Born to Kill(Рожденный убивать)

35： Пыль над тускло освещённой комнатой лениво колыхалась, словно лёгкое дыхание живого существа. Она двигалась в гармонии с едва заметной дрожью, проходившей по полу, и каждое движение земли под ним синхронизировалось с невидимым ритмом. Казалось, что сам свет пульсирует, словно живой, дышащий в гнетущей тишине подвала. Краем глаза Гарри почти чувствовал, как свет насмехается над ним, словно наблюдатель, свидетель тайны, которую слишком опасно раскрывать. Его мысли обратились к старым сказкам — о юной невесте Синей Бороды, навеки проклятой открывать тайны, которые не должны были быть раскрыты. Он наклонился и осторожно взял дневник в руки, проведя пальцами по выцветшей коже. Единственный источник света в комнате — мерцающая лампочка над головой — погас по его приказу. Странное чувство завершенности наполнило пространство, когда темнота окутала его. Прижавшись спиной к холодной каменной стене, Гарри медленно выдохнул. Он представил, как сливается с самой стеной, становится единым целым со строением, как будто само его существование может смешаться с известью и цементом вокруг него, удерживая его в узкой, давящей темноте. Воздух казался густым, тяжёлым от груза его мыслей, но он заставил себя дышать ровнее. Медленно, словно волна, откатывающаяся от берега, его разум начал успокаиваться. Острые грани страха и паники притупились, и в его сознание начала возвращаться ясность. Но момент тишины был нарушен звуком. Шаги наверху. Они были не обычными. Они были слишком тяжёлыми. Это не мог быть Том. Шаги Тома всегда были размеренными, точными, как у художника, ставящего каждую ногу на тщательно выкрашенный холст. Каждый шаг был продуманным, грациозным, как будто сама ходьба была отдельной композицией — ритмом, который соответствовал тихой безмятежности дома. Гарри сразу же представил, как Том без усилий движется по коридорам, никогда не торопится, не шумит, как самая тихая нота в мелодии. Нет, эти были другими. Шаги наверху были резкими, неуклюжими, каждый шаг был громче и тяжелее предыдущего, и они эхом разносились по дому с пугающей регулярностью. Ритм был неестественным, почти первобытным, как тяжёлая поступь дикого зверя. Каждый шаг звучал так, словно его обладатель пытался оставить след на земле — нет, заявить о своём присутствии самым резким из возможных способов. В них не было ничего изящного. Ничего преднамеренного. Просто грубый, резкий стук, эхом разнёсшийся по тихому подвалу, звук, который, казалось, принадлежал миру, совершенно отличному от того, который знал Гарри. Сердце Гарри сжалось в груди. Интуиция кричала ему об опасности. Теперь не было никаких сомнений. Кто-то — кто-то незнакомый — проник в поместье. Его мысли неслись вскачь, но разум сделал вывод со скоростью и уверенностью инстинкта. Здесь был незнакомец. Это были не шаги Тома. Это было что-то другое. Кто-то другой. А затем, словно тёмный шёпот в его сознании, тишину прорезал голос Тома. Это был не успокаивающий голос — не тот голос, к которому привык Гарри. Он был другим. Насмешливым, ликующим. —«Может быть, это тот полицейский, который опоздал в прошлый раз. Может быть, он обнаружил что-то необычное и пробрался сюда, чтобы расследовать. Гарри, ты собираешься отдать дневник и раскрыть все преступления, которые здесь произошли?» Эта мысль, словно ледяное лезвие, пронзила Гарри насквозь, и он тут же почувствовал отвращение. Нет! Это слово пронеслось в его голове, ясное и твёрдое, прежде чем он успел опомниться. Ни за что. Отторжение было быстрым, инстинктивным, как будто сама его душа восставала против мысли о предательстве всего, что он узнал. Но когда эта мысль исчезла, Гарри почувствовал, как на него навалилось что-то другое — что-то более тёмное. Стыд. Печаль. Подавляющее чувство вины сдавило его грудь. Разум кричал на него. Неужели он предаёт своих друзей? Дамблдора? Себя? Или, что ещё хуже, — неужели он предаёт Тома? Вопрос терзал его, требуя ответа, но Гарри не мог — не хотел — дать ему волю. Он грозил задушить его. Правда была прямо за завесой. Она была там, прямо перед ним, за тонким, хрупким слоем ткани. Но Гарри не был готов раскрыть её — пока нет. Он сжал дневник в руках, чувствуя его тяжесть. Правда обладала силой, и