калахана и убежище? Там же он и подцепил такую презабавную вещь, как «шокер». Что такое шокер? Шокер — это фактически тот же самый пистолет, просто два пальца, которыми ты «стреляешь», но с той поправкой, что ты этими пальцами доводишь своего оппонента до состояния полного безумия от боли щекотки. Хотя, скорее, не щекотки, а, мать его, адскими пытками, которые даже средневековые палачи посчитали бы слишком аморальными. И вот вообразите себе, как сзади к вам подошли и, как следует напрягая пальцы, устроили вашим рёбрам зубодробящую, мозговыносящую костерубку с блекджеком и злым хохотом под самым ухом. А Блейсену даже представлять не надо. Именно в такие моменты он расчехлял русский и крепкий. — Я ТЕБЯ СЕЙЧАС В БАРАНКУ СКРУЧУ, ХВАТИТ! — истерически визжал тот и извивался, как уж на сковородке, руками очевидно пытаясь заехать благоверному в нос, но тот у него не пальцем деланный, а хуем еврейским, а поэтому читал его как открытую Тору. — ПРЕКРАТИ! Буквами, разумеется, никто никогда не выразит тры во время щекотки. Это вообще такие вещи, которые описывать лучше не стоит, иначе случится страшный призыв какой-нибудь древнерусской твари из справочника по нечисти для самых маленьких со страниц 36 до 287, где всё начиналось домовыми, а заканчивалось ыркой. — Извинись сначала. Никстэр был противником, которому вы бы не хотели проиграть в щекотку. Он делал это долго, больно и, самое сука неприятное, прилипал, как банный лист к жопе, и всё никак не мог остановиться, как бы сильно ему не сопротивлялись. Он продолжал даже тогда, когда бедный Блейсен рыдал. Вот вы не поверите, а в Америке также поступают с нег- — ИЗВИНИ, БОЖЕ, ПРОСТИ! — визжал ему главный творец буллинга в этой квартире, и после ещё пары секунд мучений всё остановилось. Блаженно выдохнув, Эса с немного истеричным звуком обхватил собственные бока и склонился над столешницей, пока рыжий конопатый с каким-то просто сука удивительным, нескрываемым удовольствием на наглом ебале стащил дольку лимона и знай себе стоял, ел. — Я не боже, конечно, но так уж и быть, — будто делая одолжение, выпалил мужчина и сел делать свои гренки, слушая, как за спиной скулит уж больно наглая обезьяна. — Сергеев, месяц без секса, — пропыхтел наконец Блейсен после того, как оклемался от электрошока и со своими злосчастными лимонами сел обратно за стол. — Слышь, вот ты жучара. — Думать нужно было, прежде чем свой шокер делать. — А не нужно было меня старым называть, мы ровесники. — Да, но в гараже-то ты возишься. — Но не я же цикорий ведрами пью. — Но не я же харкаю в раковину, а потом оставляю всё заплеванным. — Ну не я же надеваю очки на лоб, потом хожу по всей квартире и ищу окуляры. — Но не я же не могу наклониться в куртке, чтобы не кряхтеть о том, что голова кружится, и ботинки завязать не могу. — Вот ты сучара, а, по больному. — Я тебя тоже люблю. Обед продолжался в немного пассивно-любовных оскорблениях гомосексуалистов среднего возраста, близких к кризису своего возраста и ещё более близких к тому, чтобы поочередно возить друг друга в разные санатории, чтобы там пить кислородные коктейли, спать после обеда по часу и после идти на массаж. Хотя, конечно, удовольствие кислородных коктейлей этим двоим пережиткам 2000-х было доступно. Удивительно, но факт, что вопросом этим озаботился не как обычно эксперт по ебланическим наукам и магистр ордена рандомной хери дома сам маэстро Фокс, а Блейсен. Ещё пару лет назад он где-то раздобыл аппаратуру для бадяженья кислородных коктейлей и пару месяцев даже частенько их гасил в одну морду, пока было настроение, но потом у него, видимо, случился переизбыток кислорода, и данная шайтан-машина переехала на кухонный чердак от беды подальше. Так или иначе, посуду мыл Никстэр. Собрал все блюдца и чашечки, уложил их в рукомойник. Положил большое полотенце, чтобы ложить на него тарелки, и поставил пустую банку (хоть где-то пригодилась), чтобы ставить в нее стекать столовые приборы, вилки да ложки. Много времени это не заняло, и сразу после завершения данной процедуры он разложил все по местам, по ящичкам и по полочкам. Он не сказать, что был перфекционистом до последней извилины, и его даже не очень волновал порядок тарелок, ему