Adolescence 9

iv. Есть пара вещей, которые, вспоминая об этом дне, Рики помнит невероятно точно: Погода была тёплой. Чонвон был одет в клетчатую рубашку. Когда Чонсон впервые поцеловался, его глаза были широко открыты.

౨ৎ

— Это самая уродливая рубашка из всех, что я видел, — машинально бросает Рики вместо приветствия, когда Чонвон наконец-то появляется в танцевальной студии, дверь сталкивается со стеной в оглушительном ознаменовании его присутствия. Рики обычно с оскорблений не начинает. Но сегодня Чонвон опоздал, что уже считается редким событием, и усугубляется это ситуацией ещё более исключительной: Чонвон одет в чужую одежду. В этом он не похож на Рики, который собирает в своём шкафу вещи самого разного происхождения, словно карточки на обмен: старая шапка, похищенная с заднего сидения потертой Тойоты Хисына; дырявая фланель, вытащенная из спортивного мешка Джейка; пара широких джинсовых шорт, подозрительно похожих на те, которые Сону носил как одержимый весь первый год старшей школы, и которые он не особо помнит где достал. И, разумеется, кожаная куртка Чонсона. Чонвон же остается невероятно предан своим собственным вещам. Несмотря на всё то время, что он проводит в доме Рики, он ни разу не взял что-то, что бы ему не принадлежало. У него есть свой, отведенный специально для него, ящик под вещи, второй снизу в дубовом шкафу, который Яны подарили им, когда они только переехали. На деревянной ручке всё ещё выгравировано «Р + Ч», оставшееся со времён, когда они вырезали свои инициалы на любой поверхности, поддающейся ножу для масла. Единственная причина, по которой это сошло им с рук, — это факт того, что шкаф был подарком семейства Ян, к тому же Чонвон с радостью взял всю вину на себя. Чонвон никогда не отклонялся от содержимого этого ящика, ни разу даже не одолжил футболку для сна. Поэтому, когда он прогулочным шагом входит в комнату для практик, опоздав на двенадцать минут, хотя его последний урок всего в двух минутах ходьбы отсюда, одетый в огромную клетчатую рубашку, которая почти наверняка принадлежит кому-то другому, Рики не может не поднять бровь. Чонвон с громким стуком роняет рюкзак на пол у стены и бросает в его сторону равнодушный взгляд. — Это Хисына. — О, — говорит Рики через мгновение. Он хмурится, — почему ты в его рубашке? В вопросе слышна нотка упрёка, кровоточащая в его голосе словно свежая рана. В итоге он звучит плаксивым и маленьким, словно хныкающий ребенок, вынужденный делиться чьей-то любовью. Восприятие может быть забавной штукой: в действительности Рики не заботит, что и когда надевает Чонвон. С чего бы? — Он разрешил мне взять её, — просто отвечает Чонвон, что на самом деле не сильно проясняет ситуацию. — Зачем? Ты замерз что ли? — Когда Рики вспоминает, что сегодня почти тридцать градусов, он пробует другой подход, — Ты опять пролил на себя кофе? Он вздрагивает, когда разминочный плейлист неожиданно начинает играть из колонок, объявляя конец их разговора. Привычный шум заполняет комнату: сначала — высокое хихиканье, за ним — грохот падения двух тел на пол, потом — пронизанный ругательствами нежный крик Пак Сонхуна, пытающегося отругать Сону. Чонвон бросает на него странный взгляд. — Он просто дал мне её. Не знаю зачем. Странная, настороженная боль распускается у него под ложечкой. Точно такое же чувство появляется у Рики по утрам перед экзаменами или в моменты, когда он идёт на прослушивание, к которому недостаточно готовился. Подсознательное знание, что что-то пойдет абсолютно не так, с которым ничего не поделать. Ощущение никуда не уходит, даже в течении практики. Мысли Рики постоянно куда-то уплывают, тело двигается на автопилоте, пока они в третий раз прогоняют их последнюю хореографию. Чонвон сегодня старается изо всех сил — огромная рубашка абсолютно не скрывает точность его движений. — Ваш контроль тела