Из огня да в полымя

      Арсений наблюдает эту картину не в первый раз, но каждый раз как в первый, с приоткрытым ртом и круглыми от охуевания глазами. Шастун путается в штанине, скачет пару раз на одной ноге и заваливается набок как Пизанская башня, только с его координацией у него нет никаких шансов устоять на месте. Плюхается на пятую точку, задирая длинные ноги, пыхтя, тихо матерясь и просовывая, наконец, вторую шпаловидную конечность в брючину. Арсений скрещивает на груди руки, переставая следить за секундной стрелкой на серебряном секундомере. Бесполезно.       Шастун подрывается с места, оглядывается по сторонам, как будто понятия не имеет, где лежит экипировка. Находит нужную полку и не спеша приближается к ней. Арс в который раз закатывает глаза. Шастун просовывает непутёвую голову в каску и начинает надевать куртку.       — Антон, — стонет Попов, потирая пальцем висок. — Это вид Т.       — Ну, да, — тот замирает испуганной мышью.       Как же хочется на него наорать или нарычать. Ну, бестолочь же.       — У тебя штаны П-шка.       — А! Ой.       Пиздец.       Арсений пыхтит, сдерживая растущее внутри негодование. Шастун переодевает куртку, натягивает на себя защитные сапоги, краги и уверенной походкой тащится на выход.       — Ничего не забыл? — сквозь сжатые зубы цедит Попов.       Антон инспектирует свои конечности и туловище, нелепо вертя головой в каске.       — Да вроде… — косится с сомнением на старшего, — нет.       — Пояс, блять, Шастун!       — Блин, — Антон упирает виноватый взгляд в пол.       — Игорь! — рявкает Арс так, что его в соседнем помещении слышно. Через десять секунд помощник появляется на месте. — Чтобы к завтрашнему дню укладывался в норматив хотя бы на удовлетворительно, или я его шлангом задушу, — шипит и исчезает, глаза б его больше не видели этого недотёпу.

***

      Антон Шастун — долбанное наказание, свалившееся на Арсения за все его грехи. Иначе это явление никак не объяснить.       — Напомни, почему я должен это терпеть? — Попов зажимает трубку стационарного телефона между ухом и плечом.       — Арс, дай мальчику шанс.       — Серёг, мы, по-твоему, в песочнице куличики печём? Мальчику в детский сад надо, если к службе не годен. А он, блять, не годен!       Матвиенко устало вздыхает. Так ему и надо, принял это недоразумение в часть и думал ручки умыть. Хер тебе, Борисыч — Арсений ему весь мозг проест, лишь бы этого дядю Стёпу отсюда забрали.       — Арс, он способный. За него Министерство поручилось.       — Хуясе! Аж Министерство! И чей же он сынуля?       — Не в этом дело.       Попов многозначительно молчит, ожидая продолжения. Но его не следует.       — Короче, если этот пупс на задании себе что-то поломает, я ответственность за это нести не буду. Только попробуй потом скажи, что я не предупреждал. Он же тотально кривожопый.       — Криворукий. С жопой у него всё нормально, очень даже в твоём…       — Завались! — Арс трёт пальцами переносицу, умоляя пульс успокоиться. Что ж его все бесят-то с самого утра.       — Просто не давай ему важной задачи, пусть шланг к гидранту прикрепляет.       — Боюсь, он и с этим опиздюлится. Но я постараюсь.       — Давай, удачи, брат. Если что, на связи.       Ага, а лучше бы психотерапевт. Он с этим Шастуном рискует не пройти плановую медкомиссию, потратив на этого балбеса последние нервные клетки.

***

      День, который Арсений оттягивал как мог, всё-таки наступает. Шастун с горем пополам сдаёт нормативы, во многом благодаря Игорю и Журавлёву, с которым эта шпала особенно сдружилась, и Попову приходится допустить его к выполнению боевых задач.       Вой сирены пронзает ночную тишину. Сердце привычно делает кульбит, разгоняя по венам адреналин. Заставляет тело мгновенно подорваться с места и стройным роем нестись к инвентарю.       По громкоговорителю хриплый голос диспетчера докладывает адрес объекта возгорания и стадию пожара.       — БОП-I вид П, — командует Арс, натягивая штаны обозначенной формы.       Опять ночной клуб. Ставят из говна и палок, высирая на пожарную безопасность, и эта мразь начинает гореть не то что как спичка, как долбанный китайский фейерверк.       — По местам! Бегом-бегом! — каждая секунда на счету. Люди как в консервной банке, если они не успеют к завалу входа, то останется уповать только на божью волю.       Шастун, закусив перчатки, всё ещё возится с поясом. Арс от всей души хочет дать ему пендаля, но это делу не поможет, поэтому он хватает оба конца его пояса и тянет резко на себя, чтобы ловкими пальцами продеть кончик через металлическую бляшку, затянуть туго, наслаждаясь сдавленным стоном и шумным вдохом через нос, продеть язычок в отверстие и протянуть кончик через металлическое кольцо. В идеале отхлестать его этим кожаным ремнем по непутёвой заднице, но это уже будет совсем непрофессионально.       — Бегом в машину, — на удивление спокойно произносит Арс, всё-таки давая шлепок по заднице, чтоб не расслаблялся. Вполне нормальная практика в мужских коллективах, никакого сексуального подтекста.       На объект прибывают через десять минут, и даже это незначительное время становится критичным. Температура возгорания поднимается до трехсот шестидесяти градусов. Большинству пострадавших удаётся вовремя эвакуироваться, многих увозят с места на каретах скорой помощи, беспрерывно прибывающих и отъезжающих от горящего здания.       — Сука, — ругается Арс, видя, как прямо на его глазах обваливается часть входа здания. К счастью, одна балка встаёт поперёк, хлипко поддерживая остатки потолка первого этажа. — Поз, Журавль, Джабраилов, кислородные баллоны в руки и вперёд эвакуировать оставшихся.       — Есть! — принимают приказ парни, забирают необходимый инвентарь и без промедления начинают продвижение в здание.       — Остальные, ставим ГПС и начинаем тушение.       — Есть!       Клубы чёрного зловонного смога поднимаются в ночное московское небо. Дешёвая пластмасса плавится карамельной патокой, прожигая каплями асфальт. Огонь не собирается униматься, разрастаясь, пожирая этаж за этажом. Скоро всё рухнет, а пена закончится. Следующая от них часть находится в пяти километрах, и по данным Арсения у них нет лишнего заправленного АПТ. Всё как всегда через жопу. Единственная возможная стратегия в этой ситуации: не допустить распространение огня на соседние здания. Этому уже пизда, и так понятно. Дождутся, когда само догорит, главное, людей вытащить.       — По краям, парни! — орёт Арс, заедая соленый пот, реками текущий со лба.       Поз и Журавль вытаскивают какую-то парочку, еле передвигающую ногами. Крепко держат респираторы возле чужих ртов и не дают упасть, обеспечивая опору. Навстречу подлетают фельдшеры.       Через двадцать секунд выползает Джабраилов, один. Подбегает к командиру.       — Никого больше, — докладывает громко.       — Хорошо. Молодец. — Арс хлопает помощника по плечу. — Помоги Гараеву, сейчас будем на воду переходить.       — Принято.       Пена заканчивается, а ещё и половины не потушено. Капитан вздыхает: делать нечего, нужно использовать гидранты, расположенные по периметру площади.       Пока ребята спешно подключают рукава к гидрантам, прямо к огню несётся женщина, истошно вопя:       — Там моя дочь! Моя доченька!       Арсений хватает её на подлёте к огню. Каждый раз одно и то же.       — Мы всех вывели, поищите дочь в каретах скорой помощи или в ближайшей районной больнице, куда их увозят. Давайте я вас отведу к дежурному психологу, она поможет вам сориентироваться.       Женщина бьёт со всей силы по плечу, пытается вырваться и продолжает надрывно скулить, задыхаясь в истерике.       — Вы не понимаете! Я уже всех обошла. Нет её! Верните мне мою дочь! Изверги! Пустите! Я сама пойду! Трусы!       Арсений только крепче сжимает несчастную в объятиях. Даже если всё так, если бедная девушка оказалась в ловушке огня, уже слишком поздно. Датчики минуту назад показали отметку в пятьсот градусов, балка надломилась, опуская крышу первого этажа на высоту собачьей будки. Больше туда никто не войдет и никто оттуда не выйдет.       — Всё, всё, — шепчет он, успокаивающе гладя по дрожащему плечу.       — Нет! Нет! Не прощу!       Чьи-то пальцы осторожно, но твёрдо касаются Арсова плеча.       — Я пойду, — будничным тоном заявляет Шастун, глядя прямо и решительно в голубые глаза командира.       — Ещё чего удумал! Быстро вернулся к машине.       Ебанутый на всю голову, это с первой минуты знакомства понятно было. Насмотрелся фильмов про супергероев и бог весть что о себе возомнил.       На Шастуна грозные слова не производят никакого эффекта. Он опускает забрало и шагает навстречу огню.       — Ты охуел?! — Арсений выпускает женщину из объятий — к счастью, к ней поспевает работники скорой — и разворачивается резко, хватая парня под локоть. — Куда попёрся?! Я сказал вернуться в машину. Быстро! Это приказ, Шастун.       Антон смотрит на него как-то странно, с тупым спокойствием и улыбкой в уголках глаз, отражающих огненные всполохи, вырывает локоть и резво семенит длинными ножищами в пекло.       Арсений сжимает кулаки. Хочется орать во всё горло, обхватить придурка поперёк груди или огреть по голове чем-нибудь тяжёлым, чтобы вырубить. Но за спиной целая команда, а впереди — полыхающий огонь. Как бы ни потёк чей-то чердак, командир обязан выбирать благополучие команды и устранение огня, всё остальное — сопутствующий ущерб. У него нет права на эмоции, не сейчас, когда от его решений зависят чужие жизни, а каждый проёб стоит ещё одной драгоценной секунды в борьбе с огнём.       Пока Арсений заедает соль и горечь, ко входу подлетает Журавль, ставя под накренившуюся крышу реечный домкрат. Это настолько же гениально, насколько и тупо. Арсений нервно смеётся и возвращается к пожарной машине, чтобы только не видеть момент, когда крыша окончательно рухнет, похоронив молодого идиота, проявившего героический кретинизм.       Огонь постепенно сдаётся, не под натиском человеческих усилий, а как будто от собственной усталости. Он наигрался с людьми, ничего особо себе не забрав и, утомившись, решил постепенно затухнуть. По зданию прокатывается волна железного треска: этажи начинают складываться как карточный домик от дуновения ветра. У Арсения сердце в пятки уходит, рот мгновенно пересыхает, и как бы он себе не обещал, он смотрит и смотрит жадно на вход, который через секунду должен окончательно обвалиться.       В затухающем дыму появляются длинные темные волосы, бледное лицо и хрупкое женское тело с безвольно повисшей рукой. Руки в пожарных перчатках проталкивают девушку с обгоревшими кусками платья через узкий проход. Игорь подлетает к ней, садится на колени и аккуратно подхватывает тело девушки с земли, поднимается и несёт на руках к машине скорой помощи. Женщина, что минутами ранее истошно вопила, подбегает к ним, безостановочно рассыпаясь в благодарностях и проливая слезы.       Журавль напрягает мощный бицепс, удерживая домкрат на месте. Обгоревший фасад молнией прорезает огромная трещина.       Секунда.       Грудь Арсения замирает на вдохе, всё вокруг замедляется, Антон Шастун успевает проскользнуть через отверстие и подтянуть ноги к груди прежде, чем тонны бетона с оглушительным треском обрушиваются на землю.       Арсений выдыхает, но кислорода в легких как будто не хватает. Он поднимает забрало, жадно глотая прохладный осенний воздух. Он не хочет, не может смотреть на Шастуна. Его буквально выворачивает от пережитого стресса, а они ещё не закончили. Господи, каких же пиздюлей он ему пропишет, когда они вернутся в часть.

