all my tears have been used up

***

Боль — не есть хорошо. Боль — это, ну… боль. Постоянно. Уиллу было постоянно больно. Было ли это проклятием, Уилл точно сказать не мог. То есть, ну, конечно, боль была условием программы соулмейтов — ты чувствуешь ту же физическую боль, что и твоя родственная душа, — а не каким-то проклятием. Но вот его соулмейт определенно был проклятием. Гребанной катастрофой, каждый раз, стоило вспышке боли застать Уилла врасплох, всплывало в голове бегущей строкой. Боль и злость — это шло первым. Только почувствовав боль, Уилл ужасно злился. Думает ли его соулмейт о нем, о Уилле, и пытается ли хотя бы ради приличия избежать всех этих ударов? Радовало во всем этом одно – (помимо встречи с человеком, предназначенным только для тебя (которому Уилл всыпет по первое число сразу же, как узнает, кто это) — ему самому доставалась лишь та боль, которую его соулмейт чувствовал сразу при ударе. Такая боль внезапно вспыхивала на том же месте на теле Уилла и пропадала также быстро, как и появлялась. Отсюда вытекало следующее — жалость. Его соулмейту было больно. И не потому, что Уилл — неуклюжая задница (такое тоже бывало — врежется в косяк плечом здесь, бедром въедет в стол там, — но даже это происходило не так часто. Едва ли его травмы могут хотя бы приблизительно сравниваться с теми травмами, которые получает его соулмейт). Уилл не мог точно определить масштаб страданий своего соулмейта, ведь сам он чувствовал вспышку боли всего мгновение и несколько секунд после получения соулмейтом травмы. Сколько при этом страдала его родственная душа, и прекращала ли она страдать вообще (а судя по тому, с какой завидной регулярностью она влипала в неприятности — каждый день, иногда — трижды за час, — вариант того, что боль преследовала её постоянно, был наиболее вероятным), Уилл и представить себе не мог. И от этого было больно уже не физически. Уилл, главный лекарь и прославленный эмпат, очень переживал о своей родственной душе. Хотелось поскорее разыскать её, кто бы этот человек ни был, и залечить её травмы. И любить до скончания времен, разумеется. (После того, как Уилл самолично врежет своему соулмейту за то, что заставлял Уилла чувствовать так много боли. (Нет, серьезно, что за херня? Он просто кретин или ребенок бога неуклюжести? (Второе Уилл бы простил). Или он просто пытается сделать всё, чтобы у Уилла точно не осталось сомнений в том, что он — полубог? (Или подражатель Джеки Чана). И поцелует (ведь, разумеется, соулмейта было жаль). Уилл такой непостоянный.) Но несмотря на то, что боль была проклятием (или всё же нет? Кто теперь разберет?), она была и благословением. Подсказками. Наводками. Путеводной картой. Всё было донельзя просто — видишь, как кто-то получает травму, и если сам чувствуешь боль в том же месте — прими поздравления! Вот и твоя родственная душа. Уилл знал парочку именно таких историй воссоединения соулмейтов. Силена Богард и Кларисса Ла Ру на тренировочной арене. (В одном месте в одно время? Не иначе, как судьба. Или давняя симпатия). Малькольм Пейс и Коннор Стоулл на баскетбольном поле. (Тот не умеет ловить, а этот не умеет считать, но любви не прикажешь). Самому Уиллу всегда хотелось более романтичного воссоединения. Насколько романтичной вообще могла быть история соулмейтов, связанных болью. Но, кажись, где-то он себя всё-таки сглазил. Оглядываясь назад, Уилл думал, что тот день мало чем отличался от остальных. Ничего не предвещало беды. Накануне его немного потрепало после завтрака, потом был военный совет, обед и ещё немного трепки — хватаясь за будто пылающее огнем плечо Уилл едва не упал в обморок. А, ну и нападение римлян на греческий лагерь тоже было. Уилл бы смело назвал тот день типичной практикой полубога, если бы не одно важное для него “но”. “Но” едва не лишившее его жизни и подарившее ему нечто очень дорогое. И никакого романтического воссоединения. Но всё по порядку.