было главное убрать. Потом он вытер воду тряпкой и, бросив ту сушиться на батарею, пошел в комнату, где Блейсен уже нашел себе какое-то охуительное занятие. — Что делаешь? — Собираю банки в пакет, сейчас вынесем. — Ещё нужно будет вынести ковер, выхлопать ковер, — добавил Риверанс как бы между делом, плотно утрамбовывая в ашановскую сумку баночки с закрутками, которые им точно не захочется есть. Первые, разумеется, были паттисоны, почетное серебро занял перец, бронзу взял лечо. Перед тем как решиться на этот шаг, мужчина открыл банку и нюхнул содержимое, видимо вознадеявшись, что ядерная острота возьмёт вверх и у него неожиданно пробудится к этому аппетит. Чуда не произошло, произошла газовая атака такой невероятной остроты, что у одного, что у другого мгновенно на глаза навернулись слезы, из носа побежали сопли, а лицо раскраснелось таким страшным образом, будто у них открылась аллергия. — Даже немцы так и не издевались! — кашляя, возмутился Никстэр и побежал открывать форточку, выбегая на балкон в одних трусах да носках с тапками. Осознав подобную то срамоту, он осмотрелся вокруг и приметил на сушилке собственный халат. Как удобно он, однако, решил его постирать! И как удобно он забыл о нем на неделю, оставив одного-одинешеньку висеть на сушке. Тем не менее, вернувшись в квартиру более одетым, нежели раздетым, он первым же делом устремился к сумке со стремительно растущим количеством стекла и овощей внутри. — Думаешь, унесу? — Уверен. — Я чё, по-твоему, Илья Муромец? — Да, Олеша Попович. — Ехидно улыбаясь, ответил рыжему Блейсен и положил внутрь последнею баночку, после чего прикрыл пакет. Желая отодвинуть его в стороны, дабы освободить ковер, который по его плану нужно было выбить, его ждало фиаско. Тот просто не поддавался подъему, даже базовому тащению. — Это фиаско, — с характерной для этой фразы интонацией произнес Фокс и тоже попробовал поднять эту сизифову банку, но и у него не особо что получилось. При одновременной попытке поднять груз вышла смехотворная пародия на грузчиков с пианино, только если оно гремело, падало и кренилось, норовя разбиться и залить все отборного качества рассолом. — Так не пойдет, — рассудил Эса и отпустил ручку, уже прилично запыхавшись, но банки с паласа сдвинув. — Да неужели, — не менее замученным голосом заметил рыжий конопатый и, взглянув на ковер, неохотно скуксился. Опять идти выхлопывать. Но делать нечего, либо ковер, либо ухажёр, выбор был сделан верно, поэтому уже вскоре он с важным видом скатал половичок в трубку и перетащил поближе к выходу. Вид скрученной циновки заставил его вспомнить о сигаретах на кухне. Он вернулся туда, взял пачку с подоконника, уверено сунул в карман халата и, вооружившись палкой-пылевыбивалкой да ковром, отправился во двор. У всех во дворе есть турник. Иначе это не двор, это сквер городского типа. И часто турнички использовались не по назначению. Лично Фокс использовал это место не только для сеансов личной мускульной психотерапии, но и для священного ритуала выбивания коврика, который сопровождал его с детства и до самой глубокой семейной жизни с мужиком. Кто ж знал, что он у него хозяюшка будет? Закинув палас на ржавую балку для кувырков и сломанных шей, мужчина первым же делом полез в карман за сигаретами. Сигареты-то были, цельная пачка, да вот он как последний лох оплошался и забыл зажигалку. Это заставило его недовольно скукситься и с сигаретой в зубах осмотреться в округе, нет ли где товарища по раку лёгких. Сука, как назло, ни единой души, будто все сквозь землю провалились. Недовольно побурчав о несправедливости мира, жестокости и том, что он не маг огня из «Аанга», рыжий из Иванушек все же начал выбивать ковер. Ну и пыль поднял, ужас! Прям будто табун прошёлся. Никогда бы он не подумал, что регулярно — регулярно в его понимании является всего лишь интервалом от 6 месяцев до года — выбивая ковры, сможет допустить данное пылевое собрание у себя под ногами. Нещадно шлепая ковер, он уже вскоре услышал, как за спиной с характерной мелодией открывается дверь подъезда и оттуда элегантной походкой вылетает его благоверный, одомашненный Ван Гог. В руках у него был явно милее опустошенный ашановский пакет и… Пока все.