***

      В раздевалке тихо. Не то чтобы ни единого звука, просто члены команды хранят молчание, опасаясь даже тихими переговорами вывести командира из себя. У Арсения до сих пор пальцы мелко подрагивают. Он наскоро стягивает экипировку, принимает душ, одевается в сменное и идёт рапортовать в диспетчерскую, получая ожидаемо распоряжение взять с Шастуна объяснительную. Он ещё как возьмёт с него объяснительную!       С того как с гуся вода: сидит жуёт бутерброд с колбасой, запивая это дело крепко заваренным чаем. Как дать бы ему подзатыльник, чтоб поперхнулся, но Арс терпеливо дожидается, пока тот закончит, и устало произносит:       — В кабинет, живо.       Антон безропотно поднимается с места, бросая взгляд на товарищей. Те с сочувствием и поддержкой смотрят в ответ, что не ускользает от внимания командира. Бакланы, нашли с кем брататься.       В кабинете Шастун смиренно кладёт ладони на колени и по обыкновению упирает виноватый взгляд в пол, как маленький нашкодивший мальчишка, как будто Арс его сейчас будет за разбитое окно в учительской отчитывать. Если бы всё было так просто.       Со скрещенными на груди руками Арсений расхаживает из стороны в сторону, пытаясь понять, с чего лучше начать: выслушать и дать пиздюлей или сначала дать пиздюлей, а потом выслушать?       — Какого хрена творится в твоей башке, Шастун? — Арсений выбирает первый вариант. Хотя бы попытается. — По какому праву ты нарушил приказ?       — Там девушка была… — Антон сдувается под конец фразы.       Командир останавливается и, уперев руки в бедра, наклоняется к этому недоразумению, как заправкой чекист заглядывая прямо в душу через зелёные глаза.       — А ты, блять, супермэн недоделанный всех спасать?       — Я бы не погиб, Арсений.       — Сергеевич! — вот же пакость мелкая, ещё и субординацию на рабочем месте не соблюдает. Конечно, Арс позволял старшим пожарным обращаться к нему на «ты» и по имени, но Шастуна такая привилегия в обозримом будущем не ждёт.       — Сергеевич, — вздыхает Антон.       — Ты с каких пор бессмертным стал, а, Шастун?       Антон жует губы, бегая взглядом по стеллажу с наградами. Вздыхает, заламывая пальцы.       — Я скажу, — в глаза смотреть не решается. — Только вам, по-секрету.       Арсений плюхается в кожаное кресло, скрещивает руки под подбородком и смотрит выжидающе.       — Я саламандра.       Пауза в кабинете повисает настолько карикатурная, что только сверчков на фоне не хватает.       — Я понял, — вздыхает Арсений, откидываясь на спинку кресла. — Выписываю направление на психиатрическое обследование.       — Да ну нет же! — брови Антона взлетают домиком. — Я правду говорю, ну, Арсений.       — Сергеевич! — Попов встаёт, чтобы этому психически неуравновешенному вежливо открыть дверь и попросить на выход. Диалог явно не клеится. — Бестолку с тобой разговаривать, — хватается за металлическую ручку, но его останавливают прохладные пальцы, обвивающие запястье.       — Я покажу, — и когда успел подкрасться так близко?       Арсений не успевает додумать эту мысль, его умалишённый подчинённый вытаскивает из кармана зажигалку и одним нажатием воспламеняет её.       — Эй, Антон, — Арс сглатывает, лишним действием опасаясь спровоцировать приступ безумия. — Давай-ка успокоимся, убери, пожалуйста, зажигалку. — Руки выставляет в защитном жесте, упираясь спиной в дверь, к которой Шастун прижимает его пугающе отчаянным взглядом.       — Смотри, — Арс не успевает и рукой махнуть, как Антон накрывает оранжевое пламя ладонью. Ни запаха горящей плоти, ни дыма, ни покраснения на коже. Что за фокусы? — Даже волосы не горят, — Антон подносит зажигалку к лицу, опаляя ресницы, бровь и волнистую челку, но пламя огибает её.       Арсений, кажется, сам едет крышей, не веря своим глазам. Он тянет руку к огню.       — Осторожно, — Антон опускает зажигалку ниже, чтобы между пламенем и внутренней стороной ладони командира оставалось минимум три сантиметра. Огонь обжигает, Арс шипит и прижимает руку к груди.       Не наебалово.       — Что это? — недоверчиво спрашивает он, хлопая длинными ресницами.       — Не знаю. И никто не знает. Я таким родился, — пожимает плечами Антон.       Только сейчас Арс замечает, что на Шастуне и вправду ни единого ожога, хотя температура в здании на пике была пятьсот восемьдесят градусов. Часть его экипировки расплавило, а тому хоть бы хны.       — Это не отменяет того, что ты конченный придурок. Если я правильно понял твои, — Арсений мнётся, чувствуя, что несёт полный бред, — способности, то тебя не опаляет огнем, но здание могло легко обрушиться на твою бестолковую голову. Этому найдётся оправдание?       — Нет, — признаёт Антон, а потом добивает: — Я просто хотел быть полезным.       Такой у него раскаявшийся и несчастный вид, что Арсений выбешивается от не вовремя возникшего чувства вины. Да какого хрена? Этот бешеный начхал на устав, попёрся геройствовать, рискуя жизнью и устраивая откровенную диверсию, подверг его авторитет как командира сомнению и наворотил дел, из-за которых у Попова будут проблемы уже с его начальством. Какое к чёрту сочувствие? Пошёл нахер, Шастун этот саламандровый.       — Объяснительную всё равно напишешь. Выметайся, — Арс распахивает дверь и отворачивается в сторону рабочего стола, давая понять, что на сегодня с него Шастуна хватит.       — Прости, — дожимает Антон, прежде чем уйти.       Арсений комкает ни в чём не повинный листок и бьёт голеностопом по сейфу. Металлической коробке пофигу, а ноге больно. Бормочет ругательства под нос и понять не может, почему всё это так бесит. Весь Антон Шастун его бесит.

***

      Как и ожидалось, Антошу-дурачка представили к награде за проявленный героизм, а Арсению выписали штраф и строгий выговор за несоблюдение внутрисоставной дисциплины. Ничего нового в пиздатском королевстве, за всё отдувается волшебная Лягушка.       Хотя волшебный здесь не он, а опять же Царевич-дурачок. Всё — ему, даже сверхспособности. Арсению не завидно, Арсению геморойно. У парня явно комплекс спасателя и карт-бланш на безумные действия, которые будут требовать от командира особого внимания и контроля. А он всего-то хотел быть пожарным, а не нянькой.       — Как же я хочу тебе вломить, — шипит Арс в трубку, стараясь не обращать внимание на Журавля, который в одних пожарных штанах с подтяжками на голый торс залезает на пожарную машину и хватает рукав, чтобы полить собравшихся алконавтов из шланга. Может, хоть так протрезвеют. — Умолчал о маленьком таком, незначительном нюансе, да, Серёг?       — Ты уже в курсе?       — Ещё б я не был, когда этот засранец без единой царапины вылез из пекла.       — Гостайна, — отмазывается друг. — Сам понимаешь.       — Ты когда будешь? Я не могу уже на эту вакханалию смотреть.       Вакханалия — это вечеринка по случаю награждения Шастуна и его первого боевого крещения. Как бы Арс ни куксился, а традиции уважать надо. Тем более что его мнение очевидно в меньшинстве, этим говнюкам только дай повод залить в себя горючее. Вообще у пожарных довольно странное отношение ко всему воспламеняющемуся и к огню в частности: они вроде с ним борются, но в действительности жаждут покорить.       — Поворачиваю на Ленинградку, через семь минут буду, — возвращает в реальность голос Матвиенко. — А ты чего на неё смотришь, когда давно пора присоединиться?       — Да я… — А что я? Головка от гвоздя, как говорила его учительница по географии. Раньше бы Арсений в первых рядах зачитывал тост и пил горящие шоты один за другим, но сегодня чувствует себя обязанным следить — стоит посмотреть правде в глаза — не за всеми, за Шастуном. Хотя тот и поддатый — сверкает пьяной улыбкой и розовыми от алкоголя щеками, покачиваясь с остальными под «Восемнадцать мне уже», — в целом выглядит безобидно и вполне адекватно. Не то что Гараев, выползающий бледной тенью из туалета, вытирая мокрый рот рукавом рубашки. — Тебя жду.       — А чё меня ждать? Я ж не пью. Арс, да расслабься ты, хоть на один вечер.       Ладно. Серёга скоро приедет, значит, будет кому контролировать ситуацию. Он хоть и компанейский, но всё-таки начальник части, попробуй его кто-нибудь ослушаться.       — Принято.       Матвиенко хихикает и сбрасывает вызов.       — Серёженька-пироженька к нам едет? — пьяно улыбается Позов, протягивая стакан с какой-то жижей. На вид кола с чем-то и чем-то, на запах как вся барная карта с чайной ложкой колы.       — Ты бы так начальника не называл. Что это? — Арсений брезгливо берёт стакан с жижей двумя пальцами.       — Пф, тоже мне начальник. Я этому начальнику сопли вытирал, когда его очередная Наташа-Варя-Маня бросала. Это ты жопа зазнавшаяся, Арс, а Серёжа — милейшее создание, продлевающее мою жизнь. А в руках у тебя авторский коктейль от нашего новобранца.       — Так и знал, что он хочет меня отравить.       — Он хочет, чтобы ты булки свои разжал и перестал на него бочку катить.       Великолепная формулировка. Есть сомнение, что Шастун именно так выразился, когда готовил это пойло. Ладно, надо и Лягушке порой расслабляться и превращаться в прекрасного принца. А то чё он, действительно, как Кикимора болотная, ходит и ворчит целыми днями?       Арсений в пару глотков выпивает «волшебное зелье» и чувствует — нет, не чудо — рвотный позыв, но сдерживает его, позволяя горечи пройти по пищеводу. Выдыхает токсичные пары, смачно икая, и прожигает взглядом хихикающего Шастуна. Всё-таки отравить. Может, он и саламандра, но у Арсения тоже есть сверхспособность.       — Давай вторую, — громко ставит стакан на импровизированную барную стойку перед растерявшимся новобранцем. Команда заходится в радостном улюлюканье и свистках, узнавая своего командира, чемпиона по литрболу.       К моменту, когда Матвиенко объявляется в депо, Арсений пьяно горлопанит на всё отделение «Батарейку» под аккомпанемент Гараевской гитары, а Шастун лежит щекой в сладкой алкогольной луже, еле передвигая слюнявыми губами в попытках подпевать.       — Салага, — тычет в него пальцем покачивающийся на стуле Попов.       — Ёбан-бобан, — вздыхает Серёга.       — Это моя реплика, — щурится за его спиной Позов, а уже через секунду в прыжке белки-летяги нападает на мужчину, сжимая его в страстных объятиях.       — Да ну, Поз, ну хорош, — отмахивается, хихикая, Серёжа. — Я тоже соскучился, пойдём бакланов в чувство приводить, это никуда не годится.       — Ну, Арс, в норме, а Шастуну бы холодненький душ.       — Вот и займись, — хлопает его по прессу Матвиенко.       — Не, у меня есть идея получше, — заходится тот в хищном оскале.

