key.
6 марта 2025 г., 15:02
— Ох, так Федя ищет меня, — Николай хитро улыбается, будто обнимая взглядом пространство вокруг себя. Его глаза сверкают, и он обращается к камере под потолком, почти шепотом, будто говоря сам себе. — Меня Федя ищет!
Потряс Гончарова за плечи, едва сдерживая смех. Но чем дольше он смотрел на него, тем больше его улыбка переходила в странную, нервную искорку. В словах Николая есть нечто большее, чем просто насмешка, здесь скрыта не только лёгкость, но и обострённая привязанность. Спешным шагом обходит камергера, отправляеться к кабинету, почти вприпрыжку, не теряя ни секунды, и мгновенно распахивает нужную дверь.
Чувствуется, что он этого ждал даже больше, чем показывал своим видом, искал этого взгляда, этого подтверждения. Его тело напряглось, но не от тревоги, а от того странного облегчения, которое приносит долгожданная встреча с человеком, даже если она суха и холодна.
— Ты представляешь, Федя, — Николай откинулся на спинку кресла, его смех эхом раздавался в комнате. — Всё так же... Всё так же, как всегда! Наши вечерра так редки и скоротечны, и всё же... мне кажется, ты меня ждёшь, да? Ты всегда где-то рядом.
Фёдор сидел напротив, не меняя выражения лица, его глаза потемнели, но реакция была по-прежнему сдержанной, почти выжидающей. Он знал, что Николай не умеет оставаться серьёзным, не может скрыть своих эмоций, когда ему в глубине души нужен кто-то. Но Фёдор сам привык к одиночеству и не требовал лишних слов. Он слушал, но не реагировал, но Коля на мгновение осёкся, заметив, как Фёдор не отреагировал на его шутку.
Знал, что Фёдор не искал его, не нуждался в его присутствии. У них были свои роли: Фёдор как тень, поглощённый собственными мыслями, и Николай, для которого каждый жест, каждое слово имели вес. И чем больше он пытался привлечь внимание Фёдора, тем больше ощущал, как его голос уходит в пустоту, как он не находит отклика.
Вспомнил тот момент, когда они сидели за одним столом, за чашкой чая. Гоголь громко отпил, облизнул губы, причмокнул — и в его понимании это был невыразимый комфорт. Но Фёдор, не выдержав, сам встал и ушёл. Тот момент как будто оставил в воздухе некую тень, неуловимую, но давшую понять: здесь не было места для веселья, не было места для того, чтобы они могли быть настоящими. И Николай чувствовал, как эта тень постепенно накрывает его, заставляя сомневаться в том, что их отношения могут быть чем-то больше, чем просто пустыми днловыми встречами.
Он пристально взглянул на Фёдора, почувствовав странную тяжесть в груди. Как часто он искал его взгляд, чтобы почувствовать тепло, а он всегда оставался ледяным, отчуждённым, от этого Гоголь будто был на грани между миром живых и мёртвых. И в этот момент понял, что, несмотря на его внешнюю лёгкость и насмешки, он был так сильно привязан к Фёдору, что не мог бы перестать искать его, даже если бы знал, что тот не ответит.
Может, именно поэтому он и не звал меня больше.
Размышления об этом все чаще приходили в голову, когда наступала тишина, а Фёдор снова сидел рядом, молчаливый и погружённый в свои мысли. Тишина между ними была невыносимой, как никогда, и, несмотря на это, Коля не чувствовал облегчения от того, что мог бы нарушить её первым. Он знал, что не сможет. Он и сам уже был частью этого молчания, как бы намеренно подчёркивая его значимость. Сидели за небольшим журнальным столиком, и ничто в этом моменте не сулило изменений. Часы тянулись медленно, а Фёдор, как всегда, не двигался. Казалось, что каждый его жест — это акт молчаливого сопротивления, словно и не собирался он нарушать этот уголок спокойствия, который сам же себе создал. Его пальцы ровно лежали на коленях, и порой, когда он не знал, куда девать руки, невольно поднимались к его губам, где начинал покусывать их нещадно. Это было почти ритуально. Он подносил пальцы, а затем медленно и почти беззвучно тянул их к себе, и как будто с каждым разом царапал их всё сильнее, не в силах остановиться, даже если кожа уже начинала покрываться маленькими следами от его зубов или капельками крови. Коля наблюдал за ним, безучастно подглядывая, с интересом, которое скрывал за принуждённым внешним спокойствием. Он видел, как отрешённо Фёдор отодвигает себя от всего внешнего мира. Все его жесты, которые были так привычны, настолько неторопливы, что казались почти выученными. Позволял себе лишь мельчайшие порывы