Гарри чувствовал себя так, словно держал в руках самое смертоносное оружие. Но всё же он колебался. Его тело застыло, скованное невидимыми нитями. Да, поместье — всё поместье Риддлов — было не чем иным, как ловушкой. Ловушкой, тщательно расставленной Томом, сотканной из солнечного света и дружеских отношений, как паутина. Паутиной, в которую попался Гарри. Неужели всё это было лишь для того, чтобы поймать его? Заманить мальчика в ловушку в качестве какого-то приза? Был ли он не более чем трофеем? Зачем заходить так далеко? Его мысли переключились с вопроса о тайне Тома на что-то более глубокое, более тёмное — какова была цель Тома? Вопросы кружились в голове, и мысли Гарри начали выходить из-под контроля, гоняясь за тенями, которые он никак не мог поймать. Не было чётких ответов — только бесконечная путаница, туман, сквозь который невозможно пробиться. Как он мог это остановить? Как он мог что-то изменить? Какой герой, какая мифическая фигура могли распутать нити, которые держали его душу в плену? Мойры — три древние сестры, которые пряли нити человеческих судеб, — были единственными, кто мог изменить ход событий. И единственным способом разорвать их хватку на ткани судьбы была смерть. Но чья смерть? Чьей смерти было бы достаточно, чтобы утолить бурлящую ярость, кипящую в жилах Тома? Вопрос не давал ему покоя, душил его. Гарри стиснул зубы, так сильно прикусив губу, что пошла кровь. Тёплые слёзы на его щеках испарились от жара его отчаяния, кожа натянулась, сдавливая его, а воздух вокруг стал гуще. В груди было тяжело, как будто груз его выбора раздавил его изнутри. Он отогнал эти мысли, отбросил их в сторону. Сейчас он не мог думать об этом. Времени не было. Его рука снова сжалась на ткани, и он сунул дневник в кучу хлама, спрятав его от посторонних глаз. Это было всё, что он мог сделать, — просто ждать. Казалось, что каждый вдох может стать для него последним. Гарри старался не двигаться, ожидая, пока стихнут шаги. Он прижался ухом к холодной каменной стене и внимательно прислушался. Слышались только приглушённые звуки шагов Гантера наверху, и каждый из них эхом разносился по дому. Он чувствовал, как нарастает напряжение в его теле, и его мышцы дрожали от усилий оставаться неподвижным. Секунды тянулись медленно, мучительно, а затем — наконец — шаги начали затихать. Гарри сделал глубокий вдох, его сердце бешено колотилось в груди. Он медленно приподнял оторвавшуюся половицу и посмотрел вверх через щель. Пыль и древесная стружка попали ему в глаза, и Гарри быстро заморгал, пытаясь избавиться от жжения, но не осмелился потереть их. Любое движение могло привлечь внимание. Он должен был вести себя как можно тише. Тишина давила на него со всех сторон. Он не смел пошевелиться. Запах сырой земли и гнили наполнил воздух, проникая в каждую щель в комнате, словно невидимые щупальца, обвивающие его грудь и затрудняющие дыхание. Окна запотевали от растущей снаружи влажности, а грозовые тучи над головой грозили разразиться в любой момент. Долгожданный летний дождь наконец-то начался, усиливаясь с каждой секундой. В дверном проёме, ведущем в сад, двигалась тень — медленно, размеренно, ссутулившись. В комнате всё ещё было темно, лишь слабый свет проникал сквозь окна, и этого было достаточно, чтобы различить очертания фигуры. Мужчина. От этого зрелища у Гарри скрутило живот. Фигура была одета в тяжёлое шерстяное пальто, несмотря на изнуряющую летнюю жару, и в жёсткие серо-голубые брюки, типичные для работников заправочных станций. Вспышка молнии расколола небо. На долю секунды свет озарил лицо мужчины — взъерошенное, измождённое, почти безумное. У Гарри перехватило дыхание. Его невозможно было не узнать. Моффин Гантер. Человек, чьё лицо было на всех объявлениях о розыске. Гарри видел его в газетах, в новостях — сомнений не было. Но как? Как он попал внутрь? Ответ не имел значения. Важно было то, что Гантер был здесь, и у Гарри не было времени размышлять о том, как и почему. Мужчина что-то искал — шарил по комнате, его движения были резкими и беспорядочными. Его походка была неустойчивой, как будто тело подводило его. Он сильно наклонялся влево, его шаги были медленными, как будто вес его тела был слишком велик. Казалось, что у него тоже ухудшилось