***

      Почему в этом обоссаном плане Серёже достается роль таскателя двухметрового пьяного мужика — непонятно. Чувствуется некое наебалово со стороны Поза, но что делать, если он безотказный и сердобольный до личной жизни друзей? Вот таким святым уродился, ничего не поделаешь. Поэтому Серёжа смиренно водружает на свои плечи распятие в виде Антона Шастуна и тащит бездыханное тело в душевую.       — Арсюх, давай за нас, за настоящих мужиков, за пожарных! — орёт тост Позов, возвышаясь над товарищами со стаканом термоядерного зелёного пойла. Шатает его при этом из стороны в сторону как фрегат во время шторма. Арсений хихикает и старается ладонями придерживать неустойчивое тело приятеля. — За дружбу, за командный дух, за товарищество! — продолжает накидывать Димон. — До дна, короче!       — До дна! — подхватывает громогласно рой пожарных.       — До дна! — поднимает бокал Арс.       Дима наклоняется к нему, чтобы чокнуться бокалами, его ведёт вперёд, и добрая половина зелёной жижи оказывается на светлой рубашке командира.       — Упс, — разводит невинно руками Позов и пожимает плечами.       — Заебись! — Арс нервно смеется. Это его любимая рубашка, между прочим, и Дима в курсе.       Арсений поднимается из-за стола, без объяснений направляясь в душевые, чтобы как можно скорее застирать пятно. Серёга к тому времени возвращается к товарищам и на вопросительный абсолютно трезвый взгляд Позова показывает жестом «окей».       В душевой раздаётся шум воды. Арс на ходу расстёгивает пуговицы рубашки и замирает, прислушиваясь. Кого чёрт дёрнул плескаться в самый разгар тусовки? А кого не было за столом?       — Ёб твою мать, — матерится тихо, понимая происходящее. Чудесное совпадение! Но как сказал бы Киселёв: «Не думаю». Если Шастун ничего здесь не соображает, то Арсений ещё как соображает, не первый день знаком со своими дебильными друзьями.       Ладно, без паники. Нужно сделать своё дело да свалить в закат. Никакой неловкости, никакой двусмысленности.       С какого она вообще должна возникнуть? — размышляет Арс, стягивая с себя рубашку и приближаясь к раковине. Чё он там уже успел допустить в своей голове? Если его ненормальные друзья допускают, это не значит, что и он умом тронулся. Что в Шастуне вообще может быть привлекательного?       Командир разгорячённо трёт намыленную рубашку, вымещая на ней своё раздражение.       — Вот те здрасьте, Юрьев день, — басит за спиной Шастун.       Арсений поднимает взгляд на отражение в зеркале и застывает с приоткрытым ртом. Шастун стоит полностью обнаженный, мокрые русые кудри липнут ко лбу. Он поднимает руку и зачёсывает их длинными пальцами назад. Совсем худосочным его тело не назовешь, в меру подкачанные мышцы, широкие плечи, выразительные бедра.       Блять.       Арс закрывает глаза, смахивая наваждение, и возвращается к пятну, которое уже почти исчезло с молочной ткани.       — Рубашку испачкал. — «Поз», — не договаривает Арсений.       — Понятно. Помощь нужна?       Арсений поднимает ядовитый взгляд на в край обнаглевшего Шастуна, стараясь смотреть исключительно на его ухмыляющееся лицо.       — Забавно, — без тени улыбки отзывается Попов. — Может, заодно и трубы прочистишь?       — А их давно не чистили?       Это, что, сейчас был флирт? Совсем птица пе́репил или страх по́терял? Что бы там Шастун не имел в виду, но это воспламеняет Арсения за секунду, и самое страшное — он уже не разбирает, в каком смысле. Долбит кулаком по крану, вырубая воду, и разворачивается на сто восемьдесят.       — Полотенце твоё где?       — Не знаю, меня сюда без него затолкали, — беспечно отзывается Антон, треся мокрой макушкой как псина, вылезшая из пруда.       Матвиенко, блять, — понимает Арс. Пазл, наконец, складывается. Ладно, даже если предположить ебанутый вариант, что Арсений заинтересовался бы Шастуном, с чего они взяли, что это может быть взаимно? Придурки да и только.       — Так, я пойду за формой, принесу тебе заодно полотенце, — пора сворачивать эту комедию. Шастун согласно угукает.       Арс дёргает за ручку двери, но та не поддается. Он повторяет движение, прикладывая больше усилий — бесполезно. Сзади раздаётся смешок.       — Смешно тебе, да, Шастун?       — Кажется, я начинаю понимать, что происходит, — лыбится он.       — Ну, молодец! Медаль тебе ещё одну вручить? Может, лучше поможешь?       — А я предлагал, — низко произносит он, облокачиваясь со скрещенными руками на кафельную стену. Откуда у тебя бицепсы, Шастун? Ебаный акселерат. — Но если ты про идею выломать дверь, то она мне видится заранее провальной.       — А когда это мы на «ты» перешли?       Антон вздыхает устало.       — Очевидно, нас в ближайшее время не выпустят.       — Как же я им уебу, — Арсений прикладывается лбом об тяжёлую дверь.       Ближайшее время — это сколько? Не будут они здесь с Шастуном сближаться, как бы кто ни хотел. Рубашка мокрая, Антон вообще голый. Они рискуют здесь одубеть или съёзжиться под потоком теплой воды до размера морской губки.       Пока Арсений погружается в мрачные думы, позади раздаётся шум воды. Шастун включил кран. Через три минуты беспрерывного потока, Арс всё-таки поворачивает заинтересованно голову. Зеркало напротив парня полностью запотело, по нему струйкой стекают капли, над раковиной клубится горячий пар. Антон держит руки под водой.       — Что ты делаешь?       Уголки его губ ползут вверх. Он шепчет под нос: «Ещё пара минут». До чего? — хочет спросить Арсений, но только молча разворачивается и облокачивается спиной на дверь. Становится спокойно. То ли поток воды, то ли пар, то ли сосредоточенный Шастун оказывают на него такое воздействие. Даже его нагота не ощущается уже чем-то неловким. Он просто красивый, — внутренне признает Арс, — с эстетической точки зрения. Ладный, высокий, молодой. Гармоничный.       — Всё, — Шастун выключает воду и выпрямляет спину. Смотрит в глаза. — Иди сюда.       Арс с опаской косится на протянутую ладонь, делает неуверенный шаг навстречу. Точно? — смотрит недоверчиво в зелёные глаза. Те мягко улыбаются в ответ.       Точно.       Арс берёт гладкую ладонь в свою, крепкую и немного шершавую, ощущает тепло.       — Вот так, — бубнит Шастун, будто ребенка в стоматологическом кресле успокаивает. Тянет аккуратно на себя, хватая вторую ладонь командира в свою. Закрывает глаза.       Через мгновение Арсений ощущает нечто странное: вверх по венам от запястий тянется тепло, словно к каждой из них подключили капельницу с согревающим раствором. Тепло достигает легких, сердца, заставляя подавиться вдохом, как когда мама клала на грудь резиновую грелку. Ползет дальше, к шее, огибает торс, распространяясь по спине подобно крепким объятиям. От расширения сосудов дыхание учащается, по коже бегут мурашки, волоски встают дыбом. Тепло движется ниже, и это немного пугает. Арсений дёргается.             — Всё хорошо, — выдыхает в лицо Шастун, не открывая глаз.       И вправду хорошо. Член, слава богу, не проявляет активности, пах просто наполняется приятным теплом, которое скользит ниже по ногам до подошвы обнажённых ступней — Арсений даже на работе старается ходить в тапочках, а в душевной за ненадобностью снимает их, оставляя у входа.       Антон открывает глаза, блуждая какое-то время внимательным взглядом по румяному лицу командира.       — Другое дело, — улыбается довольно.       — Что ещё ты умеешь?       Шастун мягко отпускает чужие руки.       — Только это. Не горю и поглощаю огонь, могу его потом использовать какое-то время.       — Атомная электростанция.       Антон фыркает, поправляя уже высохшую челку.       — Громко сказано. Всё равно есть предел. Я не всё могу поглотить, как в том пожаре в клубе — только часть.       Вот почему огонь в здании начал постепенно угасать.       — Тебя заставили? Я имею в виду пойти в пожарные?       — Нет, — Шастун потерянно улыбается. — Но в каком-то смысле я выбрал меньшее из зол. Либо армия, либо сюда. Предпочту людей спасать, а не убивать.       Всё-таки синдром спасателя. А кто из них без греха? Они все тут по одной причине.       — Прости, что я такой неуклюжий, — Антон чешет растрепанный затылок, отводя взгляд. — Я просто нервничаю, когда…на меня смотрят.       Как сейчас? — хочется спросить в шутку, но Арс понимает, что это будет звучать как флирт, и вовремя себя затыкает.       — Ладно уж, мы одна команда. Просто постарайся слушать меня, а не слепо геройствовать, а то начинаю чувствовать себя бесполезным командиром. — Конечно, это манипуляция, но главное, она срабатывает. Антон часто кивает и заверяет, что впредь такого не повторится.       За дверью раздаётся шорох, осторожные шаги и перешёптывание, а через несколько секунд неуверенный стук.       — Дверь открыли, придурки! — ревёт Арс. Желание въебать никуда не делось, просто отложилось до подходящего момента, который как раз настал.       — Только без рукоприкладства! — умоляет Позов, крича в замочную скважину. — Мы взрослые разумные люди.       Вы пьяные тупари, — хочет возразить Попов, но это не принесёт нужного результата.       — Окей, — со всем возможным спокойствием выдает он.       Замок отворяется, дверь медленно приоткрывается рукой Матвиенко, который смотрит на парочку возле раковин с настороженностью и любопытством.       — Сергуль, — елейным голосом тянет Арс, подкрадываясь с мокрой рубашкой в руках. — Как же мне тебя отблагодарить?       — Не надо, Арс, — Серёжа выставляет руки в защитном жесте, пятясь назад, Димка прячется за косяком, пытаясь слиться с кирпичной стеной. — Не надо!       Арсений срывается на бег резвой антилопы, закручивая рубашку в острую морковку. Матвиенко вопит на всё депо и несётся со всех ног прочь. Происходящее снимают на камеры ничего не понимающие, но громко гогочущие пожарные. Арсений хоть и злится, но тоже смеётся, настигая друга и хлеща его морковкой по спине. Ибо нефиг без него его женить. Хоть затея Матвиенко и Поза совершенно идиотская, она, тем не менее, обнажает любопытный факт о предпочтениях Шастуна. Если бы друзья не знали о них наверняка, точно бы не решились лезть в его личную жизнь. Что делать с этой информацией, Арс пока не знает, но уже не может с полной уверенностью сказать, что не хочет узнать.

***

      Вызов. На этот раз старая коммуналка на окраине города. Туда съезжается несколько пожарных машин из разных частей. Длинное невысокое здание со всех сторон охвачено огнём, рядом на лавочках флегматично потягивают пивас и курят самокрутки местные люмпены. Кажется, они могли бы поджечь сижку прямо из бушующего в доме пламени, которое взрывает окна первого этажа, и те разлетаются сотней мелких осколков.       Пожарные держат пламя с двух сторон, выводят потихоньку оставшийся народ. Люди тащатся неохотно, галдят, вырываются в попытках устремиться обратно к огню за своими пожитками. Жизнь для них сущая мелочь. Арсений не отрицает проблему социального неравенства, но всё равно в нём бушует брезгливость и раздражение: он не выносит алкашей и маргиналов, потому что большинство пожаров возникает по вине их разгильдяйства.       Пламя потихоньку отползает к центру, пожарным удается пресечь его распространение на соседние постройки. Но всё ещё нужно удостовериться, всех ли вывели из горящего здания.       — Продолжайте тушение, — командует Арс, передавая рукав Джабраилову. — Антон, со мной.       Арс хватает два кислородных баллона, один из которых вручает Шастуну, и устремляется в центральный подъезд, деревянные двери которого превратились в тлеющие поленья.       Внутри ад, привычный, хорошо знакомый. Копоть, едкий удушающий дым, языки пламени, обвалившиеся куски стен и лестницы, чей-то звонкий плач. Арс вскидывает голову, звук доносится с верхних этажей. Аккуратно переступая куски кирпича, он поднимается наверх, Антон шаг за шагом следует за ним.       На третьем этаже в самой дальней комнате, забившись беспомощным комочком за старый шифоньер и накрыв голову руками, сидит, поджав ноги, мальчишка, на вид лет пяти-шести. Арсений садится на колени, поднимает забрало.       — Привет, — осторожно касается бледной коленки. — Мы сейчас выведем тебя отсюда. Не бойся.       Мальчишка убирает руки от головы и приподнимает подбородок. Глаза у него большие, зелёные и очень напуганные.       — Меня зовут Арсений. А тебя как?       — Лёша, — мальчик вытирает худым предплечьем сопли.       — Хорошо, Лёша. Сейчас я возьму тебя на руки и дам маску. Тебе нужно держать её у рта, что бы ни происходило. Справишься?       Лёша угукает.       — Хорошо.       Арсений аккуратно подхватывает мальчишку на руки, тот обвивает одной рукой его шею, пряча мокрое лицо в ключице.       — Лёша, маска, — напоминает Арс, протягивая руку.       Антон кладет баллон между ними и подносит маску к лицу мальчика. Лёша послушно прижимает маску к лицу, дышит спокойно.       — Идём, — Арсений кивает пожарному на дверь и опускает забрало.       Длинный узкий коридор завален барахлом, тлеющим и падающим под ноги. Они старательно огибают его как бумажный кораблик в ручейке, спускаются на первый этаж. В считанных метрах из арки подъезда виднеется полоса света. Ещё пара шагов…       — Стой! — раздаётся крик Антона.       Арсений чувствует пальцы на своём плече. Тормозит на последней ступеньке, его вместе с мальчишкой прижимают плотно к стене, закрывая руками, грудью — всем телом. Арсений чувствует адское пламя по бокам, жмёт мычащего Лёшу к себе, пытаясь врасти вместе с ним в стену. Кругом грохот — лестница через пролет обваливается, поднимая в воздух клубы кирпичной пыли. Только держи маску у рта, — молится про себя Арс, говорить не может от напряжения.       Спустя какое-то время он открывает глаза. Огромные жгучие дыры расширяются на униформе Шастуна, обнажая обугленное тело. Каска примята на затылке, пузырится пластик забрала. Он стягивает с шипением остатки каски и отбрасывает скукоженную массу на пыльный закопченный пол. Волнистые пряди обожжены, но через мгновение Арс наблюдает, как волосы возвращаются в прежнюю упругую форму, а на лице Антона затягиваются пузырящиеся красные раны, обрастая свежими тканями кожи.       Он всё ещё шипит и морщится, упирая ладонь в остатки стены позади командира. От боли, — понимает Арс. Это, должно быть, чудовищно больно. Арсений бегает по его лицу взволнованным взглядом, боясь лишний раз моргнуть.       — Всё хорошо, — кряхтит Антон. Оборачивается, смотря куда-то за спину, и кивает. Переводит взгляд на Лёшу, тот снова плачет, но мужественно держит дрожащими пальцами маску у рта. — Надо выходить.       Антон отлипает от них, освобождая пространство. Арсений идёт к выходу, краем глаза замечая огромную дыру в стене слева и остатки металла.       Снаружи к нему с мальчиком подлетают фельдшеры. Арсений передает Лёшу в заботливые руки профессионалов, улыбается мягко на прощание. Переводит взгляд на команду, у тех лица бледные, глаза на выкате. Журавлёв крестится.       — Как вы…? — только и тянет Джабраилов, не успевший от шока перекрыть воду, что растекается бесконечными лужами по асфальту.       — Давайте закругляться, — отмахивается Попов. Как он может объяснить необъяснимое?

***

      Антон сидит в его кабинете, закинув ногу на ногу, и потягивает через соломинку шипучий лимонад в алюминиевой банке.       — Значит, баллон с пропаном, — зачитывает результаты технической экспертизы Арс.       — Угум, — Антон шумно досасывает остатки шипучки. — Я не знал, что конкретно с пропаном. Просто почувствовал начало взрыва.       — Это как?       Шастун пожимает плечами.       — Не знаю, просто чувствую это. Как жужжащий рой пчёл.       — Как жужжащий рой пчёл, — тупо повторяет Арс и кладёт документы на стол. — В общем, я написал в отчёте, что нам посчастливилось оказаться за чугунной ванной, что валялась неподалёку. Что она вообще делала в парадной?       — Парадной? — вздергивает бровь Шастун. — Ах да, ты ж из Питера. Да не парься по поводу отчёта, не твоя головная боль. Чуваки из Министерства сами сочинят что-нибудь. Они всегда так делают.       — Ты вообще как? — Арсений отклоняется на спинку кресла, сцепляет руки в замок. Сидение под ним немного скрипит, надо бы смазать.       — Нормально, — Антон ковыряет пальцем алюминиевое ушко. — А ты?       — Нормально? — перед глазами до сих пор обожжённая кожа и спалённые кончики волос. — Я, честно говоря, в шоке.       — От того, что мы выжили?       — От всего.       Арсений и сам не понимает, что это за состояние. Он уже знает, что огонь Антону не опасен, поэтому и взял его с собой в горящее здание — чтобы тот прикрывал. И Антон отлично справился со своей задачей, они вытащили пацана. Но радости и облегчения нет. Всё это ощущается неправильно.       — М-м, со мной так было в первый раз.       — Расскажешь?       Антон какое-то время собирается с мыслями, прежде чем начать:       — Мне было семь. От нас тогда отец ушёл. Ну, знаешь, за хлебом, а потом миссия в космосе — всё как у всех. — У Арсения так не было, но он понимает. — Короче, мама за двоих работала, а я уже с раннего возраста сам себе грел еду на плите, если бабушка не могла прийти. Это был как раз такой день. По телеку, как сейчас помню, шёл марафон «Чип и Дейл спешат на помощь». Ну, как я мог отвлекаться на какую-то там сковородку с картошкой? Пока не завоняло горелым. Прибежал на кухню, всё в дыму. Что ребенок сделает в такой ситуации? Конечно, я дёрнул сковородку в сторону, хотел в раковину закинуть под холодную воду, но пластиковая ручка была раскалена. Я обжёг руку, сковородка упала, прожгла линолеум, от неё загорелся тюль, который доставал до пола. Кажется, я успел моргнуть дважды, а пламя уже было на половине стены и занавеске. Чувство такое было… Страшно и любопытно одновременно. Меня как черт дёрнул протянуть руку, потрогать красивые оранжевые всполохи. Мама уже кричала за спиной — ей успели позвонить соседи, заметившие дым из форточки, а она работала в соседнем здании. Огонь был горячим. Удивительно, да? — усмешка. — Обжигал в моменте, а потом медленно просачивался через кожу в тело, пока окончательно не погас. Мне было весело и волнительно, как будто на американских горках прокатился, а у матери глаза от ужаса застыли. Я ничего не понимал тогда. Сейчас понимаю. Ей было страшно за меня, она не знала, как я это сделал и что со мной будет дальше. Ей было страшно от столкновения с неизвестностью.       Арсений сглатывает и упирает взгляд в сложенные ладони.       — Ты, наверное, подумал: «А вдруг это предел. Вдруг он сейчас не выдержит и рассыпется пеплом», верно?       Антон улыбается, но не глупо и самонадеянно, а мягко, понимающе. Арс кивает. Он сам не осознавал, что чувствовал в моменте, а Антон понял. Прочитал во взгляде? Настолько он выглядел напуганным?       — Я дурной, иногда отчаянный, но не идиот, Арс. Я трезво оцениваю свои возможности. Скажем так, я экспериментировал, изучая их.       — Ты же испытываешь боль, — брови Арсения сводятся к переносице. Конечно, он знает эту боль. Каждый пожарный неизбежно с ней сталкивался. — Ты, что, мазохист?       — Не, такое мне не интересно, — хихикает Шастун. — Сопутствующий ущерб во имя научного эксперимента. Если тебе послан дар, разве ты не должен немного пострадать? Ну, там, большая сила — большая ответственность, и всякое такое.       — Ты всё же идиот и даже не отмазывайся, — Арсений вздыхает, откидываясь на спинку кресла.       — Мне нравится, что ты за меня переживаешь.       Это ещё что такое? Да ещё сидит, тянет довольную лыбу. Арсений прокашливается и произносит со всей серьёзностью:       — Это моя обязанность. Я должен заботиться о благополучии членов команды.       — Как скажешь, — Антон пожимает плечами и продолжает довольно улыбаться, как будто знает что-то, до чего сам Арсений пока не допёр. Поднимается со стула. — Я свободен?       — На все четыре, — начинает раздражаться капитан. Чё этот Шастун себе напридумывал? Только потому что они пережили какой-то замес. Да у него с любым из парней столько боевых ситуаций было, что не счесть, так что не…       — На вечер есть планы?       Антон придерживает пальцами спинку стула и смотрит выжидающе. Арсений пытается переварить услышанное, то бледнеет, то краснеет, как в той песне. Он ведь знает её текст: «Уходи, дверь закрой», — идеально подходит.       — Нет планов. — Да ёпт твою мать! Кажется, эта саламандра выжгла остатки мозга.       — Я зайду после девяти, — какой же он довольный. Покоритель пожаров и пожарных.       Арс отворачивается на колёсиках к трофейному стеллажу. Если мозг не протестует, то хотя бы тело.       Антон ничего не говорит, молча покидает кабинет. Арсений смотрит на золотую медаль за межрайонные соревнования по пожарно-прикладному спорту и мечтает удавиться на триколорной ленте.