изнутри, но и эти, сдержанные, всегда возвращались в спокойное русло. И вот сейчас, в этот момент, Коля почувствовал, как что-то сильно толкнуло его изнутри. Он не мог больше наблюдать. Ему хотелось вцепиться в Фёдора, заставить его хоть немного обратить на себя внимание, хоть на миг почувствовать его взгляд. Хотелось приблизиться, сделать так, чтобы Фёдор не мог отвести глаз. Но что-то держало. Страх? Сомнение? Нет, скорее, это было бессилие перед этой тишиной, которое они оба так привыкли терпеть. Он смотрел на него, стараясь понять, что тот скрывает, что творится в его голове, в том внутреннем мире, который всегда оставался для всех закрытым, а для Николая — особенно. Всё казалось неважным — даже открытая дверь, сквозь которую могли заглянуть незнакомцы. Не их дело. Коля знал, что это не имеет значения. Всё, что им оставалось, — это сидеть в этой комнате и пытаться понять друг друга через вибрации в воздухе. И несмотря на всю эту безысходность, он всё равно не мог не ощущать этой силы притяжения, которая заставляла его оставаться здесь, не уходить и не нарушать этой тишины. Даже если Фёдор не давал никаких признаков того, что его интересует происходящее, Коля всё равно чувствовал, как их связка нарастала, незаметно, но уверенно. Фёдор наконец-то поднялся, медленно, почти отстранённо, как будто каждый шаг давался с трудом, как бы он ни пытался скрыть это. Он пошёл к своему рабочему месту, почти не оглядываясь, словно в этом пространстве не было ничего важного, кроме дел, которые он собирался завершить. Хотя проводил здесь большую часть времени, поглощённый своими мыслями, собирая воедино информацию и тщательно анализируя новые события, что, казалось, были в его голове более реальными, чем то, что происходило вокруг. Фёдор вернулся с небольшой стопкой бумаг в руках, осторожно, как если бы эти документы могли порваться или не выдержать его прикосновения, аккуратно опустил их на поверхность стола. Этот жест был тихим и взвешенным, будто он что-то завершал в своём внутреннем мире, и теперь мог снова сосредоточиться на том, что было перед ним. — Разложи их на столе, — наконец произнёс брюнет, не поднимая взгляда, продолжая смотреть в спинку кресла, на котором сидел Гоголь. Его голос был ровным, почти безэмоциональным, но в тоне всё равно звучала какая-то скрытая тяжесть, что ли, будто для него это было неудобным или тяжёлым делом. Гоголь сидел в кресле, откинувшись назад, и смотрел на Фёдора с лёгким любопытством, почти с вызовом. Лидер был одет в лёгкие светло-бежевые льняные штаны и свободную белую рубашку, с небольшим рушечком на шее. Вид теперь совершенно непринуждённый, меняеться на глазах, когда начинает говорить, словно всё это время не было ни напряжения, ни тяжести, которой Фёдор, казалось, не замечал. Гоголь сидел, беззаботно подбирая под себя ногу, чувствуя, как чуть прохладный воздух проскользнул между его пальцами и обнажил уязвимость. Федя всегда заставлял раззуваться, что бы там ни было. В гетерохромных глазах искрился знакомый намёк на игривость, и он, не отводя взгляда, облокотился на подлокотники кресла, демонстрируя свою беспечность. — Может тебя, дорогой Феденька, или таки бумажки? — его голос был мягким, с ноткой лёгкой насмешки, едва заметной, но отчётливо чувствуемой. Он так всегда говорил, когда его что-то беспокоило или он старался скрыть то, что на самом деле важно. В его словах звучала игра, почти азартная, но под этим всё равно пряталась вуаль невысказанных чувств. Фёдор же не сразу отреагировал, продолжая избегать взгляда, но потом произнёс сдержанно, почти шёпотом, как бы скрывая раздражение, которое уже поднималось в нём: — Коля, не поясничай. Тихо, но всё равно с претензией, даже если она не звучала открыто. Казалось, Фёдор пытался скрыть своё беспокойство или усталость, делая вид, что всё остаётся на своих местах. Но именно в этом тихом тоне было что-то уязвимое, что давало понять, что его сдержанность — это не столько признак внутренней силы, сколько способ избежать чего-то более глубокого. И Гоголь почувствовал это, хотя и не стал говорить. Он знал, что слова Фёдора не были простыми, что каждый тонкий намёк, каждый скрытый жест значили больше, чем казалось на первый взгляд. И вот этот момент молчания, этот тяжёлый, почти невидимый барьер между ними, становился всё более очевидным. Коля ощущал, как тянет его внутрь, к