это что-то с чем-то, — говорит Джейк с задыхающимся смехом, падая на спину, стоит песне закончиться. Они все следуют его примеру, развалившись на полу как переломанные скелеты. Джейк по очереди тычет пальцем в двоицу, — В чём секрет? — Тренировки по сорок часов в день, — серьёзно отвечает Чонвон. — Ты думаешь он шутит, — ворчит Рики, — он исполняет движения и связки пока спит. Я серьезно. Меня это беспокоит. — Чего? — взволнованно, с испугом говорит Сону. — Клянусь могилой матери. — Твоя мать жива, Рики, — закатывает глаза Джейк. — Я бы не стал клясться её жизнью, даже если бы говорил правду. Что я и делаю, — компания всё ещё выглядит не убежденной, — Ладно, — уступает он, — клянусь жизнью Чонвона. — Эй, — без энтузиазма протестует Чонвон. — Вау, — бормочет Сонхун. Он поднимается с подушки в лице бёдер Джейка, его интерес достиг пика, — А видео есть? — Нет, — врёт Рики, делая большой глоток из бутылки, — зачем мне снимать как он спит? Это странно. Я слишком занят уворачиванием от его рук. Чонвон всегда беспокойно спал. Ему нравятся ледяные простыни, но он не может уснуть без горы одеял, наваленных на него сверху. Он говорит, что ему нужна их тяжесть. Рики абсолютно не может понять этого, учитывая его нерегулярные приступы сонного паралича. Но каждый раз, когда приближается Рождество и его бабушка с дедушкой начинают ласково надоедать, спрашивая о вещах, которые могут ему понадобиться, он всегда просит об утяжеленном одеяле. Они будут недовольны, если он скажет им правду: ему ничего не нужно. Поэтому теперь у него целый арсенал пледов, перин и одеял, а ещё огромный запас железосодержащих добавок, после того как они начали подозревать у него анемию. И каким-то образом, даже будучи мумифицированным во все покрывала в мире, Чонвон умудряется высвободить руку и начать выполнять движения и связки часа в три утра — и порой с подозрительной точностью бьёт Рики прямо по лицу. — А может Чонвон и есть твой демон сонного паралича, не думал об этом? — шутит Сону. С тех нескольких раз, когда Сону у него ночевал, прошло уже некоторое время, тогда Чонвон был не таким постоянным посетителем комнаты Рики. В те дни он без всякого стеснения цеплялся за Сону, словно тот был живым, дышащим щитом, надеясь, что этого хватит, чтобы отогнать его ужасы прочь. Рики приятно, что он всё ещё помнит. — Нет, — отвечает он легко, — я хорошо сплю только когда Чонвон рядом. — На секунду повисает тишина. — Вы такие милые, — улыбается Сону, — хотел бы я быть так близок с кем-то. — Мы не милые, — говорит Рики, раздраженно дуя губы. Он чувствует прикованный к нему взгляд, но отказывается оборачиваться. Он сдерживается, чтобы не ляпнуть лишнего: независимо от того, что они проводят вместе большую часть времени, несмотря на то, что Чонвон ночует у него почти каждую ночь, они с Рики не близки. Больше нет. Остальные продолжают наслаждаться затянувшимся перерывом на воду, пока Рики тренирует своё соло для весеннего показа. Перед ним стоит тяжелая задача. Прошлогоднее соло оказалось поделено между двумя людьми, что было далеко не обычной практикой. Оба парня прослушивались отдельно. Они оба, больше всего на свете, хотели обойти друг друга. Детали случившегося для Рики всё ещё были как в тумане, он до сих пор не был уверен, как до этого дошло; но он помнит, что именно это выступление подтолкнуло его и Чонвона бросить внеклассные занятия танцами и полность посвятить себя клубу. В какой-то степени это было похоже на передачу эстафеты, ведь тогда бывший дуэт объявил, что это их последнее выступление. Хисын продолжает называть Чонсона лентяем за решение уйти и расслабиться в свой последний год, пускай они оба и негласно сошлись в этом. Рики бы хотелось, чтобы они остались. Были в том же месте, что и он, на одной и той же сцене. В маленькой клубной комнате. Чонвон зовёт его слишком