***

      — Это не свидание, — рычит в трубку Арс.       — Свидание.       — Матвиенко, блять! С хуя ли это свидание?       — Потому что он молодой, красивый, забавный, одарённый и с членом у него всё в порядке, насколько я успел заметить.       — Может, тебе тогда с ним на свидание сходить?       — А-а! Всё-таки свидание!       — Сука, — выдыхает Арс, признавая поражение. — Я не…это блин… Короче, это неправильно.       — С чего это? Я такого в уставе не видел.       Ну, конечно, будут в уставе МЧС прописывать вероятность мужицкого служебного романа. О чём они вообще говорят? Как это можно допустить в условиях не только одного рабочего коллектива, но и с учётом немаленькой такой особенности Шастуна. Он не рядовой пожарный, он секретный объект Министерства обороны под их пристальным наблюдением. Опасно, как ни крути.       — Арс, он тебе нравится? — возвращает из размышлений голос Серёжи.       Пожалуй, хватит бабушку лохматить. Себя обманывать можно, но не лучшего друга.       — Да.       — Ну, и кончай тогда мозг винегретить. Я тебе, блин, на что? Прикрою я ваши жопы гомогейские.       — Какая самоотверженность.       — Арс, тебе нужно иногда выдыхать. У Шастуна в этом плане проблем нет, он в балансе, хотя его жизнь лёгкой не назовешь. Ты когда в последний раз вообще на свидания ходил, когда делал что-то помимо работы, когда в последний раз трахался, в конце концов?       — Ну, начинается! Мам, может, я сам со своей личной жизнью разберусь?       — С рукой своей ты разобраться только можешь. Дай парню шанс.       Чего он так в этого Шастуна вцепился? Давит и давит, как будто тот ему заплатил или пообещал со всеми сестрами своими познакомить, включая троюродных. Да, он хорош собой и по-своему обаятелен, но стоит это того, чтобы идти на кучу сопутствующих рисков?       В мусорке под столом валяется банка из-под газировки, которую Антон высосал утром, а перед глазами момент, как он дергал пальцем ушко и делился самым личным. Нервничал, но говорил, а в первые дни его пребывания в части казалось, что он вообще не способен быть серьёзным. Казалось, что совершенно бесполезен, а попёрся в горящее здание, стоящее на соплях и поломанных палках, ни секунды не колеблясь. В нём, помимо безумия и отваги, есть всё-таки какой-то стержень.       — Ладно, — он сдаётся не Серёге, он сдаётся себе.       — Хорошо, потом расскажешь, как прошло. Всё, отключаюсь, я в Управлении.       Арсений не успевает ответить, в трубке раздаётся тишина. Часовая стрелка на восьми на настенных часах смотрит насмешливо и заставляет ладони неприятно потеть.

***

      В депо шумно и суетливо. Бригады сменяют друг друга. Здороваются и прощаются, бегают по комнатам в поиске забытых вещей. Арс передаёт информацию диспетчеру, затем командиру второго отряда. Паша почесывает рыжую бороду и кивает, внимательно слушая коллегу.       — Вы послезавтра на учения? Возьмёшь парочку моих? Там есть кому подучиться, — заглядывает через плечо на Чебаткова.       — А чего сразу я, командир? — в привычной хип-хоп манере возмущается Женя.       Арс вздыхает. Ему своих заноз в заднице хватает, но у пожарных принято друг друга поддерживать — в конце концов, общее дело делают. Поэтому он согласно кивает и пожимает сухую ладонь командира — вообще не такая, как у Антона.       Шастун обнаруживается с Джабраиловым на улице — стоят курят, пока Игорь вещает что-то важное.       — Она такая трогательная. Знаешь, прям хрупкая, — слышит Арс, подходя ближе. — В общем, завтра опять к ней пойду. Не знаю правда, чё там как лучше сказать.       — О ком речь? Извини, я случайно подслушал, — не очень вежливо вторгаться в чужой диалог, но они с Игорем слишком давно знают друг друга, чтобы тот всерьёз на это обиделся.       — Да я про девушку. Ну, ту, которую Антоха спас. — Игорь смущённо тупит взгляд и чешет затылок.       — О-о. Она действительно симпатичная.       — Надя, — тянет влюблённо. — Я к ней это, в больницу хожу.       — Цветы приносил?       Игорь хлопает растерянно ресницами.       — Эх ты, Ромео, — Арс ерошит волосы на рыжей макушке. — Исправляйся.       — Так точно, командир, — отдаёт честь тот и тушит бычок об урну.       — А я кто? — Антон склоняется над ухом, когда Игорь убегает на остановку.       Арсений провожает помощника взглядом, теребя в руках сложенную вдвое куртку, лишь бы не отвлекаться на горячее дыхание в районе изгиба шеи.       — Меркуцио.       Антон фыркает.       — Ну, я-то вряд ли так рано умру.       — Не зарекайся. И перестань думать, что ты бессмертный. — Арс заглядывает в чужие глаза. Те улыбаются ему в ответ — безнадёжный случай. — Куда?       — А ты не сторонник сюрпризов? — Антон разворачивается спиной к дороге и идёт задом-наперёд.       — Не особо, осторожнее! — конечно, Шастун спотыкается о бордюр и чуть ли не летит носом на проезжую часть. Арс ровняется с ним и хватает за предплечье, помогая восстановить равновесие.       Так и держит под локоть всю дорогу неизвестно куда, из ответов на свой вопрос получая невнятное: «Ну, там, одно место, моего друга, будет интересно».       Место оказывается стеклодувной мастерской. Арсений не будет лукавить, что удивлён, он рассчитывал на какой-нибудь бар или, самое экстравагантное, боулинг. Изнутри пышет жаром, когда они входят в небольшое приземистое помещение. Пахнет песком, горящими поленьями и раскалённым железом. За одним из столов их встречает высокий коренастый мужчина с пышной бородой и добрыми насмешливыми глазами.       — Анто-оха! — тянет тот радостно, стаскивая плотную перчатку и протягивая широкую ладонь.       — Здарова, Макар! — отвечают ему и на обращение, и на крепкое рукопожатие, прижимая к себе второй рукой в дружеском объятии. — Знакомься, Илюх, это Арсений.       — Арсе-ений, — снова растягивает гласную в имени добродушный здоровяк и протягивает ладонь командиру. — Очень приятно.       — Взаимно, — Арс пожимает ладонь. — Только я не понял: Макар или Илья?       — И так, и так, — улыбается тот. — Илья имя, а Макар — производное от фамилии Макаров. — Арсений понятливо кивает. — В общем, добро пожаловать в мою мастерскую, чувствуйте себя как дома. — Илья обводит помещение рукой, гордо вскидывая подбородок.       Гордиться действительно есть чем. В помещении Арсений замечает множество стеклянной посуды и утвари, всевозможных форм и расцветок. Напоминает венецианское стекло или богемский хрусталь — очень тонкая искусная работа, сделанная с хорошим эстетическим вкусом. Обычно такие здоровяки специализируется на кузнечном деле, где требуется недюжинная физическая сила, а стеклодувное мастерство требует отточенные навыки мелкой моторики, усидчивости и внимания, что с трудом вяжется с образом Макара.       Взгляд Арсения устремляется на рабочий стол ремесленника, где в момент, когда они с Антоном входили в мастерскую, Макар откладывал законченный подсвечник, по форме напоминающий закрученный в тугую косу маршмэллоу. Так что в мастерстве мужчины не приходится сомневаться.       — Я так понимаю, у нас будет мастер-класс? — воодушевляется Арс, ему всегда было интересно попробовать что-то новое.       — У вас да, Арсений, — со смешинкой в глазах отвечает Макар. — Только не я его буду проводить, а Антон Андреевич. Я так, чисто локацию предоставляю и все инструменты.       — А ты уверен, что ему стоит доверять мастерскую? — с сомнением косится на Шастуна командир, вспоминая все рукожопные моменты своего подчинённого.       Макар смеётся заливисто, хватаясь одной рукой за живот, а другую кладя на Антоново плечо.       — Понимаю, о чём ты. Но я бы ни за что не доверил это дело неумёхе, — поясняет серьёзнее. — Антон вместе со мной с детства обучался стеклодувному ремеслу под руководством моего деда. Это то, что получается у него действительно хорошо.       Шастун благодарно хлопает приятеля по плечу. Илье удаётся заинтриговать скептически настроенное сердце командира. Он коротко прощается, стягивая с себя рабочий фартук и перчатки, и желает хорошо провести время, шутливо подмигивая перед уходом.       — Ну, что, мастер, командуйте, — не без иронии обращается к Антону Арс, бросая куртку на ближайший стул.       — Для начала фартук и перчатки, безопасность превыше всего.       — Правда? — вместо фартука Арс хватает первую попавшуюся тряпку, которой оказывается чья-то заляпанная краской рубашка. — Вот это фартук? — примеряет на себя.       — Арс, ты балуешься. — Нифига себе заявление, Арсений от растерянности аж замирает. — Я понял, — Антон вскидывает руки в примирительном жесте.       Ладно, Арсений действительно балуется. Его хлебом не корми, дай съязвить, но сильно заигрываться не стоит, не хватало ещё, чтобы над ними повисла неловкость.       Арсений послушно надевает фартук, поворачиваясь спиной, чтобы Антон крепко завязал тесёмки на узел — у них же свидание, тесный контакт и всё такое. С перчатками Арс справляется сам.       — А ты? — замечает, что Антон этим элементом безопасности как раз-таки пренебрёг.       — Мне не нужно.       — Только не говори, что… — договорить не даёт сухость во рту.       — Нет, — спешит оправдаться Шастун, — я не собираюсь лезть в огонь руками. Просто мы будем работать с мелкими деталями, и я, как человек с опытом, могу справиться без перчаток.       — Ладно, человек с опытом, что дальше?       Антон отодвигает стул возле одного из рабочих столов, напоминающих по форме железную столешницу, и жестом приглашает сесть. Сам садится рядом и включает длинную флуоресцентную лампу, озаряющую холодным светом множество железных инструментов и продолговатых палок стекла.       — Мы не будем делать что-то масштабное, поэтому печи сегодня не понадобятся. Попробуем сделать бусины.       — Бусины?       — Да, маленькие такие, симпатичные, для браслета. Какой цвет нравится?       Арсений рассматривает всю палитру стекла и не может глаз отвести от тёмного, переливающегося серебром и какими-то синими и золотыми блёстками — напоминающего звёздное небо. Он указывает на него.       — Так и думал, что тебе понравится дихроичное стекло. Здесь есть ещё похожее синее, его я забираю себе.       Слишком очевидный намёк, чтобы не понять. Арсений усмехается, на что Шастун расплывается в довольной улыбке. Вряд ли он рассчитывал на реакцию умиления со стороны командира, но наблюдать хотя бы что-то большее, чем угрюмо-сосредоточенное выражение лица — уже победа.       — Смотри, мы будем работать со стационарной горелкой. Думаю, не нужно объяснять, что пальцами в пламя лезть не стоит. Чтобы держать стекло и придавать ему форму, мы используем духовую трубку, а также пинцет или щипчики. Сейчас покажу.       Если бы Арсению пару месяцев назад сказали, что голос Шастуна может звучать медитативно и завораживающее, он бы покрутил пальцем у виска и посоветовал бы обратиться к сурдологу. А сейчас сидит и борется с собой, чтобы сосредоточиться не на глубоком тембре с лёгкой хрипотцой, а на ходе работы со стеклом, хотя дефицитом внимания никогда не страдал. Всё так ловко у этого Шастуна получается, что не верится, что этот пацан путается в трех типах пожарной формы и вечно забывает то одну, то другую перчатку. Если бы он не спасал людей, Арс бы заявил, что не тем делом он по жизни занимается.       Антон действительно мог бы стать хорошим стеклодувом. Это Арсений понимает, когда сам теряется в неловких попытках рассчитать правильное время плавления стекла, отделить нужный по объему кусок, перенести его, не заляпав всё кругом, на духовую трубку и, аккуратно прокручивая вокруг оси, чтобы мягкое и податливое стекло не растеклось и не превратилось в каплю, выровнять пинцетом. Неудивительно, что первые попытки выходят максимально неудачными, а в одну из них он не замечает, как запястье едва ли не касается дула горелки. Антон успевает перехватить его прохладными пальцами и отвести от открытого огня.       — Что же вы, Арсений Сергеевич, такой невнимательный? — хихикает довольно.       За такое хочется укусить, сам ведь нарывается. Предугадывая ворчание капитана, Антон наклоняется ближе, чтобы внимательнее рассмотреть полученную деталь, и шепчет над ухом:       — Очень хорошо получается, для первого раза прекрасный результат, — и нет прежней насмешливости, он абсолютно серьёзен, отчего внутри разливается давно забытое тепло.       — Почему ты привёл меня именно сюда?       — Если я отвечу, что для того, чтобы показать, в чём я хорош, это будет слишком банально?       — Это будет банально и правдиво, но не всей правдой, как мне кажется.       Арсений пытается сковырнуть застывшую бусину, как Антон показывал, но та, проклятая, сопротивляется. Шастун двигает стул вместе с собой ещё ближе, аккуратно накрывает чужие пальцы своими, не перехватывая пинцет, а наклоняя его под нужным углом к изделию.       — Чтобы побыть наедине?       — Как в тысяче других мест, — господи, что с его дыханием?       Бусинка плавно съезжает по трубке, Антон направляет Арсову ладонь, чтобы накрыть украшение, пока оно не откатилась далеко за пределы столешницы.       — Чтобы показать, что огонь умеет не только разрушать, — осторожно отводит ладонь, открывая вид на крохотную бусину, в которой отражается целая бесконечность.       Горячее дыхание ощущается на плече, обнажённой шее, выглядывающей из-под ворота джемпера, парализует и заставляет затаить собственное. Мягкий сухой поцелуй касается бледной кожи, взрывая сверхновую в груди и животе. Арсений прикрывает глаза, пытается унять дрожь в пальцах. Не может, Антон всё чувствует. Чувствует и всё равно говорит:       — Прости, — отстраняясь.       Чёртов идиот.       Арс бросает всё, что держал в руках, хватает этого отстающего от всех нормативов за шиворот рубашки и тянет на себя, грубо впечатываясь в губы. Неверие длится пару секунд, затем наступает долгожданный ответ. Тягучий, плавный, замедленный, как лава, что растекается по слоям застывшего пепла. Антон не пробует, не ликует от того, что дорвался, не впивается отчаянно, как в последний раз, он смакует, берёт от поцелуя всё, больше, чем сам поцелуй. Он впитывает реакцию командира на свои действия: его поначалу робкие, но затем уверенные поглаживания груди и плеч, до мурашек приятные почесывания короткими ногтями загривка, его сильное тело, стремящееся навстречу, бедра и колени, расходящиеся в стороны, прерывистое дыхание и длинные трепещущие ресницы, касающиеся горячих щёк.       Горячо, очень, невыносимо.       — Антон! — звучит возмущенно и напуганно, ладонь ложится на грудь, отстраняя.       Зелёная рубашка на локте объята пламенем. Шастун вздыхает разочарованно, вырубает горелку и хватает со стола ближайшую тряпку. Похлопывающими движениями пытается потушить огонь. Сверху прилетает ушат воды.       — Что? — Арсений разводит руками. — Я раковину нашёл.       — Пожалуйста, давай опустим часть, где ты читаешь нотацию о моей невнимательности, — Антон принимается вытирать тряпкой лужу на столе, пока ожог стремительно зарастает новыми слоями кожи, — мы оба знаем, что этого бы не произошло, если бы не отвлекающий фактор.       Арсений плюхается устало на стул, подставляя ладонь под подбородок.       — Так меня ещё не называли. Что будем делать дальше?       — Плести браслет, больше никакого открытого огня.       Вообще-то Арс не об этом спрашивал, но браслет тоже хорошая идея. Он и не собирался читать нотации, пугающе быстро привыкнув к тому, что Шастуну вечно достается от огня — он его как магнитом притягивает. И не только огонь, как оказалось.