этому чувству неопределённости и привязанности, которое с каждым днём становилось всё сильнее. Не каждый день ему предлагают подобное, и не каждый решится принять такие слова даже в шутку, но Коля... Коля ведь совсем другой. Он не спрашивает, можно ли так шутить, и не думает, что стоит соблюдать какие-то правила, которые для Достоевского были крайне важны. Для первого жн всё это — просто игра, невинная, почти беззаботная. Бросает такие фразы, ровно только что сказал что-то совершенно обыденное, например, шутку о гусях, и совершенно не ожидает, что кто-то может воспринять это иначе. Вот в этом и кроется весь его шарм: он легко подставляет под удар свои слова, ни на секунду не задумываясь о последствиях. Фёдор всё понимает. Понимает каждое слово, но, как это часто бывает, решает не реагировать. Пускай это просто шутка, просто невинное слово, сказанное по привычке, может, не стоит поднимать такой пустяк. Но внутри что-то замирает, и он осознаёт, что с каждым словом, с каждым неверно понятым жестом между ними нарастает напряжение. Как бы он ни старался держать себя в руках, мысли начинают проскакивать, и хочется вцепиться в себя за собственную мимолётную слабость, за то, что он вообще пропустил это мимо ушей. Что он вообще себе позволяет? Он сам себя спрашивает, почти ощущая, как его взгляд теряет фокус. Бросать такие слова — когда его позвали по делу, когда, по сути, он всегда был чужд в этой обстановке. Он — не тот, кто подойдёт близко, не тот, кого позволят заглянуть за эту хрупкую стену, которую он и сам, кажется, выстроил вокруг себя. И всё-таки, несмотря на это отчуждение, он не может не ощущать странное притяжение к этому, слишком живому, слишком несерьёзному человеку, взбалмошному мальцу, который словно обрывает все нити осторожности и правил. Фёдор отпивает из чашки свой чёрный чай. Не замечает, как Коля, с таким невинным видом, будто абсолютно не заинтересован в том, что происходит, продолжает свои движения. Его руки — лёгкие, быстрые, чуть ли не театральные. Он, как мастер японского шоу, шумно, и с театральным размахом начинает раскладывать каждый листик бумаги, внимательно и с каким-то детским восторгом подбирая, словно не важная это работа, а очередная увлекательная игра. Тело, казалось, заполняет всё пространство вокруг, и каждый жест — это часть какой-то неуловимой комедии. Вдруг, не давая Фёдору и шанса что-то сказать или хотя бы взглянуть на бумаги, Коля вдруг резко встаёт, как подбодрённый своим собственным азартом, и с лёгкостью садится на корточки прямо перед Фёдором, закрывая ему взгляд. Всё вокруг будто замирает. Блондин не может не заметить, как его сосед, казавшийся таким спокойным и почти лишённым всякой суеты, вдруг удивился, наблюдая за эпицентром действия. И вот теперь перед ним — только широкая мужская спина, совершенно не видит ничего за его фигурой. Ощущение, словно Коля абсолютно самовольно изменил правила игры, да ещё и так нахально, что теперь, кажется, вся атмосфера между ними перевернулась. Фёдор, возможно, хотел бы сказать что-то резкое, возразить, но аметистовые глаза лишь беспокойно скользят по плечу небожителя, стараясь найти в нём ответы на вопросы, которые, возможно, ещё не осознаёт даже тот, кто их вызвал. — Николай, может ты присядешь напротив? — Фёдор произносит это с лёгким оттенком усталости в голосе, его взгляд несколько неуверен, будто он не знает, воспринимать свою просьбу. Но всё же ждёт, что тот сделает хоть что-то, пусть даже не так, как обычно. Он скользит взглядом по комнате, пытаясь найти слова, но их слишком много, и они, путаясь, перекрещиваются между собой. — Не знаю, Федя, не знаю, — отвечает Коля, с лёгкой усмешкой поворачиваясь к нему лицом. Его рука беззаботно скользит по столу, опираясь локтём. Он не так уж и торопится принять предложение, словно для него эта ситуация — просто часть представления, которое он ещё не до конца понял, импровизирует, хотя на самом деле всё давно было решено, просто не мог удержаться от лёгкой подколки. Разговор был важный, хотя для Гоголя это было не так очевидно. Слышал многое, но не слушал, куча слов, и каждое из них, казалось, было в своём собственном потоке, всё смешивалось, дробилось на куски, но Коля продолжал подигрывать. Даже пытался найти момент для своего вмешательства, но Фёдор не даёт ни малейшего шанса. — Ну так, сделаешь? — в его голосе слышится