зрение, потому что он постоянно вертел головой, переводя взгляд со стен на пол, но никогда не задерживаясь надолго на одном месте. Он что-то искал — что угодно. Но он не обращал внимания на беспорядок, царивший на полу, и Гарри мог только наблюдать, застыв на месте, как Гантер, спотыкаясь, вышел в коридор, опрокинув по пути несколько предметов. Последняя комната в конце коридора — оранжерея — была открыта. Внутри ждала Нагини. Обычно Гарри не беспокоился о ней — он верил, что она может постоять за себя и проучить любого незваного гостя или, возможно, даже съесть его. Но сейчас, чёрт возьми! В глазах Нагини появилась тревожная серая пелена, из-за которой она почти ничего не видела, а Гюнтер был вооружён ножом. Гарри не мог игнорировать вероятность того, что она может быть в опасности, даже если вероятность того, что его зарежут, была меньше. Он инстинктивно взял на себя ответственность за её защиту — эта обязанность стала для него странным и новым смыслом жизни. Когда Гантер положил руку на дверь теплицы, Гарри схватил какой-то деревянный предмет из беспорядка и бросил его в коридор, а затем быстро и бесшумно задвинул доску на место. Брошенный предмет попал в керамическую вазу, и громкий звон разбитого стекла сразу же привлёк внимание Гантера. — Риддл, ублюдок! — Гарри отчётливо ощутил нервную энергию незваного гостя, когда пол задрожал от его крика. — Я заставлю тебя заплатить! Ты смеешь — смеешь насмехаться надо мной? Ублюдок, я оторву тебе голову и насажу её на ворота! Подожди, подожди, я поймаю тебя… мерзкий маленький воришка! Подлый грабитель! Верните мне сокровище семьи Гантер… — его голос, то повышающийся, то понижающийся, резко оборвался, когда дверь захлопнулась. Воспользовавшись возможностью, Гарри быстро выскочил из дома, снял обувь и тихо побежал к оранжерее. Когда его рука коснулась дверной ручки, он на мгновение замешкался, и ему в голову пришла мысль выпустить Нагини, чтобы она помогла ему, но он быстро отбросил её. Она могла пострадать. Столкнувшись с вооружённым, явно неуравновешенным беглецом, Гарри, хоть и видел смерть вблизи, не мог сохранять полное спокойствие и отстранённость. В конце концов, он был человеком, всего лишь шестнадцатилетним мальчиком, охваченным страхом, тревогой и сомнениями в этой опасной ситуации. Его кровь бурлила от давления и напряжения, словно река, вышедшая из берегов. Но новообретённое чувство долга вытеснило из него всю трусость. Гарри всё ещё хранил в памяти идеализированное представление об этом поместье, этом странном доме, который он создал вместе с Томом и Нагини, а вместе с ним и странное чувство ответственности. Для безопасности он запер за собой дверь, намереваясь проскользнуть наверх в кабинет до возвращения Гантера. Там, как он знал, был единственный телефон в поместье. В коридоре было темно, лестница была окутана тенью. Ориентируясь только по вспышкам молний, Гарри бросился вверх по лестнице, жалея, что у него не такие длинные ноги. Он почти добрался до верха, но в спешке не рассчитал последние несколько шагов и сильно споткнулся. Грохот его падения совпал с раскатом грома. Он прикусил руку от боли, ударившись коленом о дорогое дерево с такой силой, что боль пронзила всю ногу. Кровь хлынула ему в рот, когда он подавил стон и, цепляясь за перила, попытался подняться. Липкая жидкость потекла по его ноге, испачкав брюки и носки. Не было времени проверять повреждения. Гарри осторожно вошёл в кабинет. 36： Внизу дом сотрясался от грохота разрушений. Грохот, звон — ярость Гантера, казалось, не знала границ, пока он сеял хаос, с безумной яростью проносясь по поместью Риддлов. Мебель была перевернута, стекла разбиты, и, казалось, сами стены стонали под тяжестью его ярости. Гарри, задыхаясь, почти чувствовал дрожь от каждого сильного удара, как будто сам дом содрогался. Непрекращающиеся поиски продолжались. Гантер не остановился. Его охота была далека от завершения. Гарри почувствовал, как сдавило грудь. Все инстинкты кричали ему, что нужно действовать, сделать что-нибудь — что угодно, — чтобы защитить себя, защитить Тома, защитить всё, что ускользало из его рук. Он повернулся к стационарному телефону, его сердце бешено колотилось, и он инстинктивно набрал номер Тома. Знакомый