***

      Утро добрым не бывает — если не успеваешь выпить спасительную чашку кофе, а перед тобой толпа сонных пожарных разной степени помятости. Бригада Попова относительно бодрячком, а Дедищевские после ночной смены не свежее забытого на месяц в холодильнике огурца. Какие им сейчас учения? Но приказ есть приказ.       — Новобранцы имеются? — Арсений отрывает взгляд от распечатанной на стареньком принтере инструкции.       Парочка, представляющая собой щуплого очкарика и высокого парня азиатской внешности, тянет руку вверх.       — Имена? — Арсений меняет листок, достаёт ручку из нагрудного кармана.       — Сабуров, — низким тембром отзывается азиат.       — Тарасов, — представляется щуплый. Подозрительный экземпляр, люди со слабым зрением не допускаются к службе, но разбираться в этом сейчас у Арсения совершенно нет времени.       — Хорошо, будете держаться позади и наблюдать за старшими товарищами. Учебные тушения — это не развлекуха, где всё понарошку, — обращается уже ко всем Попов. — Да, людей спасать не нужно, но ваша задница может оказаться в реальной опасности, — Гараев хихикает в ладошку. Забыл, видимо, как на своих первых учениях подпалил рукав и, пошатываясь, еле выбрался из горящего здания. Арсений стреляет в него укоризненным взглядом, пожарный мигом затыкается, принимая серьёзный вид. — Сегодня, согласно плану, тушение офиса. Работаем максимально осторожно и внимательно слушаем мои указания. За нарушение приказа — удаление с площадки и штраф. Всем всё понятно?       — Да, капитан!       Арс мельком косится на Шастуна, тот кивает, давая понять, что услышал. Насколько это правдиво, время покажет.       — В таком случае, пять минут на сборы, — настраивает секундомер на наручных часах, — и по машинам. Время пошло! — нажимает на стартер.       Рой пожарных срывается к инвентарю. Арсению нет надобности суетиться — он уже одет по форме, только шлем на голову натянуть и надеть краги. Поз привычно занимает кресло водителя, Арс садится рядом, вбивает в навигатор локацию. Команда пиротехников начнёт пожар, как только они тронутся с места.       Заброшенный офис находится в промзоне на юге Москвы. Не современная, отделанная ударопрочным стеклом панелька, а какое-то говно из низкокачественного бетона и фанеры. Есть свои плюсы и минусы. Плюс в том, что пластика должно быть меньше, а окна открываются на проветривание без специального ключа. Минус — абсолютно невообразимая планировка, внутри может оказаться настолько хитровыебанный лабиринт из кабинетов, что самому Миносу не снилось.       Здание длинное, трёхэтажное, не считая крыши. Арсений не торопится пускать пожарных внутрь, прикидывая в голове приблизительный план действий. Приблизительный, потому что всегда остаётся вероятность непредвиденного исхода.       — Игорь, выставляй всех по цепочке на втором, берите самый длинный рукав. Айдар пусть контролирует поток, будьте на связи.       — Есть, — реагирует Джабраилов.       — Чеботков?       — Да, капитан?       — Лом в руки и на крышу, не забудь баллон. Как найдём источник возгорания, перемещаете шланг в точку над ним.       — Понял.       — Журавлёв и Шастун с баллонами за мной.       Первый этаж выглядит нормально — ни дыма, ни всполохов огня. Ожидаемо.       — Почему на третий? — задаётся резонным вопросом Шастун.       — Окна видел?       — Ну? Не дымило.       — То-то же, — они медленно пробираются наверх — впереди капитан, затем Шастун и завершает шествие Дима с двумя баллонами под мышкой. — Окна на третьем законопачены, в то время как на втором открыты. В администрации любят давать задачки с подковыркой, я их почерк знаю. Пока проболтались бы на втором, на третьем огонь вырос бы до критической точки и выбил бы стёкла. Задачка бы сразу стала уровня «хард», но мы работаем на опережение. Бригада на втором для подстраховки, пусть учатся шланг s-кой протягивать.       — Какой гениальный капитан, — Шастун расплывается в лукавой улыбке.       — Не отвлекайся, — произносит Арс мягче, чем хотелось бы.       При входе на третий этаж стоит лёгкий смог, оседающий сизым пеплом на покосившейся деревянной мебели. Пожарные продвигаются дальше, поворот за поворотом: влево, вправо, снова налево, ещё раз направо, или налево? Коридоры узкие, десятки кабинетов и хозпомещений, хоть экстрасенсов вызывай, чтобы найти источник возгорания. А так, без сверхъестественной помощи, приходится поочередно открывать одну дверь за другой. Количество древесины повергает в лёгкий шок, никто даже не озаботился тем, чтобы вытащить всё это барахло из здания. Если они не справятся как можно быстрее, не ровен час опиздюлиться так, что придётся вызывать подмогу из другой части.       На очередном повороте Арсений вскидывает голову — под потолком клубится густой чёрный дым.       — Баллоны, — они близко.       Все трое прижимают маски к лицу. Глаза чертовски слезятся, но забрало сейчас опускать нельзя: из-за сильного задымления стоит нулевая видимость, только воочию можно разглядеть источник возгорания. Арсений дёргает ручку двери с ужасающей надписью «Архив». Огонь чуть ли не сносит с ног, пышет жаром на лицо. Быстро отодвинув маску, он командует в рацию:       — Чеботков, сектор «Д», ближе к правому фасаду. У вас минута.       Разворачивается, прикрывая влажное лицо рукавом.       — Дим, давай наверх! Там сейчас всё задымит! — за спиной разносится треск прогнивших балок и столешницы, что летит на пол, не удержавшись на обугленных ножках.       Журавлёв, поджав губы, кивает и бежит на выход. Лишь бы не заблудился, Арс сам с трудом помнит путь обратно.       — Пиздец креативщики, — он с горечью осматривает фолианты горящих томов на хлипких стеллажах.       — Огнетушители? — понятливо склоняет голову Шастун.       — Что мёртвому припарка, но хоть развлечёмся, — нашёл такого же сумасшедшего, с кем в подобной ситуации можно весело ухмыльнуться.       Один огнетушитель обнаруживается справа от двери, его, само собой, берёт Антон, пока Арс осматривается в соседних помещениях в поисках предмета, но через секунду забывает о нём, застывая в немом ступоре: прямо через стенку от архива находится хозпомещение с допотопным щитком и переплетением множества толстых кабелей. По уставку проведения учебных работ питание во всём здании должно быть выключено, но от слуха опытного пожарного не ускользает знакомое потрескивание.       — Да вы издеваетесь.       — Пошло! — доносится из соседнего помещения радостный голос Антона.       Арсений делает глубокий вдох, подносит рацию ко рту.       — Сабуров.       — На связи, — сквозь шипение.       — Ищи внешний щиток и вырубай всё, что увидишь.       Повисает пауза, многозначительная и ожидаемая. Арсений сглатывает, стараясь сохранять спокойствие.       — Принято.       Многие думают, что самое страшное для спасателя это огонь — мощная, непокорная стихия, но она хотя бы понятна и временами подвластна пожарным, а вот электричество — это другое: невидимое, коварное, непредсказуемое. Лучше бы Арс ошибся этажом.       Из угла появляется обеспокоенное лицо Шастуна — конечно же, он всё слышал по рации. На его забрале капли воды, льющейся с верхнего этажа. Чеботков справился, нашёл нужный сектор, тушение огня теперь вопрос времени.       Вода прибывает, собирается вокруг подошвы сапог. Кабели заходятся искрами, потрескивая отвратительным электрическим звуком. Арсений отступает на полшага назад, его грудь накрывает крепкая ладонь, оттесняя дальше, в поле зрения остаётся только Антонова спина.       Вспышка — не сильная, но ощутимая. Арсений ястребом цепляется за чужую форму, тянет на себя, упрямо, резко. Антон разворачивается корпусом, мягко перехватывает напряженные пальцы.       — В порядке я, успокойся.       В порядке он! Арсений не в порядке, руки дрожат.       — Кэп, — шуршит Сабуров в рации, — вырубил.       — Ну, всё, — тоном воспитателя ясельной группы убаюкивает Шастун, — всё. Идём отсюда? — приседает в коленях, заглядывая беспокойно в голубые глаза.       — Я бы не торопился, — чей-то заискивающий голос рушит идиллию.       Арс поворачивает голову на его источник. Щуплый низкий пацан в очках с толстыми линзами — Тарасов, кажется.       — Что за самоуправство?       Пацан лыбится снисходительно.       — Капитан, вы бы не лезли. Я не с вами говорю.       — Слушай сюда… — Арсений делает два шага к новобранцу, тот одной рукой хватает за запястье, а пальцами второй касается виска через открытое забрало.       Всё происходит так быстро, что мозг не успевает осознать. Что что-то не так, Арсений понимает, когда уже лежит парализованным на мокром полу и не может пошевелить ни одной конечностью.       — А теперь, когда нам никто не мешает, продолжим разговор. Не узнаёшь меня? — Шастун хмурит брови, желваки играют на скулах. — Хотя мы были детьми, конечно, не помнишь. Ну, и папашка твой постарался, стёр все воспоминания. Кирилл, — пацан протягивает руку, которая остаётся без внимания — Антон не разжимает кулаки. — Ладно, понимаю, ты запутался. Ничего страшного, я всё объясню.       — Чё те надо, очкастый?       — Грубовато, — Кирилл поправляет дужку очков, съехавших к кончику носа, — но ты всегда таким был, мелкий задира. Я не в обиде. Если коротко, то тебе не стоит водиться с этими, — улыбка съезжает с лица, когда он косится на обездвиженного капитана, — тварями. Это они сделали нас такими, — делает шаг навстречу, — использовали в качестве подопытных крыс, — ещё один, — чтобы потом управлять нами, — останавливается в считанных сантиметрах от груди Шастуна, — чтобы мы выполняли их приказы. Но кто так решил? Пойдём со мной, вместе мы остановим их.       Антон отводит взгляд, облизывает пересохшие губы, а затем наклоняется, нависая над прореженной макушкой.       — Слушай, революционер недоделанный, засунь своё предложение в жопу и съёбывай подобру-поздорову.       Пацан хмыкает, поправляя очки.       — Я надеялся, что ты умнее, дальновиднее, но, походу, годы, проведённые в этой сучьей системе, сделали из тебя послушную собачонку. Очень жаль.       — Ан-тон, — изо всех сил Арс пытается перевернуться на живот, чтобы подняться.       Тарасов хватает надломленный кабель, тот опасно искрится, опять.       — У нас же ученья, вот и проверим, насколько костюмчик огнеупорный.       Антон не успевает дёрнуться, оголённые провода касаются его груди, напряжение заставляет скрючиться пополам. Арсений кусает губу — первое, что удаётся сделать самостоятельно, — тянет дрожащую руку к рации на поясе.       — Сколько? Тысячу киловатт? — Тарасов лыбится сумасшедше, смотрит выпученными глазами. — Нет, как-то маловато для такого солнышка, — стаскивает с Шастуна каску, хватается за русые пряди на затылке. — Десять тысяч, думаю, в самый раз.       Форма полыхает огнём, Антон стискивает зубы, скуля. Кабели сверкают ослепительной вспышкой. Непослушные пальцы хватают рацию, Арсений толкает её слабым запястьем к лицу. Бросает взгляд на Антона: огонь тончайшими струйками просачиваются через кожу в тело, лицо искажено гримасой боли, он падает на колени, от шеи вверх тянутся красные полосы, расползаясь мелкими отростками.       Арсений шумно тянет носом воздух, жмёт на кнопку, скрючиваясь от тысячи острых иголок, пронзающих каждую мышцу.       — На третий этаж, все, быстро.       Тарасов разворачивается к нему, гневно сводя брови к переносице.       — Да что ж тебе неймется! — бросает голову Шастуна и заносит ногу в сторону капитана, но его щиколотку хватает испещренная красными полосами рука.       С диким рыком Антон выпускает всё, что успел поглотить. Резиновые сапоги плавятся зловонной патокой, Тарасов вопит от боли. Штанину поедают языки пламени. С усилием он выдёргивает ногу из стальной хватки и, хромая, уносится прочь.       Арсений не отрывает взгляда от изможденного лица Шастуна — веки его стремительно наливаются тяжестью, тщетно пытается дотянуться рукой до чужих колен.       — Не смей вырубаться, — сквозь зубы. — Слышишь меня, Антон? Не смей…       Антон не слышит, падая щекой в грязную воду.