подспудный вопрос. — Сделаю, Феденька, конечно сделаю, — Гоголь, кажется, совсем не задумываясь, отвечает почти с беззаботной лёгкостью, характерной для него, как если бы весь этот разговор не имел никакого значения. Он же останется верен себе, верен тому, что должен делать. Но в глазах всё равно есть какой-то огонёк, который говорит больше, чем пустые речи. Коля может и кажется наивным, влюблённым дураком, которому достаточно услышать слово и уже выполнять всё, что скажут. Но внутри он тоже понимает, что в его жизни всегда будет место Фёдору — человеку, который олицетворяет всё, чем он не может быть сам, но без чего просто не может жить. Фёдор же, как всегда, не позволяет себе отступать от своей логики. Он — человек, чьи мысли слишком сложны и многослойны, философ, который поглощает всё, что его окружает, не заботясь о том, что иногда он теряет саму суть из-за обилия деталей, которые не упускает тот, кто его слушает. И так они сидят, разделённые чем-то, чего Коле не понять. Но всё это не мешает ему снова и снова искать в его словах смысл. — Ты здесь, Николай? — его голос внезапно вырывает Гоголя из раздумий. Это не просто вопрос, а скорее приглашение, вызов, который заставляет сердце забиться быстрее. Он резко опускает глаза, поднимает снова, слаткивается с аметистовыми, и, казалось бы, этот момент пустяковый, но внутри что-то сжимается. Он даже не может вразумить, что с ним происходит. Гоголь знает, что если не отведёт взгляд, то утонет. Внутри всё обрывается, как если бы он был на краю пропасти, готовый шагнуть туда, не думая. Но Фёдор, как всегда, прерывает это напряжение, склоняя взгляд. Для Гоголя это какое-то спасение, но одновременно с этим внутри снова возникает эта трещина — что, если он так и не сможет удержаться? Коля, ожидая, что разговор будет продолжаться, вдруг ощущает, как всё меняется. Фёдор двигается его за спиной, опускаясь сзади, не дождавшись его реакции. Он буквально стекает с кресла, принимая схожую с Колей позу. Это мгновение, когда Коля не видит его лица, и воздух, кажется, становится легче, но именно в этом положениии ощущает, как смыкается всё вокруг. Он больше не может видеть Фёдора. Вся уверенность, казавшаяся такой необоснованной и несерьёзной, вдруг превращается в пустоту. Фёдор же, возможно, даже не осознаёт, как своим поступком разрушает пространство, которое они с Колей пытались создать. Блондин чувствует это, как нечто болезненно острое, даже если сам Фёдор и не заметил, что изменилось. — Федя? — произносит он с едва сдерживаемым нервным волнением, взгляд его стремится проникнуть в самого Достоевского. Что-то в его голосе и манере становится неестественным, словно сам не понимает, что происходит, но ощущает этот момент черезчур сильно, слишком близко к сердцу. Он не может объяснить себе, что именно с ним творится, но интуиция подсказывает, что эта тишина, этот момент напряжённости, несомненно, важны. И что-то не даёт ему покоя. Он видит Фёдора, всё в его образе словно затуманено, исчезает пространство между ними, словно он ощущает не воздух, а пустоту. Может, это всего лишь его восприятие, но Коля в моменте отчаянно жаждет вырваться из своей собственной реальности, сбежать из того, что его удерживает, а может быть, и его собственная голова путает все чувства. Кажется, что если он не выдержит этой натянутости, вот-вот сойдет с ума. Эти эмоции поджимаются, растекаются по телу, как пламя, которое не может найти выхода. Медленно опускается с корточек на колени, словно всё в этом моменте замедляется, и его взгляд фокусируется на мягком ковровом покрытии. Молчит. Дышит. Все его мысли и чувства растворяются в этом миге, когда Фёдор рядом. Мир теряет все свои грани, и остаётся только он — Коля и его чувство обожания к тому, кто, возможно, и не замечает всей этой боли, скрытой в его глазах. Фёдор же сидит напротив, его лицо всё так же задумчиво, словно скрывающее что-то гораздо более важное. Он выглядит отрешённо, будто мысли находятся где-то далеко, а Николай, видя это, испытывает странное смешанное чувство — одновременно тянет к нему, но и тужно от того, что этот человек не позволяет себе быть ближе. Фёдор, возможно, потерял интерес, или же сам что-то искал, но его взгляд всё так же устремлён в пустоту, словно его уже что-то ослепляет устаревшее или забытое. Николаю это кажется болезненно отчаянным. Почему Фёдор смотрит так, будто