звук телефонного гудка был отчаянной надеждой, каждый звонок был эхом его надежды, разбивающейся о стену. Но затем на другом конце провода раздался сводящий с ума голос — женский голос, холодный и непреклонный: «Абонент недоступен». Гарри был в отчаянии. Как такое вообще возможно? Как? Это не какой-то дешёвый фильм, это реальная жизнь. Почему он не может ни с кем связаться? Почему он не может позвать на помощь, когда каждая секунда кажется вечностью? Он крепче сжал трубку, стиснув зубы от отчаяния. Он чувствовал, как стены смыкаются вокруг него. Почему всё так быстро разваливается? Почему ничего не работает так, как должно? Его разум лихорадочно метался, перебирая варианты. Должен ли он вызвать полицию? Должен ли он позвонить властям, рассказать обо всём, что здесь произошло, позволить им арестовать Гантера и положить конец этому безумию? Нет. Нет, он не мог этого сделать. Последствия были бы катастрофическими. Дневник, Гантер, Том, он сам — все они были замешаны в чём-то слишком опасном, чтобы выставлять это напоказ. Если бы кто-то из них попался, всё бы рухнуло в одно мгновение, запустив цепную реакцию разрушения, которая поглотила бы их целиком. Будь он проклят, если допустит это. Ему нужно было думать быстрее — он должен был найти другой способ. На мгновение его разум прояснился, инстинкты обострились. Не задумываясь, его пальцы двигались быстрее, чем мысли, набирая номер, который он знал наизусть, — Гермионы. Последняя ниточка надежды, спасательный круг, который она протянула ему, прежде чем всё вышло из-под контроля. Прежде чем он погрузился в бездну ещё глубже, прежде чем его поглотило всё это, ему нужно было за что-то ухватиться. Это был его единственный шанс изменить курс. Он должен был это сделать. Телефон зазвонил один раз. Два. Три раза. Звуковой сигнал. А потом на него обрушились помехи. Треск грозы пронёсся по телефонной линии, превратив голос на другом конце в искажённую мешанину помех. У Гарри сдавило грудь, когда слова стали неразборчивыми, резко контрастируя с ясностью, которую он отчаянно искал. Его разум, и без того хрупкий из-за бури эмоций и страха, в тот момент пошатнулся. Его рука резко дёрнулась назад, тело едва не потеряло равновесие, а сердце забилось в панике. Он в отчаянии швырнул трубку на рычаг, и резкий стук телефона о подставку эхом разнёсся по комнате. Телефонный шнур оборвался и безвольно повис рядом с базой, как и хрупкая нить самообладания, которая удерживала Гарри на плаву. Глубокая, гулкая тишина наполнила комнату, и на него навалился груз его неудачи. Осознание ударило его, как удар под дых. Это было предательство. Неудача. Его грудь сдавило от этого груза. В нём горели вопросы: кого он предаёт? Гермиону? Дамблдора? Себя? Или это предательство Тома? Эта мысль терзала его, пытаясь вырваться из клетки вины и замешательства, угрожая задушить его своим нерешённым грузом. Гарри сжал кулаки, не в силах больше этого выносить. Он должен был отогнать эти мысли. Он не мог позволить себе сдаться. Не сейчас. Но даже когда он загнал чувство вины в самый дальний уголок своего сознания, непрошеная мысль закралась в его голову, а вместе с ней пришла волна внезапной, неконтролируемой надежды. Фары автомобиля прорезали непрекращающийся ливень, и вспышка света пронзила тьму снаружи. Раздался резкий и настойчивый гудок, когда машина подъехала к дому. Сердце Гарри забилось чаще. Том — он вернулся! Но затем реальность обрушилась на него, жёсткая и холодная. Это было не то простое, мирное возвращение, на которое надеялся Гарри. Поместье больше не было безопасным убежищем, каким оно когда-то было. Теперь это был сумасшедший дом, тюрьма, поле боя. Гантер всё ещё был здесь, всё ещё искал с маниакальной яростью и, казалось, ненавидел Тома больше, чем кого-либо. Пульс Гарри участился, когда он бросился к окну кабинета, распахнул его и замахал руками в сторону машины. Он попытался закричать, но слова утонули в грохоте грома и ливне, которые, казалось, поглотили ночь. Буря ревела так, словно сам мир пытался заглушить его предупреждения. Чёрт возьми! Дождь лил всё сильнее, и каждая капля казалась камнем, ударяющим по коже. Холодный влажный воздух ворвался в комнату, заставляя его дрожать, но это было ничто по сравнению