***

Уилл вспоминает, что первый их разговор состоялся вскоре после битвы на Манхэттене, несмотря на то, что первая их встреча была за несколько лет до этого. (Уилл тогда разговаривал с ним, правда Нико ему не отвечал, пока Уилл пытался заболтать его всеми известными способами и отвлечь от того, как Майкл Ю обрабатывал его рану). Нико славился отстраненностью и нелюдимостью, поэтому, когда он вклинился в их с Остином разговор, проходя мимо, Уилл порядком удивился, но был не против. Это было через несколько дней после победы над Кроносом. Они, дети Аполлона, были вымотаны помощью в лазарете, мрачные мысли преследовали их каждую минуту, а пустота в груди только росла. Сидя на ступеньках седьмого домика, Остин спросил его о соулмейтах, о том, как Уилл думает, могли ли они умереть от ощущения боли при смерти своего соулмейта, и проходящий мимо Нико бросил: — Да, вполне. Остин остановил его, засыпая вопросами, и едва обмолвился про соулмейта Нико, как Нико заявил, что у него его просто нет. Уилл нахмурился. — Почему ты так считаешь? Нико замялся, словно прикидывая, как много им можно рассказать и стоит ли вообще это делать. — Я никогда не чувствовал его, — Нико пожал плечами, глядя в сторону. — Сплошная пустота. Уилл проследил за его взглядом, направленным на парочку полубогов, держащихся за руки. Он ощутил укол в сердце и подумал, что Нико, должно быть, тоже чувствовал себя разбитым. — Это наверное ужасно. Нико бросил на него равнодушный взгляд. — Он мне и не нужен. Мне без него хорошо живется. И он ушел. Уилл тогда не успел сказать ему ничего: не смог, а может и не хотел, хотя… очень хотел. Сказать хоть кому-то. А Нико ведь поймет. Они бы понял. Правда? Он бы понял как Уиллу больно от наличия соулмейта и что иногда Уилл в некоторой степени завидовал Нико. Завидовал, потому что думал, что тому не больно. Знал бы Уилл, как он тогда ошибался.

***

Когда он вдруг возникает на вершине Холма Полукровок, менее чем в метре от их укрытия, Уилл пугается. Требуется мучительно долгая минута, чтобы узнать в нем грека и не дать Лу Эллен закидать его камнями. Сложно, но Уилл понимает — тёмная одежда, тени, длинный черный меч на поясе. Сын Аида. Нико ди Анджело. Уилл поступает необдуманно, внезапно окликая вооруженного полубога, за что едва не платит головой. Чуть позже он едва не расстается с последними нервными клетками из-за этого парня. Нико был тот же, но другой — ни капли не поменявшийся и в корне изменившийся. Он был всё такой же отстраненный и нелюдимый, но стал ещё более упрямым. Не грубым — он стал невыносимым. Он спорит, спорит и спорит с Уиллом, жалуется, не хочет принимать помощь, (а ведь Уилл переживает, переживает больше, чем заслуживает полубог с таким скверным характером), отталкивает, а ещё он ужасно, ужасно привлекательный. Намного симпатичнее, чем раньше. Его отросшие черные волосы закручиваются у шеи, острота скул проступает отчетливее, а мягкий розовый цвет его губ хорошо выделяется на фоне бледности кожи. Это натурально действует Уиллу на оставшиеся целыми нервы. А их у него осталось не так много — Нико будто намеренно хотел забрать их все себе. Приспешники Октавиана окружают лагерь полукровок боевыми катапультами, а это недоразумение окружает Уилла сарказмом, упреками и отвратительным покалыванием в ладонях. Вместе с каждым словом, слетевшим с губ Нико, внутри Уилла что-то непрерывно возрастает. Уилл не знает, банальное ли это желание попросить Нико заткнуться нахрен или самому его заткнуть. Впрочем, сейчас явно не подходящее время, чтобы думать о чьих-то чрезвычайно привлекательных частях тела. Ведь, когда римляне их наконец засекают, всё идет наперекосяк. Октавиан пытается удавить их словом, потому что, очевидно, кроме ножичка для плюшевой игрушки не умеет обращаться ни с каким оружием, и Уиллу его болтовня порядком надоедает. Когда в разговор включается Нико со всей этой чепухой на тему того, что ему нигде не рады, Уилл начинает не на шутку злиться. На него, на римлян, на чертову войну. Уилл отпихивает Нико с дороги, вставая перед Октавианом, и толкает того руками в грудь. Октавиан моментально краснеет от гнева, лязгает металл, поднимается гам, и Уилл понимает, что облажался. Теперь драки не избежать, а Уилл в сражениях был не лучше Октавиана. Он был намного, намного хуже. Нико спасает его, схватив за футболку и дернув назад, когда Октавиан кидается на него. Пихнув в плечо, Нико оттесняет того в сторону и не глядя толкает Уилла ещё дальше от них. — Беги! — орет ему Нико, отражая удар меча одного из римлян — кажется, Майкла. Уилл едва не падает, запутавшись в своих ногах, и отскакивает еще дальше, уворачиваясь от неловко сцепившегося с римляном Сесила. Меч. Уиллу нужен меч. Пусть он ужасен, пусть с наибольшей вероятностью покалечит сам себя — без меча у него едва ли больше шансов выжить. Уилл замечает в нескольких метрах поблескивающее копье, валяющееся на земле. Лучше, чем совсем ничего, думает Уилл, на бегу подхватывая его и мимолетно оглаживая мысль, что он, так-то, в жизни в руках ни одного копья не держал. Уилл перебирает пальцы на древке копья, сжимая его сильнее, и поворачивает голову ровно в тот момент, когда кулак Майкла ударяет Нико в живот. Дыхание перехватывает. Уилл складывается пополам, пока боль бутонами распускается в его животе. Прямо там, где Майкл ударил Нико. Соул… Уилл не успевает обдумать эту мысль: до него долетает крик Лу Эллен, и Уилл вскидывает голову. Боль уже отступила. Он не видит Лу, зато кулак Майкла летит уже Нико в челюсть. Уилл готовится к худшему, но Нико уворачивается, ныряет ему под руку и со всей силы пихает локтем в ребра, ударяя носком ботинок по коленям. Майкл падает; Нико в одно мгновение подхватывает оброненный меч и приседает, чтобы зарядить его рукоятью в висок вновь встающего Майкла. Нико выпрямляется и вертит головой по сторонам. Когда Нико замечает его, Уиллу кажется, что он облегченно выдыхает. Уилл делает шаг ему навстречу. И упускает момент, когда клинок Октавиана движется в его сторону. Зато он четко видит момент, когда ноги Нико подгибаются и он валится на землю, пока кровь скапливается на губах Уилла. Меч Октавиана выскальзывает из его живота. Собственное тело никогда не казалось Уиллу настолько тяжелым. Законы физики побеждают. Уилл падает на землю. Ему даже почти не больно. Глаза закрываются сами собой. Просто очень хочется спать. А дальше темнота.