его мысли давно отдалились? Почему его взгляд даже не задерживается на нём, не замечая его присутствия? Ведь для Коли это так важно — каждый момент, когда они один на один, когда Фёдор рядом, даже если не отпускает ни слова. Вся эта тишина наполняет душу чем-то неопределённым, нечаянно ранящим, но одновременно всё-таки незаменимым. Что если на самом деле Фёдор так устал? Что если ему наскучило всё это — эти незначительные вещи, шутки, пустые разговоры, которые Николай всё время пытается подкинуть, чтобы привлечь его внимание? Фёдор, возможно, устал от этого ребячества, от того, что Коля всегда так беспечно бросаеться колкостями, и чувствует, что это только ещё одна бессмысленная постановка, скрывающая за собой печаль и недовольство. Но всё это только делает ситуацию ещё более душераздирающей. Потому что, несмотря на свою беспечность, он очень сильно привязан, его присутствие — это не просто свет в тени, это дыхание, которое нужно, чтобы выжить. Фёдор, наверное, устал. Но не так, как обычный человек. Он утомился от самой жизни, от всех этих поверхностных вещей, которые не приносят облегчения. И он всё время пытается вывести на что-то большее — на цель, которая позволит ему понять хоть что-то, хоть что-то отыскать в себе. Он не может быть просто с кем-то, просто поговорить или просто посмеяться. Всё, что он делает, это пытается пробудить боль, которая скрыта где-то в глубине его души, ведь только так он может почувствовать что-то настоящее. Тот светлый интерес, который он иногда проявляет, всегда скрывает нечто большее — тёмные и тяжёлые мысли, которые ему самому трудно распознать. И Николай знает это. Он знает, что Фёдор может утешить его, но лишь не так, как все другие. Он скорее выведет его на тот путь, на котором он сам не сможет убежать от своих страхов и воспоминаний. Фёдор, вероятно, никогда не сможет понять всю ту тоску и беспокойство, которые Коля таит в себе, но всё равно надеется, что однажды этот человек увидит в нём не просто шутника, не просто личину, которая пытается что-то облегчить в жизни с помощью смеха, а того, кто ищет смысла и способа быть рядом с ним, понимая его до конца. Всё это греет душу Николая, хотя и ломает изнутри. Коля всегда знал, что когда-то он сделает это, но всё это время откладывал момент, как будто боялся, что один неверный шаг может всё разрушить. Но вот он здесь, рядом с ним, и вся его решимость сводится к единственному действию. Никогда прежде не позволял себе такого, никогда не решался на этот шаг. Он поднимает голову, сердце колотится в груди, а взгляд сосредоточен только на одном. Словно вся комната, весь мир вокруг них исчезает, оставляя лишь этот момент. Чувствует, как тело Фёдора дрогнуло, но всё же, как он, оказывается, готов к этому. Когда его губы касаются чужих губ, Коля ощущает тепло, которое захватывает всё его существо. Брюнет непроизвольно мычит, будто пытаясь выразить протест, но этот слабый звук лишь усиливает желание. Он не отталкивает его, не убирает руку, наоборот — его дыхание становится глубже, а руки крепче сжимаются на его теле. Все сомнения и страхи, что он носил в себе, исчезают на глазах, уступая место яростному влечению. Никогда не решался на это, всё время бросало в жар от мысли, что нарушит ещё больше правил или потеряет контроль. Но теперь... всё другое. Он не может остановиться, не может отмотать назад. Чувствует, как его желание растёт. Это не просто момент страсти — это момент, когда все границы между ними размыты, когда каждое движение, каждый брошенный взгляд кажется обязательным, как кислород. Он знает, что это не просто физическая жажда, что-то иное, не принятое ни людьми, ни Фединым Богом. Но сейчас, в этой неудобной позе, в этом моменте, не имеет значения ни одна из этих мыслей. Всё, что ему нужно — это быть с ним.Близко. Сейчас. Ещё ближе.