с холодом, проникающим глубоко в его кости. Он должен был предупредить Тома, но чем больше он махал, тем яснее становилось, что Том слишком далеко, слишком отстранённо. Том заметил фигуру в окне, но было слишком поздно. Зонтик наклонился под ветром, закрыв его лицо, и Гарри видел лишь смутный силуэт и поднятую в знак приветствия руку. То, в чём он больше всего нуждался, — понимание Тома, его осведомлённость — ускользало от него. Том помахал рукой, как делал всегда. А затем, не подозревая об опасности, повернулся и небрежно пошёл обратно в дом. Дождь полил сильнее, накрыв небо удушающим одеялом, и у Гарри сдавило грудь. Буря снаружи была беспощадной, но темнота внутри была ещё хуже. Облака давили на мир, как удушающая тяжесть, грозя раздавить всё под своим весом. Молнии рассекали небо зигзагообразными полосами, но лишь ненадолго освещали зловещие очертания мира снаружи. Казалось, что деревья гнутся на ветру, их ветви, словно когти, вырываются из земли, а шум дождя превратился в непрерывное, диссонирующее гудение, похожее на шёпот какого-то невидимого ужаса вдалеке. Внешний мир превратился в кошмар. — Не возвращайся! Не заходи внутрь! — закричал Гарри хриплым, отчаянным голосом, но его слова поглотил дождь, ветер и непрекращающийся рёв бури. Дождь хлынул ему в рот, горький и мерзкий, как кровь, как яд. Было слишком поздно. Всегда было слишком поздно. Тело Гарри двигалось само по себе, повинуясь инстинкту, и он, спотыкаясь, направился к лестнице. С каждым шагом боль в колене усиливалась, но ему было всё равно. Его тело двигалось, как сломанный игрушечный солдатик, каждый шаг давался с трудом, каждое движение было медленнее предыдущего. Он чувствовал, что падает, падает в темноту. А потом он разбился. Сильно. Боль обрушилась на него, как волна, и он с тошнотворным стуком ударился коленом о ковёр, оставив на нём тёмное пятно крови. Но Гарри не чувствовал этого — по крайней мере, не совсем. Его тело отказало, боль и кровь — всё это не имело значения. Значение имело только то, что он чувствовал внутри. Ощущение было у Тома. Его тело пронзали, разрывали на части ножом. Шторм снаружи соответствовал хаосу внутри. Молнии сверкали, отбрасывая гротескные тени по всей комнате, освещая его лицо дикими, неистовыми вспышками. Он пытался взять себя в руки, но было слишком поздно. Страх, ярость — всё это вырвалось наружу. Гремел гром, и завывал ветер. Теперь чувства Гарри были в основном сосредоточены на зрении, его зрачки заполнялись искажёнными узорами, которые становились телом Тома. Ощущение от вонзающегося ножа было подобно натянутой тетиве, его плоть растягивалась, пока не превратилась в абстрактный символ страдания. Боль отпечаталась в его душе из-за наказания, которое он сам себе назначил. Внезапный холодный смех смерти эхом отозвался в его ушах — был ли это насмешливый смех Тома? Рыцарское желание спасти разбилось вдребезги, и Гарри понял, что может быть только наблюдателем. Он мог лишь смотреть в тусклом свете луны, как тёмно-красный цветок быстро разрастается с правой стороны Тома, словно поглощая жизненную силу и питаясь ею, а нож глубоко вонзается под кожу.   Теперь эта боль принадлежала ему, и она никогда его не оставит.   Его изначальная душа была яростно вытеснена взрывной яростью, и тело Гарри охватила жестокость, которой он научился. Он встал, схватил что-то и бросился вперёд, чтобы с холодной решимостью ударить убийцу по затылку.   Подними его — ударь — снова подними — ударь снова, снова и снова, пока не раздастся треск — что-то не сломается.   Его пальцы дёргались и дрожали. Из глаз безудержно текли слёзы. Если бы Гарри был пойман Моффином Гантером до возвращения Тома, это привело бы к трагическому финалу — хрупкой и мимолетной любви:   Каково это — умирать? Гарри, возможно, смог бы ответить на этот вопрос. Холод постепенно вытеснил боль, завладев его телом, словно пальцы Мрачного Жнеца, скользкие и похожие на щупальца осьминога, медленно сжимающиеся вокруг его конечностей, тянущие его в неизвестность. Первым угасло зрение. Зелёные глаза Гарри потускнели, как разбитые, покрытые пылью шарики. Он повернул голову к двери и увидел знакомую фигуру, медленно приближающуюся к убийце. Затем мир погас, как будто его энергия иссякла.