***

      Награды на трофейной полке поблескивают от яркого света потолочных ламп. Все они до единой кажутся бессмысленными, пустыми, не стоящими ничего. Когда Арсений сознательно выбрал оставаться командиром пожарной бригады, продолжать работать в полях и участвовать в боевых действиях, он очень гордился этим решением. Не польстился деньгами, статусом, вместо карьеры выбрал спасение людей.       Какой же болван.       Теперь это решение, принятое им в эпоху юношеского максимализма, вызывает лишь горькую усмешку. Герой недоделанный. Власть даёт возможности — возможности, которых в нынешнем положении у него нет. Однако одна лазейка всё же осталась.       Арсений отворачивается от трофеев и тянется к телефонной трубке, набирает номер, который знает наизусть.       — Бог ты мой! Чей номер высветился у меня на экране!       — Я по делу.       — Ну, конечно, разве может быть иначе, — пропускают смешок на том конце провода.       — Организуй мне встречу с генералом.       Повисает пауза. Арсений в курсе, как безумно звучит его просьба, но других вариантов у него нет.       — Губа не дура, Арс. Полагаю, дело в том парне, которого к вам перевели?       Попов решает проигнорировать вопрос — не обязан отчитываться.       — Что ж, я могу это организовать, но что мне за это будет?       — Мне стоит напомнить, что ты и так мне должен?       — Туше. Просто я соскучился, ты только по делу звонишь и раз в тысячелетие. Одно свидание?       Ну, что за попрошайка.       — Саш, никаких свиданий. В бар сходим, но на большее не рассчитывай.       — А-а, я понял, — в голосе мужчины слышится улыбка, — он хоть симпатичный?       — Иди нахер, — выдаёт беззлобно. — Позвони, как договоришься, — и кладёт трубку первым.       Шульгин может быть невыносимым, но на него можно положиться, и хрен он Арсению в чём-либо откажет. Как минимум по старой дружбе и симпатии, как максимум потому, что высосал все нервы в их недолгих и не особо серьёзных отношениях. Им стало намного проще общаться, когда они перестали мучить “дохлого кота” — другим словом эти отношения и не назовёшь.       Вместо кота Арсений мучает эспандер, вымещая на тренажёре коктейль из негативных эмоций: негодование, раздражение, злость и вину. Лучше бы оставить всё здесь, в этом кабинете, а не тащить с собой в больницу к Антону, куда он пойдёт после смены. Смотреть на красивое лицо с красными шрамами, которые никуда теперь не исчезнут, тяжело. Рациональная часть убеждает Арсения в том, что в произошедшем нет его вины, но вот в чём соль — чувства это не всегда, или чаще всего, не про рациональное. Просто хочется голыми руками разорвать очкастого мудака, достать из-под земли и в неё же закопать. Нормальное чувство, когда причиняют боль дорогому тебе человеку.

***

      Отделение травматологии встречает руганью возле медсестринского пункта. Арсений вздыхает тяжело, когда слышит знакомый голос:       — Девушка, я вам в который раз говорю, что не надо меня здесь держать. Я здоров! И собираюсь идти домой.       — Молодой человек, не ко мне вопросы. Выписками занимается заведующий отделением, у него приказ от Министерства, чтобы вы оставались в больнице.       — Да манал я ваше..!       Рука ложится на вздёрнутое плечо.       — Прекрати орать. Ты уже всё отделение распугал. Девушка, — Арсений обращается к миловидной блондинке, — простите его, контузило парня, теперь нервы ни к чёрту. Я его успокою, — бросает на Шастуна взгляд, не терпящий возражений. — В палату. Тот цокает, глаза закатывает, но топает послушно. Арсений руку не убирает, перемещает на лопатку, не подталкивая, а мягко обозначая своё присутствие.       Антон садится на койку, скрещивая на груди руки, смотрит обиженно в мутное окно. Дитя малое.       — Ты же понимаешь, что со мной уже всё в порядке.       — Понимаю.       — Тогда на кой чёрт я здесь торчу?       — Для твоей безопасности.       Опять цокает.       — Да-да, ты сильная непобедимая саламандра, но тот чёрт тоже не пальцем деланный. Мало было приятных ощущений?       Антон переводит упрямый взгляд на капитана.       — А твоя безопасность?       — Я ему не нужен.       — Не правда. Ты что, не смотрел боевики? Там всегда берут девушку главного героя в заложники, как раз когда его нет рядом.       Арсений пропускает смешок. Это даже не глупо, скорее очаровательно.       — Во-первых, я не девушка. Прошёл армейскую службу и кучу спецподготовок, так что знаю, как действовать в экстренной ситуации. А во-вторых, — садится рядом, — мы не в боевике, это реальная, пусть и несколько фантастическая, жизнь, и в этой реальности так уж получилось, что ты в большем приоритете, чем я. Уверен, спецслужбы уже занялись этим вопросом, и лучшее, что мы сейчас можем сделать, это не путаться под ногами.       — То есть предлагаешь мне прятаться здесь, пока его не найдут? — хоть руки расцепил, упёрся ладонями в кровать. Арсений зависает на той, что ближе к его бедру, испещренной шрамами, накрывает своей ладонью, проходясь задумчиво подушечкой пальца по полосам-молниям.       — Считай, что у тебя отпуск. Книжки почитай, поиграй в игры, устрой марафон сериалов, которые давно хотел посмотреть.       — Уже, — вздыхает, наблюдая за манипуляциями капитана. — Надоело. Хочу на волю, на свежий воздух, в часть…к тебе.       Их взгляды встречаются.       — Потерял я очки привлекательности, да? — за смехом Антон пытается скрыть неуверенность.       Арс кладёт вторую ладонь на заросшую щетиной щёку, очерчивает пальцем длинный шрам, ползущий от шеи к виску и уху, тонким отростком едва касающийся уголка обычно насмешливых глаз.       — Ты по-прежнему полный балбес, Шастун.       Тянет на себя, мягко надавливая на затылок, целует неторопливо, нежно, едва касаясь. Шульгин спрашивал, симпатичный ли Антон. Он не просто симпатичный, он самый красивый, от вихрастой макушки до лунок ногтей на кончиках пальцев — весь, полностью, совершенство. И нелепый такой иногда, в жестах и повадках, чтобы мир не сошёл с ума от его привлекательности, а одному конкретному Арсению, что впечатывается лбом в чужое плечо, простительно.

***

      Время тянется невыносимо долго и неумолимо быстро. Секундная стрелка наручных часов несётся в плавном ритме, завораживает предельной точностью выверенных механизмов. В тесном парадном костюме душно, в галстуке, затянутом по самое горло, — душно, в холле, увешанном огромными портретами политических и военных деятелей, — душно. Колено подёргивает от волнения, каблук отбивает раздражающий ритм, губы искусаны до сухой корки.       Раздается щелчок, и тяжёлые дубовые двери как питерские мосты расходятся в обе стороны. В чёрном костюме с безупречной осанкой выплывает Шульгин, улыбается мягко.       — Заходи, — уступает дорогу.       Арсений подрывается рывком, делает глубокий вдох, зачем-то отряхивает идеально выглаженные брюки, смотрит на Сашу. Тот тянется рукой к плечу, сжимает, взглядом желает удачи. Арсений кивком благодарит и делает шаг в кабинет. Двери позади него со звонким щелчком закрываются.       За большим монолитным столом восседает генерал. Афанасьев такой, каким представляешь себе типичного генерала, пережившего распад советского союза, хаотичное правление Ельцина и возвышение нового президента. Этот человек, несомненно, повидал многое на своём веку, от того его лоб испещрён морщинами, между бровей залегла глубокая складка, а на голове практически не осталось седых волос.       — Ну-с, товарищ Попов, — громогласным басом начинает генерал, — прошу, присаживайтесь, — указывает жестом на кожаное кресло напротив.       Арсений кивает, поправляет невольно полы кителя и решительным шагом приближается к столу. Усаживается аккуратно, старается держать спину ровно.       — Товарищ генерал, я к вам по поводу младшего лейтенанта Шастуна, которого перевели в нашу часть два месяца назад—       — По поводу военного объекта, — поправляет Афанасьев, отклоняясь на спинку и скрещивая на груди руки. Слышать такое определение в адрес Антона по меньшей мере неприятно, по большей — выбешивает: он человек, а не зенитная установка.       — Да, по поводу военного объекта, — цедит сквозь зубы, — и ситуации, которая произошла на учениях.       — Ближе к делу, Арсений Сергеевич.       — Я отдаю себе отчёт в том, что вы не будете устранять субъект, нанёсший ему вред, несмотря на его экстремистские высказывания и нигилистические намерения расправиться с действующей властью.       Афанасьев вздёргивает густую бровь.       — Однако прошу сделать всё возможное, чтобы обеспечить безопасность моего подчинённого во избежание похожей ситуации в будущем. Я не знаю, сколько подобных объектов существует в России, но что-то подсказывает, что не только Тарасов и Шастун. Прошу простить мою дерзость, но мне бы не хотелось, чтобы внутри пожарных учений проходили ваши военные, подрывающие основы безопасности, — Арсений поднимает взгляд на генерала, встречаясь с холодным прищуром, — тренируйтесь на каких угодно крысах, но не на моих сотрудниках.       — Сами догадались или кто-то нашептал?       — У Дедищева в бригаде никогда не числился Тарасов, но он был указан в списке представленных к учениям, который я получил от Министерства.       — И почему я должен делать так, как вы хотите? — генерал упирается ладонями о стол, наклоняясь вперёд.       — Потому что Шастун будет делать то, что я скажу, — выдерживает сверлящий взгляд Арсений.       — Ха! — Афанасьев шлёпает ладонью по лакированной столешнице. — Наслышан про ваши, — делает многозначительную паузу, — предпочтения. Не поймите, я не осуждаю, мне нет никакого дела до того, что люди делают у себя в постели. Но привязываться к военному объекту, Арсений Сергеевич, опрометчиво и глупо. Мне вас даже немного жаль.       Генерал кладёт руки под широкий подбородок, смотрит по-отечески тепло.       — Шастун не родился таким, это не воля божья и не чудо эволюции. Это результат человеческого гения, в частности его отца. Клялся, божился, что служение Родине для него превыше всего, что мальчишка в первую очередь научный эксперимент и в последнюю — его сын. Опрометчиво было с нашей стороны верить ему. Тогда мы недооценили силу любви. Андрей стёр мальчику память, спрятал его с матерью в Воронеже под новой фамилией. Потребовались годы, чтобы найти их.       «Объект», «эксперимент», — сколько же циничного, бюрократического дерьма свалилось на голову обычного парня, который в перерыве между боевыми задачами смотрит футбольные матчи, болеет за «Реал Мадрид», играет с друзьями по сети в мобильные игры, любит чёрный чай с четырьмя ложками сахара и горячие бутерброды и великолепно создаёт изделия из стекла. За что ему всё это? Столько физической боли, столько предательства со стороны родного человека, по своим эгоистичным причинам приведшего его в эту жизнь, столько страха в глазах близких, столько ругани и замечаний от самого Арсения, который сжимает пальцами брюки в районе колена.       — На этот раз я не допущу подобной ошибки, — возвращает из раздумий холодный голос генерала. — Я принимаю во внимание силу человеческой привязанности. Раз вы имеете на него влияние, спрос будет непосредственно с вас. Никаких военных учений, направленных на проверку прочности объекта, взамен Шастун беспрекословно выполняет боевые задачи, которые определит для него Министерство. Такие условия вас устраивают?       В этом всё Министерство — меняем шило на мыло: Антона мы не доебём своими безумными научными экспериментами, зато отправим на ликвидацию неугодных, нравится ему это или нет. Всё, что можно выиграть в этом соглашении, — время, и его, как и силу любви, не стоит недооценивать.       — Устраивает.       — Рад, что вы проявили благоразумие. Рассчитываю, на наше плодотворное сотрудничество, — Афанасьев протягивает мясистую ладонь, которую Арсений уверенно пожимает, и поднимается с кресла.       — Раз мы всё урегулировали, с вашего позволения, товарищ генерал… — душно, невыносимо, хочется на свежий воздух, да хоть в бар с Шульгиным, только бы подальше от Министерства.       — Конечно-конечно, товарищ Попов.       Арсений кивает, отдавая честь, и ровной походкой устремляется к дверям.       — И ещё кое-что, Арсений Сергеевич, — Арс замирает, разворачиваясь. — Хорошая у вас хватка, вы давно переросли часть, а нам талантливые люди не помешают. Подумайте об этом.       На языке вертится: «Идите нахер со своим предложением», но тут же возникает образ трофейной полки в кабинете. Чего она теперь стоит? Что у Арсения есть, чтобы по-настоящему защитить Антона? Генерал прав — над этим стоит подумать.       — Хорошего вечера, товарищ генерал, — коротко прощается он, толкая от себя тяжёлые двери.