сентиментальным. Рики не согласен, он просто экономный: раз теперь у них абсолютно разное расписание, Хисын из парня, с которым они вместе катались, превратился в почетного шофёра. — Шесть! — кричит Сонхун. Он закидывает рюкзак на плечо и бежит к двери, Джейк торопится следом. Рики смотрит на часы, абсолютно не удивляясь тому, что парень объявил время секунда в секунду. — Глядя на то, как они торопятся отсюда сбежать, можно подумать, что у них пожар, — закатывает глаза Сону. — Ты такой же, просто лучше шифруешься, — отмечает Чонвон с ухмылкой, — не притворяйся, что слюнки не бегут, от мыслей о ждущем дома ужине. — Ага, ага, — ворчит Сону, пытаясь спрятать улыбку за кислой миной, — вы двое идите, а я ещё потренируюсь. — Уверен? — хмурится Рики, — Ты сегодня хорошо постарался. Отдохнул бы. — Уверен, — щебечет он, выгоняя их взмахами руки, — передавайте от меня привет пенсионерам. Наконец-то, после недолгих препирательств, они сдаются и, помахав Сону на прощание прежде чем уйти, оставляют его одного в комнате. Рики на всех парах мчит по коридору, ему уже не терпится прийти домой и помыться перед едой. — Подожди секундочку! — пыхтит Чонвон, суетливо догоняя его, — Я хочу купить чай в автомате. Рики чувствует, как дергается его глаз. Автомат на втором этаже. Он потный и липкий и единственное, чего ему хочется больше душа, это наконец-то завалиться в машину Хисына и положить ноющие ноги на спинку сиденья Чонсона, пока на него не накричат. — Мы можем попросить Хисына остановиться возле EZ Mart, пока будем ехать домой, — предлагает он. Чонвон одаривает его презрительным взглядом. — В EZ Mart нет жасминового чая с личи. — Это ещё что за фигня? — Я на прошлой неделе пробовал, помнишь? Я нигде его не видел, кроме этого автомата. — Ну тогда поторапливайся, — бурчит Рики, направляясь к выходу, — встретимся на парковке. Хисын не всегда их забирает — только в случаях, если идти слишком жарко или холодно; ну, или в те разы, когда Рики слишком лень. Что, так уж сложилось, происходит в большинстве случаев. Танцевальные практики обычно идут около двух часов, так что обычно Хисын и Чонсон выбираются пообедать или выпить кофе вместе, прежде чем вернуться обратно в школу и забрать их. Рики сходит с обочины, осматривая пустой двор. Хисын, должно быть, где-то припарковался. Он переходит через дорогу, к парковке, прогуливаясь мимо пустующих рядов. В это время все уже уехали домой, так что у него не занимает много времени обнаружить машину Хисына. Первое, что он замечает, приближаясь, — затылок Чонсона на пассажирском сиденье. Из всех затылков, которые Рики когда-либо видел, этот один из самых знакомых: бархатный андеркат, круглые серьги из стерлингового серебра, рыжевато-коричневая родинка в форме сердца сбоку на шее. Опущенные, словно он расстроен, плечи. Они о чём-то спорят. Рики способен понять это и через заляпанное, усеянное мухами полупрозрачное стекло. Даже подойдя ближе, он с трудом может разглядеть выражения их лиц, скрытые тенью солнечных панелей, висящих сверху. Он делает шаг вперёд, затем ещё один. Всё ближе, ближе и ближе. всё то же ранее появившееся беспокойство теперь разливается по груди, страх сковывает конечности словно трупное окоченение. Ещё один рывок вперёд. А потом он застывает. Хисын хватает Чонсона за грудки рубашки, сжимает их в кулаке. Он выглядит злее, чем Рики когда-либо доводилось его видеть. Вернее, Рики вообще не помнит, чтобы вообще видел Хисына злым; и, если ему и правда не довелось, тогда интересно, какое лицо он строил Чонсону все эти годы. Потому что сейчас всё предельно понятно. Настоящий, раскаленный до бела гнев вьётся в глазах Хисына; ноздри раздуваются, губы приоткрыты и готовы атаковать. Рики подумывает вмешаться. Он поднимает ногу, готовый преодолеть остаток расстояния — и это всё, что он успевает сделать, прежде чем Хисын тянет