Ведомый

Ваня Кислов Для Бори уже как ебаный диагноз звучит: то ли лицо себе разодрать, то ли головой от стену уебаться — он уже на что угодно готов, лишь бы мысли его наконец в оставили покое. Во сне Ваня, в школе Ваня, после школы Ваня, в каждом вдохе-выдохе, в каждой минуте жизни — оно все пропитано едким Вани присутствием. У Хэнка кулаки болезненно сжимаются, когда музыка оглушает громкими басами, а воздух скорее дым, чем кислород, и в глазах уже плывёт — не понятно от алкоголя или от хаоса вокруг. Он здесь, среди этих людей, вообще быть не хотел, но ему же, блять, всегда рядом надо, всегда на горизонте где-то маячить. Единственный ясный, не замыленный ультрафиолетом, и цельный среди слившейся толпы снова Ваня. Их разделяет целая пропасть мигающего света и пожара Бориных противоречий. Кису будто по особому здесь подсвечивает. Он весь нереальный, недосягаемый, то гладит чьё-то гибкое тело, зарываясь носом в мягкие волосы и нашептывая что-то на ухо, то в одиночестве подставляется лижущим кожу неоновым бликам. Он сейчас еще прекраснее. Быть прекраснее, чем обычно, учитывая, в какую степень совершенства он в Бориной голове уже возведен, трудно, но он справляется. Весь непредсказуемый, неуправляемый хаос и сдувающий буран, полный несостыковок, что-то иррациональное, без права на существование, но это самое право упорно всякий раз отвоёвывающий. Он не эфемерный, не сон, ускользающий из пальцев, он самое настоящее, самое живое, с чем Боре приходилось сталкиваться. Боря глаза выколет, лишь бы последнее, что он в этой жизни видел, было Кисой, своим присутствием искажающий пространство и изменяющий ход времени. Если бы Хэнку сказали, что он пялится целую вечность, он бы поверил, потому что смотреть вечность — это то, чего он хочет. Если бы Хэнку сказали, что он застыл всего на мгновение, он бы поверил, потому что когда ты умираешь, время, наверное, чувствуется иначе. Смысла не имеет его глупое обожание. Он весь и всё для Вани, но ему об этом говорить нельзя. Ваня — красивый торчок без будущего, водиться с ним — себе дороже. Хэнку об этом сказали все, и вместе с ними даже сам Ваня. Боря не слушает, он, когда возле него стоит, вообще отключается и безбожно тупеет. Киса вспыльчивый и взрывной, Боря — бесконечный штиль, готовый клясться в верности и ползать в ногах. Любить и благоговеть, вбирая каждый жест, каждый взгляд. У Бори так пульсирует в висках сейчас, что он готов взорваться. Хочется прострелить себе череп и наконец слышать тишину. И Киса, внимая мольбам, смотрит на него сквозь танцпол, окутанный дымом и точно божественным сиянием, и у Бори теперь череп точно что простреленный. В Кисиных глазах самая тёмная ночь и бесконечный кайф. Он, возможно, давно обкуренный, едва осознающий себя, но этот взгляд — самое ясное, что Хэнк вообще видел. Он знает — не может не знать — о Хэнка зависимостях. Он мог бы пользоваться этим, мог бы, потому что ручной Хэнк — всё для него; мог бы приручить к хозяйской руке, гладящей за ухом и хвалящей за верность, но он только тянет губы в улыбке, растворяется в дымке и ждёт. Манит Хэнка, готового пойти ко дну в его руках, рассеивает противоречия в чужой голове, дышит желанным покоем в бескрайней буре. В промежутке между вдохом и выдохом Боря оказывается рядом, утянутый в единый поток и от этого потока совсем обособленный в Кисиных объятиях. Эйфория накрывает, дурманит мнимой вседозволенностью в окружении десятков глаз и живых свидетелей. Система бьёт экстренное «блять-блять-блять» и летит к чертям, не выдерживая нагрузки. Пошел бы Хэнк на преступление, чтобы быть ещё ближе? Чтобы он с Ваней и ни одного свидетеля рядом. Боря, попугаться скребущего, ядовитого «да» успеет потом, сейчас он в экстазе, ловит приходы от едва ощутимых касаний, спутанных волос и взгляда из-под ресниц. Ваня — красивый торчок без будущего, и если так, то у Бори будущего тоже нет.