***

      Утро после ночи, проведенной с Шульгиным, отдельный вид испытания. Тяжёлая голова никак не поднимается со стола, хочется утопить её в огуречном рассоле. Лицо распухло настолько, что Арс больше походит на близкого родственника Олега Монгола, чем на самого себя.       Саша влил в него пиво, потом метр каких-то сомнительных шотов, что-то со льдом в красивом двоящемся бокале — не то негрони, не то ирландский пуш. Потащил гулять по ночной Москве, в какой-то гадкий клуб с обблёванными полами на Сретенке, потом на чью-то хату на Сыромятническом, где Арс в широком массажном кресле втыкал в потолок с проекцией звёздного неба, пока кто-то ебался рядом на скрипучем кожаном диване. Когда вертолёты закончились, Шульгин повёл его в фастфудную — конечную точку ночного загула. Под отупелый взгляд и бесцветный hip-hop lofi мечталось только о тёплой постельке, но телефон-предатель прозвенел будильником, напоминая о рабочей смене через три часа.       И вот он здесь. Икающий от жирного говяжьего бургера и дерьмовой колы, желающий, чтобы его переехало катком и страдания закончились. Только бы сегодня обошлось без вызовов, но это уже совсем из области фантастики.       Раздаётся стук в дверь. Арсений отдирает себя от прохладной столешницы, садится насколько может ровно.       — Вой-дите, — проклятая икота.       — Батюшки мои! — весело замечает голос, от которого в груди расходится тепло. — Это что наш бравый командир праздновал? Не уж-то моё возвращение?       — Праздновал? — фыркает Арсений, стараясь не залипать так откровенно на лучезарную улыбку и гусиные лапки в уголках глаз. — Скорее горевал. Опять за тобой разгребать, Шастун.       Кто же ему теперь поверит? Антон на эту актёрскую игру не ведётся. Закрывает за собой дверь и запирает — имеет наглость! — на замок. Парой широких шагов оказывается возле кресла, садится на корточки, разворачивая Арсения к себе, и впечатывается лбом в грудь, обнимая поперек торса.       Шастун обескураживает своей искренностью, выбивает почву из-под ног. Арсений падает и падает, как самый счастливый дурак на свете.       — Ну, чего ты? — кладёт ладонь на взлохмаченные вихры.       — Соскучился, — гундосит в грудную клетку Антон, втягивает носом воздух. Поднимает резко голову, тянет руки к лицу.       Арсений отклоняется, машет отрицательно головой. Он никак не успевал заскочить домой, в части имелась запасная одежда, мыльные принадлежности, полотенца, но зубная щётка, как назло, куда-то запропастились, так что свежим дыханием и не пахло.       — Ну же, огнедышащий дракон, дай тебя поцеловать, — Антон всё-таки берёт щеки в захват, приподнимается, чтобы поравняться с лицом командира.       — Я не чистил зубы, Антон, — почти скулит Арс, упирая ладони в шастуновскую грудь.       — Плевать, — произносит и тут же отсекает все попытки сопротивления, отводя Арсовы запястья в стороны и накрывая упрямо сжатые губы своими, мягкими, пухлыми, до одури чувственными.       Опять он это делает — передаёт огонь, что собирается тугим узлом внизу живота. Арс перестаёт жмуриться, расслабляет плечи, позволяет себе уплыть на этих тёплых волнах. Подаётся навстречу, накрывая чужой затылок, отвечает пылко, даже на наглое проникновение языка в рот. Руки Шастуна ощущаются повсюду, блуждают по телу, сжимают бока, лезут под рубашку, грея поясницу ладонями, — он точно держал что-то тёплое до прихода в кабинет.       Влажные губы спускаются на шею, целуют, всасывают чувствительную кожу. Антон кусается, пыхтит, как изголодавшийся пленник.       — Ты совершенно больной, — в прострации шепчет Попов и откидывает затылок на спинку кресла. Голова начинает кружится: недосып, похмелье и кровь, покинувшая черепную коробку.       Антон перемещает ладони на бедра, оглаживает внутреннюю часть. Те подрагивают под его напором.       — Да, блять, — выдыхает заполошно Арсений, съезжает по спинке вниз — ему так хорошо-хуёво.       Антон облизывает губы, тянет руки к животу под рубашкой, наклоняется в момент, когда раздается вой сирены.       — Всё, отлипай, маньяк.       Шастун вздыхает разочарованно, Арсений поправляет рубашку, заправляет её обратно в брюки.       Выкатываются в зал общего сбора взлохмаченные, помятые, Позов косится на них со смешинкой в глазах. Арсений принимает максимально собранный вид, забирая рапорт от диспетчера. Выдыхает облегчённо, видя, что объект возгорания — старый сарай на фермерском участке за МКАДом.       — Сав, а чего нам направили? Чертановская ближе, — обращается к диспетчеру, невысокому кудрявому пареньку, пока команда экипируется.       — Чертановская на другом вызове.       — Понятно. Ребят, давайте шустрее! Животноводческая, мы же не хотим зверюшек без крова оставить? Придется им у Гараева на хате зимовать.       — А чего сразу Гараев? — возмущается Айдар под хохот команды.       — В компанию к твоим двум попугаям, собаке и трём котам.       Ребята, рассаживаясь в машине, хлопают Айдара по плечу. Тот закатывает глаза, больше для драматичного эффекта, чем реально задетый подколом капитана.       Тушение проходит быстро, даже как-то рутинно. Когда вода в машине заканчивается, рукав подключают к фермерской системе водоснабжения. Огонь за пределы хозяйственного сарая не распространяется — стоят первые заморозки. Животные, находящиеся в соседнем помещении, не шибко взволнованы происходящим. Коровы спокойно тупят на чёрно-желтых человечков, жуя своё сено.       Хозяин фермы, благодарный за частичное спасение инвентаря, раздаёт пожарным парное молоко, командира приглашает отведать домашней самогонки, на что Арсений вежливо отказывается, прикрываясь тем, что не положено по уставу — так-то оно и есть, но можно было бы втихаря, если бы не мутило от одной мысли погружать в похмельный организм ещё одну порцию горючего.       Антон куда-то теряется: не обнаруживается ни в пожарной машине, ни в доме фермера. Спустя несколько минут поисков Арс находит его в коровнике, лобызающимся с мычащими животными. И он ещё удивлялся, что тот лезет сосаться к не почистившему с утра зубы — плевать Шастуну на гигиену с высокой колокольни.       — Кто самая красивая девочка? — сюскает он гигантскую пятнистую тушу, треплет за ушами как собаку. — Да? Самая красивая.       Арсений, наблюдая эту сцену, ловит себя на мысли, что вещи, которые в исполнении другого человека выглядели бы максимально тупо, Шастуну придают шарма. Большой взрослый дядя с душой ребёнка.       — Знаешь, над чем я задумался? — Антон обращается к нему, но головы не поворачивает, не отрываясь от поглаживания довольной сопливой морды. — Мы, люди, такие лицемеры. Она милашка, а я с удовольствием пью молоко и ем говяжью колбасу. Она даже не подозревает, что в любой момент может пойти на убой, что её изначально завели для того, чтобы использовать. Повезло коровке, — хлопает мордочку, стирая с лица печальную улыбку.       Надо что-то ответить, найти правильные слова. Почему же они не находятся?       — Арс, — шипит в рации голос Позова, — на Южке просят подкрепление. Нужно выезжать.       Антон оставляет корову, обращает взгляд на командира и кивает, чтобы тот ответил.       — Сейчас будем, заводи машину. Антон отряхивает руки от остатков сена — видимо, кормил животное до его прихода — и направляется к выходу. Арсений хватает его за предплечье, когда они равняются.       — Поговорим позже.       Шастун кивает, не улыбается как обычно. Это неприятно и беспокоит.