Чонсона за ворот и целует его прямо в губы. На секунду, его голова абсолютно пустеет. Там ничего нет. Блаженное неведение. И разом, быстрее чем он может обработать, каждая маленькая деталь обрушивается на него с предельной ясностью. Каждый раз, когда Рики видит страстный поцелуй на экране, он задаётся вопросом, как такое вообще может кому-то нравиться. Он не гермофоб, но есть что-то неряшливое и безыскусное в акте обмена слюной, что он просто не может преодолеть. Теперь, видя это вблизи, кинематографичность лежит в неловкой, суровой реальности происходящего. Руки Чонсона, трясущиеся в воздухе словно прихорашивающиеся лебеди. Его широко открытые глаза; плотно сжатые глаза Хисына. Полные противоположности, тонущие в одном и том же: в неверии. Желчь подступает к горлу Рики и он проглатывает её, болезненно морщась. Пара наконец-то отстраняется, тяжело дыша. Чонсон что-то говорит, его рот до сих пор широко раскрыт. Хисын мотает головой. Рики поворачивается на пятках и уходит. Он не чувствует себя преданным. Рики вовсе не мечтает оказаться на чужом месте. Он всегда был для Чонсона чем-то определенным, чем-то, чем никто не мог бы быть. Роль Рики была прописана с самого начала: в мире не было никого, кому бы Чонсон нравился больше, чем ему. Не важно, сколько раз за все эти годы Чонсон влюблялся или как много друзей среди ровесников завёл, не важно, что теперь он мог законно пить соджу — для Рики и здесь не нашлось места. Не имеет значения, как сильно они изменились и развились поодиночке, Рики любил Чонсона больше всех и это неоспоримо. И это единственная вещь, которую не было позволено трогать кому-либо. Поэтому Рики не чувствует, что Чонсон его предал. Не его вина, что ему нравится Хисын — он может это принять. Вселенской, просто космической, несправедливостью было то, что Хисын посмел любить его в ответ. Чонвон выходит на тротуар, счастливо перекатывая в руках только что добытый напиток, прямо когда Рики возвращается к центральным воротам. — Эй, это ты мне мелочь в- — Мы идём домой, — говорит Рики, задевая его плечом, — Хисын не может подвести нас сегодня. — Что? — восклицает он, хватая Рики за рукав и повисая на нём. — Почему нет? — Он занят. — Но сегодня жарко! — Его кондиционер всё равно сломался месяц назад, — ворчит Рики, — Ты купил свой холодный чай, разве нет? Пошли, — он достаёт телефон и печатает быстрое сообщение Хисыну, давая ему знать, что они решили пройтись. Чонвон больше не спорит, только поднимает на него бровь и всю дорогу шумно хлюпает своим напитком. Он хмуро плетется рядом, бормоча что-то о яйцах, которые можно пожарить на тротуаре. Рики едва чувствует жару. Он размышляет, есть ли в случившемся его вина. Что, если фальшивое признание, которое он выпалил прошлым летом, стало катализатором для всего этого. В тот момент, мысль о том, что Хисыну может нравиться Чонсон, казалась очевидной ложью. Оглядываясь назад, он видит, как складывается паззл. Имеет смысл, что человек, ненавидящий Чонсона больше всех, влюбился в него. История всегда повторяется. В конце концов, Рики ненавидел его первым.

౨ৎ

Один раз Рики написал письмо. Ему было четырнадцать и он был на три четверти влюблен, что значило, что мир вот-вот рухнет. Специально для этого были куплены канцелярские принадлежности с Санрио, и он сел, чтобы выплеснуть всё, что таилось в его сердце, на украшенную Куроми страницу. После нескольких неудачных попыток, его признание было готово. На следующий день он закинул его в щель шкафчика Чонсона. К полудню его затошнило от ожидания. Он улизнул из класса за минуту до обеда, побежал к шкафчикам и судорожно ввёл пароль на замке Чонсона. Но когда он распахнул дверцу, готовый забрать кусок бумаги, способный всё разрушить, он обнаружил, что его там уже не было. Все последующие годы Чонсон ни разу об этом не заикнулся. Рики никогда не спрашивал.