***

Когда Уилл медленно приходит в себя, он не может вдохнуть. Тело тут же сковывает паника. Его закопали заживо? Это сделали римляне? Они победили и особо не церемонились с жалкими греками? Уилл пытается открыть глаза, однако что-то на них давит. Паника нарастает. Он дергается, выгибается и наконец чувствует под собой нечто мягкое. Римляне раскошелились на набитый гроб? Кто-то неожиданно хватает его за руку, мягко поглаживая внешнюю сторону ладони. Тяжесть на глазах исчезает, и Уилл медленно разлепляет глаза. — Тише, — шепчет кто-то, зачесывая назад волосы со лба Уилла. — Ты в безопасности. Зрение наконец фокусируется. Над ним нависает черное облако из волос и глубокие карие глаза. Нико. — Тебе больно? — хрипит Уилл, и горло словно режут изнутри. Как же хочется пить. Нико болезненно морщится и тянется за стаканом на тумбочке. Едва он приставляет трубочку к губам Уилла, тот пытается разом выпить всю воду. Нико мягко отводит от него стакан, и когда дыхание Уилла выравнивается, дает ему выпить еще немного, прежде чем вернуть стакан на место. — Нет, — Нико тихо выдыхает, заглядывая ему в глаза, — мне больше не больно. Уилл вдруг думает о том, что ему самому больно. Он опускает взгляд на свой живот, туго перевязанный бинтами, и пытается сделать глубокий вдох. Кожа под бинтами начинает гореть. Нико снова морщится, медленно кладя руку на свой живот. — Ты знал? — шепчет Нико. Уилл замирает. — Да. Не так давно, как хотелось бы, но да — знал. — Почему ты не сказал? У Уилла не было оправдания. Он осознал это за долю минуты до того, как напоролся на клинок Октавиана, но даже если бы узнал намного раньше, он… он бы сказал? Он бы смог рассказать Нико правду? Уилл вспоминает то единственное, что слышал от Нико о соулмейтах, то единственное, что прокручивал в голове многие месяцы. — Ты думал, что у тебя нет соулмейта. Ты… тебе хорошо жилось с этим чувством. — Ты ничерта не знаешь о том, что я чувствовал, — говорит Нико с внезапной яростью. Его голос дрожит. — Я чувствовал себя брошенным. У всех вокруг были соулмейты, а у меня нет. Я чувствовал себя изгоем. Снова. Нико отворачивается. Уилл едва успевает заметить, как слеза скатывается по его щеке, и Нико тут же смахивает её резким движением. — Я думал, никто не полюбит меня, — сипло произносит Нико. — Что я никому не понравлюсь. Никогда. — Ты нравишься мне, — слетает с губ Уилла быстрее, чем он обдумывает эту мысль, но это правда. Нико нравится ему. — Несмотря на всю ту боль, что ты причиняешь мне. Нико склоняет голову и всхлипывает. — Мне так жаль. У Уилла замирает сердце. Ему хотелось притянуть Нико к себе и крепко прижать к своей груди, чтобы он больше не чувствовал себя одиноким. — Я знаю. — Если бы я знал… — Нико. Но Нико шепчет себе под нос, будто совсем его не слышит. — Я бы не позволил бить себя. Никогда. Дыхание перехватывает. Уилл не знает — из-за внезапного откровения или туго затянутых бинтов. — Ди Анджело, — он медленно выдыхает. — Посмотри на меня. Нико ещё минуту разглядывает пол, а потом смотрит на него из-под мокрых ресниц. Уиллу кажется, что его сердце сейчас разорвется. — Ты позволял калечить себя… потому что думал, что настолько жалок, что недостоин даже соулмейта? Губы Нико дрожат. Он едва дышит, когда