Руки скользят по плечам Фёдора, он осторожно толкает его назад, к креслу, чувствуя, как тот поддаётся, как его тело словно расплавляется под его касаниями. Он не ожидал, что тот последует без сопротивления, но когда это случилось, всё в Коле пронзается остротой хотения. Впервые он видит его таким — не холодным, не отстранённым, а настоящим, живым, таким, как он всегда его себе представлял. И это влечёт ещё сильнее. Берёт его за талию, заставляя его сесть на себя, чувствуя его вес и тепло на своём теле. Дыхание становится тяжелым, сердце стучит так, что боится, словно выскочит из груди. Целая буря внутри, которая захлестывает его с головой. Он прижимает его к себе, ощущая, как каждый миллиметр их тел становится важным, как эта близость буквально плавит его нутро. Не хочет отпускать, не хочет, чтобы эта минута заканчивалась. Всё, что ему нужно, это чтобы Достоевский был здесь, с ним, в этом мгновении, которое кажется бесконечным. Лёгкие горят, когда снова смотрит в глаза Фёдору, когда ощущает его дыхание прямо у себя на губах. Не может отвести взгляда. Не хочет отпускать. Не хочет, чтобы этот момент завершился. Всё, что есть вокруг, меркнет на фоне этой внезапной вспышки смелости. Вся его реальность сейчас заключается только в этом человеке, который сидит на нём, прямо перед ним, такой живой, такой неподдельно близкий. Всё это обжигает, в ушах звенит, и Коля, кажется, теряет остатки контроля. Уже не заботится, как прежде. Хочет больше. Нужно больше. И, возможно, впервые в жизни он понимает, что этот неуправляемый огонь — то, что связывает их, то, что он так долго искал. И он не готов его тушить. — Только не зацепи чашку, документы важные, — тихо предупреждает Фёдор, его взгляд пронзающий, едва заметный, пока пальцы оглаживают приоткрытую шею. Он знает: один неверный шаг — и все эти бумаги окажутся бесполезными. Но в голосе его нет ни малейшего намека на тревогу, лишь холодная, привычная решимость, что радовало в этот миг, ведь передумать уже не дозволено. — Я очень постараюсь, дорогой Феденька, — с этими словами Коля усмехается, совершенно не озабоченный судьбой документов, тем более, когда ему в этот час важнее совсем другое. Все эти чертежи и планы — лишь фоновый шум, ничто по сравнению с тем, что он чувствует, с тем, что он хочет сделать. В момент, когда его нога невольно дёргается, стол немного пошатывается, и Фёдор, кажется, на мгновение приостанавливает дыхание, бросая на него недовольный прищуренный взор. Коля усмехаеться, прижимается к нему ещё плотнее, будто пространство между ними стало слишком тесным. Его руки, как замок, сцепляются за спиной Фёдора, не давая ему ни малейшего шанса отступить. Его глаза сверкают, и в них читается нечто — не просто желание, а целеустремленность, мания заполучить его, не оставить ни сантиметра между собой и этим человеком.Никто сегодня не уйдёт.
Губы опять нетерпеливо касаются губ Фёдора. Чувствует себя таким окрылённым, таким спокойным и свободным, руки тянутся дальше, желяя слиться воедино, вплавить горячие пальцы ему в затылок. Достоевский, как всегда, не сразу поддаётся. Пытается перехватить инициативу, и моментами его уста слегка обрывают поцелуй, случайно касаясь щёк небожителя с усилившимся пылом. Появляется ненавязчивая боль, когда Гоголь с лёгким усилием кусает его нижнюю губу, и Фёдор сдерживает стон, но это лишь побуждает блондина к действию. Он ведь давно хотел этого — быть с ним в этом моменте, быть тем, кто держит контроль. Спускается чуть ниже, скользя носом по шее, на мгновение теряя себя в ощущении его кожи, но затем резко, почти с жадностью лижет тонкую кожу, словно стремится проглотить вкус, пробраться прямо к каждой вене и каппиляру, проступающему под почти белоснежной мягкой вуалью. Ему нужно чувствовать. Действия не аккуратны — это настоящая буря желаний, которая теперь врывается в них обоих, не оставляя времени для раздумий. — Давай без лишних следов, — его шепот, такой знакомый и в то же время чуждый в этой интенсивной борьбе за право превосходства, касается уха, дразнит. Фёдор, конечно, уже понимает, что его не обмануть, что сейчас никто не останется в стороне. Он опускает взгляд, дыхание становится быстрее. Но Коля, не отрывая глаз, продолжает с каким-то лёгким упрямством, почти на грани издёвки: — Только не на видных местах, — полушёпотом, едва различимым в спёртом воздухе, как нечто решительное, лишённое всякого сомнения. Он ухмыляется, всё ещё обводя языком «басовый ключ» на шее Фёдора, чувствуя, как горячий пульс отзывается в его собственном теле. И вот он, наконец, решается: снимает рубашку с Достоевского, осторожно, но без промедлений. Шум ткани, когда она спадает с плеч, звучит, как неотвратимое действие, и, видя, как Фёдор немного расслабляется, Коля продолжает: — Клянусь, что буду очень старателен и мним, — слова всё-таки выходят из губ с шутливым оттенком, в его глазах пламя, которое никому не удастся