***

      Смена проходит ровно, без эксцессов, но высасывает остатки сил. Когда свежевымытая голова касается прохладной подушки, Арс стонет от удовольствия. Тело растекается, расслабляясь, и только сейчас он чувствует онемение мышц от скопившегося за день напряжения, которое не снимает даже хороший ортопедический матрас. Тревожные мысли роятся на задворках сознания, но усталость сильнее: заполняет собой каждую клетку тела, помогает провалиться в долгожданный сон.       Сознание окутывает тёмная пустота без сновидений. Арс выныривает из неё в пасмурное осеннее утро, плавно переходящее в день. Потягивается, ощущая приятную истому, растекающуюся по отдохнувшему телу, предвкушает чашечку ароматного кофе и свежеиспеченные круассаны, которые доставят из любимой пекарни. Всё прекрасно этим утром, только не хватает человека рядом. Он перекатывается на бок, представляя, как бы это смотрелось — Антон на второй половине его кровати, и эта фантазия ему нравится, немного смущает, но отзывается приятным теплом в груди.       Когда он успел так привязаться? На их свидании или когда услышал откровения о детстве? Когда Антон накрыл его и мальчишку телом, спасая от взрыва, когда согрел руками в душевой, избавив от чувства неловкости, когда спас девушку из горящего клуба, рискуя остаться под завалами бетона? А может, уже тогда, когда стрелял смущенным виноватым взглядом, не укладываясь ни в один норматив, потому что весь Антон Шастун — сплошное исключение из правил. Мощное сверхъестественное существо, которое при желании может выжечь район как Кэрри Стивена Кинга, но для такого поступка у него нет ни гордыни, ни тупой ярости. Перед ним стоял обычный человек, раздавал приказы, закатывал глаза на неловкие попытки соответствовать уставу, а он ни разу не выказал недовольства. Удивительный.       «Когда ты понял, что я тебе нравлюсь?», — отправляет в мессенджере, поражаясь своему поведению, недалеко ушедшему от поведения влюблённой девчонки-подростка.       «Сразу», — прилетает в ответ.       Арсений хмурится.       «Как сразу?»       «Ты себя видел?»       «Что, только из-за внешности?», — даже тут Арс лепит эмодзи с закатанными глазами.       Пользователь набирает ответ. Стирает и снова набирает.       «Мне понравилось, каким ты был серьёзным. Без пафосных речей и долгих лекций. Просто требовательным. И на собственном примере показывал, как важна каждая деталь для спасателя, насколько собранным нужно быть при подготовке и выполнении боевых задач. Ты выглядел очень мужественно. Я потёк и растаял, и вообще смотрел глазами-сердечками, которые ты не замечал»       Арсений усмехается, крепко обнимая соседнюю подушку.       «Хочу с тобой увидеться», — отправляет и прячет в подушке горящие щеки. Видел бы его сейчас кто-нибудь из подчинённых, охуел и не выхуел бы обратно.       «Приезжай, приготовлю что-нибудь вкусное. Что ты любишь? Есть аллергии?», и геолокация следом. Арсений вообще-то давно подсмотрел адрес Шастуна, проверяя вероятность столкновения с ним в одном районе, а может, и дворе. Район совпадал, что логично, учитывая его перевод в часть, но не двор.       «Аллергий нет, пойдет всё, что не рыбное».       Антон шлёт большой палец и пропадает куда-то, только через двадцать минут отписываясь, ко скольки будет ждать Арсения у себя. Внутреннее чутьё подсказывает, что кулинария не относится к постоянным хобби человека, который изо дня в день питается одними бутербродами, но попытку впечатлить и проложить путь к сердцу через желудок оценивает.       Казалось, что перед их встречей ещё уйма времени, можно решить много дел, но нервы ни к чёрту, взгляд то и дело касается циферблата часов: настенных, наручных, на микроволновке и на экране ноутбука, в котором Арс с горем пополам заканчивает отчёт по последней смене — вчера от усталости руки так не дошли. Долго думает, что надеть, разглядывая ряд идеально организованных в шкафу полок, но так бесится от того, что переживает по этому поводу, что назло выбирает самый обычный джемпер и тёмные джинсы. Столько времени проводит в душе, что запрещает себе об этом вспоминать. Прав был Матвиенко: давненько он не выползал из своей раковины и положил — если бы! — огромный болт на личную жизнь, так что теперь страшно из этой раковины высовываться и встречаться с собственными неловкими попытками в романтику.       Сжимая в руке бутылку дорогого коньяка — вкусы у Шастуна как у заведующего поликлиникой, но они оба сошлись на том, что вино не их напиток, от виски мутит ещё со студенческих времён, а пиво для второго свидания не самый подходящий вариант, — Арсений нервным жестом заправляет за ухо выбившуюся прядь волос, делает глубокий вдох-выдох и аккуратно стучит в дверь, через секунду осознавая, что это тупость полнейшая, когда рядом висит звонок. Раздаётся какой-то грохот, затем тяжёлые шаги, и дверь наконец открывается, чуть ли не проезжаясь по носу Попова, который успевает в последний момент увернуться.       — Прости, — тут же извиняется Антон, быстро вытирая руки о кухонное полотенце, висящее у него на плече.       — Всё в порядке, — нервно хмыкает Арс, — с тобой всегда надо быть начеку.       — Проходи.       Антон отступает, позволяя войти в самый обычный коридор. Возится с замком, перехватывает из рук бутылку, отставляет её на комоде, достаёт из шкафа деревянную вешалку и ждёт, пока Арсений снимет пальто и передаст его в руки внимательного хозяина.       — Долго добирался?       — Да нет, я живу в этом же районе.       — О! Ну да, логично. На машине? — Антон аккуратно вешает пальто в шкаф с большими зеркалами.       — На такси, мы же пьём.       — Да, точно! Извини, туплю.       Из происходящего можно заключить лишь один вывод: в этой комнате два неловко мнущихся мужика, хоть сейчас открывай коньяк и пей из горла. Вместо этого Арс надевает приготовленные для него тапочки и протягивает руку.       — Подойди сюда.       Антон оставляет в покое ручку шкафа, в которую вцепился как в перила уходящего поезда, кусает губы и приближается с виновато опущенной головой, до того очаровательно нелепый, что Арсений невольно расплывается в улыбке. Накрывает обе щеки ладонями, поднимая голову и заставляя заглянуть в свои глаза, в которых транслируется сложное для словесного выражения чувство — безусловное принятие, которое вселяет в Антона уверенность. Арсений целует его, приподнимаясь на носочках, и, слава всем богам, не ощущает в ответ недоумения или задержки. Антон спокоен, отвечает мягко, никуда не спешит, не напирает. Это тот поцелуй, который и должен происходить при встрече двух влюблённых людей вдали от посторонних глаз. Он кладёт руки на поясницу, оглаживает спину, и Арса простреливает волной пламенного возбуждения. Всего-то нужны были крепкие ладони Шастуна, чтобы задохнуться на вдохе и прильнуть ближе, углубляя поцелуй и обвивая плечи руками.       Счёт времени теряется, непонятно, сколько они так стоят в коридоре, тесно прижавшись друг другу, ненасытные до тактильной близости. Первый заполошный вдох на влажных губах резко возвращает в реальность. Арсений чувствует до боли знакомый запах, и судя по застывшим глазам Шастуна, тот тоже это чувствует.       — Блять, — тянет обречённо, прикрывая веки.       Арсений не знает, смеяться или плакать. Что может быть абсурднее, чем пожарный, который развёл в доме пожар. Хочется долбануть полотенцем по не шибко сообразительной башке, но тут оба виноваты, да и полотенце занято тем, что прибивает языки пламени на другом полотенце, застрявшем кончиком в печи.       — Да в пизду, — сдаётся Антон, отбрасывая тряпку и накрывая пламя ладонью.       Оранжевые всполохи тонкими струями втягиваются в тело, постепенно угасая. Арс молча нажимает кнопку вытяжки, которая с мерным урчанием начинает засасывать в себя остатки дыма. Антон открывает осторожно дверцу, уворачиваясь от очередной порции дыма и, садясь на корточки, вытягивает голой рукой противень, на котором виднеются обугленные останки их ужина. Опускает голову, вздыхая. Арс становится рядом, мягко массируя напряжённое плечо.       — Ничего страшного, закажем что-нибудь.       — Это понятно, — вздыхает Шастун, — просто я хотел тебя…впечатлить.       — Впечатлил, — Антон бросает на него укоризненный взгляд, на что Арс поджимает губы, сдерживая смешок, и зарывается пальцами в русые вихры, успокаивая мягкими поглаживаниями. — Уверен, что блюдо вышло бы вкусным, и ты обязательно приготовишь мне его в следующий раз. Хорошо?       Антон кивает и с легким кряхтением поднимается с корточек, задвигая противень и захлопывая дверцу печи. Кухня выглядит хаотично: в раковине братская могила немытой посуды, на полу два полотенца — одно обожжённое, второе в копоти, зато на столе аккуратная сервировка симпатичной посуды. От всего этого в груди щемит, веет чем-то родным и уютным. Арс прижимает большое печальное тело к себе, обвивая торс руками. Антон смыкает руки на его плечах, утыкаясь носом в выглядывающую из-под ворота ключицу, вдыхает глубоко.       — У меня есть идея, — шёпотом произносит Арсений, касаясь губами ушной раковины. — Ты ещё хочешь меня впечатлить?       — Мгм.       — Нафиг ужин, я не такой уж голодный…до еды, — добавляет, кусая игриво за хрящик.       Шастун шумно втягивает носом воздух, ухо моментально краснеет. Выпутывается из объятий, неверяще заглядывая в глаза. Ну, что ещё надо сказать? Дать команду «можно»?       — Можно, — ну, а чем он не ретривер с этими большими просящими глазами.       То, что Арс перепутал дракона с ретривером, он понимает в следующую секунду, когда его губы накрывают в жарком поцелуе. Ладони подхватывают под ягодицами и сажают на край стола, отозвавшегося звоном посуды. Арс только и успевает скептично выгнуть бровь, сделать короткий вдох, как в его губы снова впечатываются требовательным поцелуем, вытесняя все мысли, оставляя место лишь для блаженной пустоты. Он отвечает со всей страстью, цепляясь руками за шею и затылок, вжимая в себя. Между телами становится невыносимо жарко. Арс прерывает поцелуй, запрокидывая голову, чтобы глотнуть немного воздуха, шею покрывают всасывающими поцелуями. Непривычно жаркими, или Арс просто отвык от близости. Ладони ложатся на поясницу, согревая.       Не показалось.       — Что ты делаешь? — Арс перебирает пальцами растрёпанные пряди.       Антон улыбается хитро и молча накрывает пах рукой. Арс давится вдохом. Подобная мысль проскальзывала ещё тогда, в душевой, но кто ж знал, что спустя какой-то месяц он почувствует эффект живой печки и в этом месте. Даже делать ничего не надо, от активного притока крови член радостно встаёт по стойке смирно, но Антон даже не думает на этом останавливаться. Очерчивает пальцами ствол, проводит по нему вверх и вниз, следит внимательно за реакцией на лице Арсения. У того скулы налились румянцем, на висках и задней поверхности шеи проступила испарина.       — Пиздец какой красивый капитан, — не выдерживает Антон, жарко нашёптывая в покрасневшее ухо, облизывает горячим — в буквальном смысле — языком ушную раковину, сжимая заметно потяжелевший член.       Арсению почти не стыдно за тихий скулёж и нетерпеливое подмахивание бёдрами в такт сжимающей его руке.       — Сейчас-сейчас, — шепчет в рот Антон, спешно расстёгивая пуговицу и ширинку джинсов. Подхватывает вздох облегчения губами, утягивая в плавяще-чувственный поцелуй, с оттяжкой всасывая то верхнюю, то нижнюю губу.       Арс хватает его затылок, углубляет поцелуй, делая его развязно мокрым. Он прекрасно понимает, к чему всё идёт, поэтому немного влажности не повредит.       Антон стягивает с него поочередно джинсы, затем белье, пока Арсений избавляется от джемпера — душно невыносимо, он потеет как тварь, и всегда остаётся вероятность кончить себе на живот. От посторонних мыслей отвлекают руки, обвивающие бёдра и придвигающие к краю стола. Ноги укладываются на широкие плечи. Кожа у Антона горячая, немного смуглая по сравнению с Арсовой бледностью, испещрённая красными полосами, которые подчёркивают его сверхъестественную природу.       Мокрые поцелуи проходятся дорожкой по внутренней стороне бедра, заставляя каждый раз вздрагивать. Антон смотрит снизу вверх лишь раз, и в этом взгляде тоже что-то сложное для словесного выражения — обещание и покорность, — после накрывает горячим, по-настоящему, не метафорически, ртом истекающий предэякулятом член.       — Боже.       «Не упоминай имя божье всуе», — учила бабушка Арсения, но, прости бабуль, это просто:       — Господи, блять!       Какой-то новый уровень ощущений, запредельный. Так не бывает, невозможно. Только с невозможным Шастуном. Арсений накрывает его макушку ладонью, не меняя ритм, — была бы его воля, вообще бы оттянул от себя, потому что всё это дело рискует позорно быстро закончиться, но воля покидает в тот момент, когда Антон втягивает щеки, создавая невыносимо приятный вакуум, проталкивая член с каждым движением глубже.       Кожа на бёдрах под чужими пальцами горит, головка, упирающаяся в тесное горло — горит, мозг от всего происходящего — горит. Арсений закатывает глаза, абстрагируясь от собственных сдавленных вдохов, и хихикает едва слышно в потоке эйфории от единственной мысли — он покорил огонь. Огонь сидит между его ног, нетерпеливый, необузданный, горячий, и делает лучший в жизни минет. Напротив мелькает секундная стрелка настенных часов. Арсений облизывает пересохшие губы.       — Шастун, — Антон хмыкает, пуская по члену волну гортанной вибрации. Арс жмурится, но продолжает упрямо: — Давай-ка посмотрим, как ты теперь укладываешься в норматив.       Антон выпускает изо рта покрасневший орган, тяжело покачивающийся из стороны в сторону, высовывает широкий влажный от слюны и смазки язык, дразнит кончиком уздечку, заглядывая жадным взглядом в голубые глаза.       — Тринадцать секунд, — сообщает капитан.       Стрелка на часах замедляется, время растягивается, Арсений наблюдает за тем, как Антон вбирает его член полностью, прикрывая веки, аккуратно массируя поджавшиеся яички. Лицо его выглядит блаженным, ресницы трепещут, на кончиках оседает влага. Арс цепляется пальцами за край стола, чувствует, как немеют икры и пальцы на ногах, всхлипывает, а в следующее мгновение ощущает, как приятная истома растекается по ватным мышцам. Антон вылизывает опадающий орган до последней капли.       — Двадцать секунд, получается, — поднимается не спеша, опираясь на Арсово бедро, вытирая губы от остатков семени.       — «Отлично», получается, — Арсений оплетает его бёдра ногами, тянет на себя, зеркаля довольную усмешку.       Антон наклоняется, целует благодарно, хотя это чувство у них одно на двоих. Арс тянет руки под футболку, оглаживает бока, спину.       — Давай коньяк откроем, — предлагает лениво, — перекусим и продолжим.       — Обширные у нас учения.       — Никаких учений, — шлёпает Шастуна по мягкой ягодице, — настоящая боевая задача. Так что слушай мою команду, рядовой: даёшь шорты, майку, открываешь коньяк.       — Да, капитан! — кусает тот за губу, оттягивая, и исчезает в недрах квартиры.

***

      Арсений просыпается от ощущения духоты и жажды. Он завернулся в одеяло как в кокон, оттого и потеет теперь. Антона рядом не обнаруживается, зато с балкона тянет прохладой, а светлая занавеска едва колышется от дуновения ветра. Арс ставит босые ступни на холодный пол, делает пару жадных глотков из стакана, стоящего на тумбочке, и вытерев тыльной стороной ладони влажные губы, поднимается с кровати и тихими шагами ступает на балкон.             Тело пробирает мелкая дрожь, Арсений невольно обнимает себя за плечи. В этот момент Антон отрывается от бездумного созерцания полной луны за окном и переводит взгляд на освещенный бледным сиянием профиль мужчины. В его руках догорающая сигарета и пепельница.       — Сам сделал, — поясняет, демонстрируя вогнутую по центру пепельницу с разноцветными пузырьками внутри — похоже на аквариум с морской флорой. — Типа ледяной чаши, как на Ольхоне, чтобы у тлеющей сигареты не было шанса выбраться.       — Сигарета живёт своей жизнью?       — Сигарета нет, огонь – да. Замёрз? — Арс ведёт неопределённо плечами. — Иди сюда.       Антон двигается к спинке кресла, разводя обнажённые ноги — на нём ничего кроме белья, на улице около десяти градусов ниже нуля. Неизвестно, сколько времени он провёл на балконе с приоткрытым окном, с его лица по-прежнему не сходит лёгкий румянец. Арс садится на краешек кресла, устраиваясь в уютных объятиях. Грудь Антона источает тепло мерно тлеющей печки, согревает и расслабляет. Кончик прямого носа касается шейных позвонков, спускаясь к вороту его же футболки.       — Я был там, — тихо и хрипло, — на Ольхоне, с отцом.       Арсений накрывает скрепленные на его животе ладони своими, прикрывая глаза.       — Она не могла не знать.       Шастун жмётся крепче, утыкаясь носом в плечо, у Арсения жмёт от этого жеста в груди.       — Хочу съездить домой. Отпустишь на следующих выходных?       — Надо согласовать с руководством, переделать график… — Арс запинается, чувствуя как внутренности стягивает узлом. — Плевать. Езжай, я всё улажу.       Антон целует коротко в плечо, в макушку, кусает легонько в шею, шумно втягивая носом чужой запах.       — Ты можешь быть мягким.       — Тебе показалось. Вернёшься, будем отрабатывать нормативы.       — О-о, давай сейчас начну, — тянется лапищей к паху, накрывая и сжимая совершенно наглым образом. Дыхание Арсения едва заметно срывается, но он скрывает это, не желая сдаваться так быстро.       — Я не это имел в виду, — шлёпает по шаловливой руке, но та как устроилась по-хозяйски на чужом члене, так никуда и не собирается уходить. — Думаешь, если делать на удовлетворительно, я от тебя отстану? Планирую вплотную заняться твоей физической формой.       — Таким я тебе, значит, уже не нравлюсь?       Арс разворачивается, сталкиваясь кончиком своего носа с чужим.       — Дело не в том, что мне нравится, а в твоей эффективности и способности себя защитить.       — Я…       — Даже не начинай.       Антон вздыхает, но задетым не выглядит.       — Если тебе так будет спокойнее, — оставляет на лбу мягкий поцелуй.       — И… — Арс сглатывает, — возвращайся скорее.       — Куда же ты от меня денешься, командир.       Огонь сигареты тлеет в купели пепельницы. Яркий, горячий, но бессильный перед законами физики, ибо на каждое действие найдётся противодействие. Пока двое утопают во взаимном притяжении, где-то в минус двести семьдесят три градуса по цельсию замирает сама жизнь, а серые как пепел глаза бесстрастно взирают на предсмертную агонию — ещё один рубеж перед основной целью, и у цели этой одно имя — Шастун.