наконец выдавливает из себя: — Мне так жаль, Уилл. Что-то в груди с оглушительным звуком трескается. Уилл чувствует себя разбитым. — Разве ты никогда не чувствовал? — он едва двигает губами, всё ещё не способный говорить длинные предложения и дышать одновременно. — Разве ты никогда не чувствовал… мою боль? — Я думаю, моя собственная перекрывала всё, — говорит Нико, и Уиллу плохо от пустоты в его голосе. Вина скручивает Уиллу легкие, и он думает, что вполне заслуживает лишиться кислорода. Он добил Нико. Он никогда не участвовал в сражениях, никогда не калечился достаточно сильно, чтобы Нико его почувствовал. — Прости, — шепчет Уилл. — Я не думал… я не знал… Нико мотает головой так сильно, что пряди хлещут по его лицу. — Нет. Ты не… даже не вздумай извиняться, — Нико смотрит на него почти что яростно, но слезы в глазах препятствуют мысли, что он действительно зол на него. — Ты ничего не сделал. — Вот именно! Уилл вскрикивает и чувствует, как слезы подступают уже к его глазам. Уилл ничего не сделал. Он столько раз сетовал на свою родственную душу, на всю боль, что она ему причиняла, столько раз рассказывал другим, что боль — это подсказки, а сам не предпринял ни одной попытки дать своему соулмейту наводку на себя. Он только и делал, что жаловался и ждал. А ведь Нико тоже когда-то ждал. Прежде чем Уилл убил в нем последнюю надежду. Уилл был виноват во всём. Он был виноват в своей боли. В боли Нико. Нико наклоняется и неожиданно мягко целует его в лоб. — Прости меня, — его голос дрожит. Уиллу тошно от самого себя. — Я единственный, кто должен извиняться, — он вслепую находит ладонь Нико и сжимает. — Из-за меня ты думал, что у тебя нет соулмейта. Я должен был хоть что-то сделать. Нико долго молчит. Уилл поймет, если он сейчас уйдет. Если больше не захочет иметь с Уиллом ничего общего — тоже. Уилл ничего не ждет от него. Не после такого осознания. — Я рад, что моя родственная душа — это ты. Уилл резко поворачивает голову. — Что? Нико смущенно гладит его ладонь большим пальцем. — Несмотря на то, что я, вроде как, почти свыкся с тем, что у меня никого не будет, я рад, что у меня в итоге есть… ты. — Ты не хочешь уйти? — слетает с губ Уилла. Нико качает головой, не обращая внимание на резкость вопроса. — Я больше никуда не хочу уходить. Сказать Уиллу больше нечего — диалог вытянул из него почти все накопленные силы. Разум пытается осмыслить произошедшее. Нико ди Анджело его соулмейт. Нико хочет быть с ним. Нико был рядом, когда Уилл проснулся. Проснулся… — А с Октавианом что? — Уилл хмурит брови. Нико отвечает легко и не задумываясь: — Я хотел его убить, но Гея проснулась. Уилл вскакивает и стонет от внезапной боли в животе. Нико с шипением складывается пополам. — Ляг, черт возьми, — он пихает Уилла в плечо. — Гея повержена. А Октавиан… мёртв, но это не моя заслуга. Отчасти. Тяжело вздыхая, Уилл накрывает запястьем лицо. — Ладно. Мы ещё вернемся к этому разговору. А теперь, может быть, ты поцелуешь меня наконец-то? Уилл отводит руку; Нико смотрит на него неверящим взглядом. — Ну же, ди Анджело, черт возьми. Я ведь сказал, что ты мне нравишься, что тебе ещё ну… Губы Нико накрывают его собственные. Уилл мгновенно расслабляется. А всыпать Нико по первое число он ещё успеет.

***