погасить. Заброшенные на столе документы теперь совершенно не удерживают внимания, всё потерялось, стало безразличным Он наслаждается тем, как кожа приоткрывает перед шутом долгожданную территорию, готовую поддаться этому отчаянному и странному захвату. С каждым моментом, с каждым движением пальцев и губ на теле Фёдора, Коля чувствовал, как самообладание покижает его. Взгляд привлекает изящные участки, которые казалось, могут треснуть от чрезмерного напора. Всё раньше было скрыто под одеждой, и он несомненно ликовал от того, что дождались своего часа именно перед ним. Губы его почти нетерпеливо припадают к нежной коже под рёбрами, где, несмотря на её мягкость, ощущается неповторимая твёрдость. Там, где никто не увидит, что он сделал. Его дыхание сбитое, то не успевает дышать, то хватает кислород, как вынырнувший из воды, когда неожиданно с силой прижимается к телу, отчаянно оставляя на нём нусильные укусы. Рваный выдох, который даже не успел унестись в воздух, вкрадчиво вытягивается в тихий скулёж. Не просто забава, это нечто большее, желание, которое подгоняет его потерять голову безвозвратно. Он слегка кусает его кожу — не сильно, но достаточно, чтобы Фёдор почувствовал и боль, и сладость этого момента. С удивлением Фёдор вскидывает одну ногу и вдавливает её в бедро Коли, словно пытаясь отвлечь его от продолжения. Взгляд на его реакцию, Коля слегка ухмыляеться. Заметил, что перестарался, но это не останавливает его. Лишь во взгляде вспыхивает новая искра. Проводит губами вниз по коже Фёдора, склоняеться ещё сильнее, направляя их к голени. Ещё один случайный укус — но не болезненный, скорее соблазнительный, оставляющий после себя влажные отметины на ткани. Подключает руки к нужному делу. Штанина брюка брюнета спадает, и он продолжает, не прекращая пытаться насытить свою жажду. Но потом его взгляд снова встречается с лицом Фёдора, и он замечает лёгкое беспокойство, мелькнувшее в глазах. В этот момент Коля, словно по инерции, поднимается, снова оказываясь на уровне его головы. Целует губы с нежностью, будто успокаивая, хотя сам знает, что вряд ли тут есть необходимость. Но он хочет, чтобы Фёдор почувствовал, что всё под контролем, даже если эмоции едва не захлестывают его самого. Оба привыкли к такому поведению. Работают не первый месяц, не первую неделю, но в такой момент они оба чувствуют накал. Мгновениями страшно, мгновениями сомнительно, когда приходится вот так отдаваться друг другу, доверяться. Эти секунды становятся чем-то, что они не могут обуздатб, а Коля хочет показать ему это. Он не может оторваться от него, и, чувствуя тонкие пальцы, погружающиеся в свои волосы, испытывает одновременно благодарность и сомнение. Всё стало слишком живым, обжигающим. Фёдор шепчет, его слова проникновенны, и Коля слышит в них лёгкое отчаяние, которое ему знакомо: — Я думал, ты подготовлен к такому случаю, неужели ошибся? — его голос тяжёлый, несущий оттенок удивления и вызова. В ответ Коля лишь снова целует его губы — коротко, решительго, пытаясь дать понять, что всё это не случайность. Но тут же освобождает себя от одежды, не заботясь о том, как выглядит ситуация. Он понимает, о чём говорит Фёдор, но сам не может понять, почему все эти страсти вспыхнули прямо сейчас, посреди деловой молвы. Фёдор успевает устроиться в кресле, с тем вальяжным спокойствием, которое всегда было ему присуще, и взгляд его скользит по белоснежной ткани штанов. Осознаёт, как много меняется в его собственнном теле. Взгляд невольно задерживается на выпуклости в области паха, и это не остаётся незамеченным. Коля ощущает, как напряжение нарастает, как все те ощущения заполняет до краёв. — Коля, да простит меня Бог, что же ты со мной делаешь, — его вздох тяжкий, он словно теряется в этом чувстве. Закрывает лицо ладонью, словно пытаясь оттолкнуть саму мысль о том, что здесь происходит. Но тело, эмоции говорят другое. Фёдор, слегка нахмурившись, подгоняет его, помогая стянуть рубашку. Руки Коли подчиняются этому жесту, но он неожиданно замедляет движения, словно не решаясь продолжить. Его взгляд метается, он хочет ещё что-то сказать, но слова застревают в горле. В какой-то момент ему кажется, что он не готов, что нужно немного больше времени. Но этого времени больше нет, и, ощущая этот внутренний конфликт, он по-своему поддаётся, но словно надеется, что он всё ещё может остановиться.Поздно робеть.
Фёдор это замечает. Смотрит на него с лёгким упрёком, но без лишних слов. Пальцы его, решительные и уверенные, будто не замечая сопротивления, быстро хватают пояс от плаща, и, несмотря на всю скрытую борьбу и потрясение, он ловко перетягивает руки Коли. Это случается так ловко, так плавно, что блондина будто захватывает тихий шок. Он не успевает понять, что происходит, и просто позволяет манипуляциям быть. В какой-то момент всё, что могло бы его остановить, исчезает, как и его сомнения. Его тело остаётся в руках Фёдора, и это ощущение свободы, после всех попыток сопротивляться, становится одновременно мучительным и желанным. Штаны, стянутые до колен, оставляют его в предвкушении, и Фёдор, не теряя ни секунды, освобождает себя от одежды. Этот момент настолько стремителен и решителен, что Коля едва успевает понять, что происходит. Он сам не замечает, как его взгляд становится расфокусированным, а сознание поглощает это ощущение внезапности. Словно не чай он пил вовсе. Николай тихо усмехается, пытаясь скрыть напряжение, но внутри всё сжимаются узлы от картины происходящего. Он не может не думать о том, что всё так скоро, рассматривает расстерянно нагое хрупкое тело напротив. Но когда его взгляд снова встречается с глазами Фёдора, какая-то шутка, придержанная чтобы снова отвести поганые думы, умирает на губах. Он не успевает даже понять, как рука Фёдора быстро перехватывает возбуждённвй орган, измученный от трения в тесных брюках. Шумно выдыхает, закатывая глаза, пока Фёдор внимательно вглядываеться в реакцию блондина, поднося напряжённый ствол к натянутым мышцам, ощущая почти физически, гулко, как их сердца бьются в такт, норовясь пробить грудную клетку. Это не просто знакомство с собственным телом, а момент, когда рамки ломаються вдребезги, на мельчайшие кусочки. И всё, что остаётся — это натуга, в котором Фёдор и Коля ровно подчиняются этому чувству, теряя всякий стимул к дальшейшем противостоянии. Внутри них обоих остаётся осознание, что ни один не сможет об этом позабыть, каждый вдох и выдох отпечатаеться в памяти. И тому тут же кажется, что это решение было опрометчивым, потому что когда Николай полностью подчиняеться его воле, и член наконец скользит внутрь, оба ощущают дикую дрожь, причём оба от боли. Коля не знает, двигаться дальше или нет из-за ужасно сдавленного состояния, а Демон в шоковом состоянии питается сдвинуть колени, но не может даже пошевелиться. Гоголь на мгновение немного осел, хотел было провести ладонью по щеке партнёра, хоть как-то помочь избавиться ему от этих мук, но дрожь мешала освободить себя от пояса на запястьях. Немного подождав и привыкнув в ошущениям оба тяжело выдыхают водночасье, и за один толчок Гоголь входит полностью, что заставляет брюнета подавить стон в ладони, явно огорчая шута. Он и убрать то эту ладонь не может, из-за прихоти Феди. Дёрнул же чёрт связать его, хоть была бы возможность нормально контролировать ситуацию. Словно немного немного оскорблёный этой мыслью, он снова двинулся, вышел полностью и качнул бёдрами вперёд. — Мы так не договаривались, — фразу он еле успевает закончить, потому что тело прошибает новый толчок. — А ещё мы не договаривались, что ты сдерживаться будешь, — Николай выглядит немного раздражённым, но тут же в глазах загорается огонёк азарта. — Не соизволишь хоть немного дать мне насладиться твоим голосом, криком, стоном, хоть чем, но для меня, Феденька? Лидер непонимающе смотрит до него, пока Гоголь не делает на пробу толчок под другим углом, задевая самое чувственное внутри. Коля в мыслях ставит галочку для самого себя вновь толкаясь так же, а демон едва сдерживается, чтобы действительно не закричать. Это слишком. Слишком глубоко. И слишком много. И он больше не может молчать, выгибает спину, пока блондин прижимается ближе, рыча куда-то в шею, чувствует, как тело под ним содрогается, уже сипит, потому что сорвал голос почти сразу же. —Ты знаешь, как пищит сейчас моя душа? — шепчет Коля на ухо, не сбавляя темпа. И Фёдор прекрасно знает, но всё равно каждое такое признание звучит слишком сладко, даже приторно, поэтому рефлекторно облизывает губы. Мог бы остановить весь процесс в любую секунду, как только пожелает, но позволял продолжить. Гоголь и не ждёт ответа, потому что глаза сами всё говорят, глаза не врут и он буквально вдалбливает тонкое, изящное тело в кресло, доводя до пика даже без рук, что не может не удивить обоих. Сам Коля кончает почти сразу же вслед за своим партнёром, тяжело дыша, коротко целуя Достоевского в ключицу и упираясь мокрым лбом в спинку кресла, в попытках убрать налипшые на лоб и глаза пряди. Некоторое время позы даже не меняют, даже слишком долго по их мнению, столько они не находились рядом друг с другом даже при взаимодействиях или встречах с целью переговоров, как в этой истомляющей тишине. Мягко окутывая тела друг друга, оглаживая кто пальцами, кто кончиком носа, расслабленные плечи и невесомо касаясь губами горячих щёк и век. Прежде чем Федя собираеться с сознанием, дабы сформулировать и озвучить хоть одну разумную мысль, Коля не удерживаеться. — Помочь? — Федя уж хочет спросить с чем именно, не замечая, как еле поднимаеться с пропитанного влагой кресла, однако, дрожащие ноги парня, замечают и не могут сдержать смеха. Блондин, откинув голову не подлокотник, ловко отбросил пояс плаща, потирая пережатые за весь процесс соития запястья. Поднимался он гораздо увереннее, разминая спину, и уже было протянул Демону свою ладонь. — Коля, я тебя сейчас прямо к создателю направлю.