౨ৎ

— Ты объяснишь, что случилось? — Отстань, — ворчит Рики в подушку. Сразу после ужина он планировал погрузиться в блаженную пищевую кому, но прямо сейчас Чонвон срывает этот план, стараясь выудить у него информацию. — Тогда прекрати взыдыхать и стонать, словно не срал неделю, — фыркает парень. Его тон резко становится беспокоящимся, — у тебя запор? — спрашивает он, нежно касаясь руки Рики. — Я могу приготовить тебе овсянку. Ты знал, что овёс — это естественное слабительное? Рики предпринимает попытку поднять голову, чтобы зыркнуть на него. — У нас нет овса. — Есть! — деловито говорит Чонвон. — Я на прошлой неделе купил. — С каких пор моя кухня стала общей кладовкой? — С тех самых, как ты каждый день жаловался на то, что тебе нужно перекусить чем-то иначе ты помрешь, а потом ныл, потому что в шкафу ничего не было, — без затруднений отвечает Чонвон, — я взял на себя ответсвенность купить чего-нибудь. Всегда пожалуйста. — Я ненавижу овсянку, — Рики корчится. Обычно он говорит что-то такое чисто из вредности, просто чтобы побесить Чонвона, но на этот раз он не врал. Он всегда считал овсянку мерзостью: теплая, мягкая и безвкусная, но недостаточно безвкусная, чтобы не оставлять адского послевкусия во рту. Он помнит первый и последний раз, когда Чонсон по незнанию приготовил ему тарелку овсянки и как он, стоит отдать ему должное, старался, но не смог, запихать её в себя. — Есть и другие способы, — говорит Чонвон ободряюще. Рики ничего не понимает примерно секунду, после вспоминая, о чём они вообще разговаривали. — У меня нет запора. — Хорошо, — говорит Чонвон мягким, сахарным голосом, — предпочитаешь чернослив? Рики кидает ему в голову подушку. Парень не успевает уклониться, поэтому она прилетает ему прямо в лицо. Чонвон почти не реагирует — что по какой-то причине заставляет Рики чувствовать вину. — Хисын и Чонсон поцеловались, — выпаливает он в попытке перемирия. Чонвон по-совиному моргает. — И? — отвечает он, всем своим видом олицетворяя невозмутимость. — Они же друг другу нравятся, разве нет? Рики поражен его спокойной реакцией. Чонвон, такой же наблюдательный как и всегда, снова заметил то, что должно быть с самого начало было очевидно. И ведь правда, Рики должен был предвидеть это ещё в тот раз, когда глаза Джея загорелись после раскрытия предположительных чувств Хисына. Пускай и жестоко, но он надеялся, что Хисын пресечёт это на корню. — Наверное, — бормочет он, — черт их знает. — Я думаю да. — Ну раз ты так сказал, — отвечает Рики сквозь стиснутые зубы. Чонвон наклоняет голову, осторожно глядя на него. — Тогда в чём проблема? — Никаких проблем, — ворчит он. — Боишься, что тебя заменят? — Заткнись. — Никто не остаётся на первом месте навсегда, — пожимает Чонвон плечами с таким безразличием, словно не он сейчас усиленно пытается лопнуть кровеносные сосуды Рики, — такова жизнь. — Замолчи сейчас же или я скину тебя на пол! — срывается он. Чонвон многозначительно смотрит на гнездо из одеял, которое он соорудил возле кровати, пока делал домашнее задание. Это было лишним — не то чтобы Рики мог скинуть его на что-то действительно твердое. Чонвон переводит взгляд обратно, смотрит на него пугающе проницательно. — Ты любишь Джея. Он выдвигает обвинение без предисловия и каких-либо подробностей. Нет необходимости смягчать, когда правда ясна как день. У Рики пересыхает в горле. Нет смысла отрицать. — Ага. — Ты влюблен в него? — Что за вопрос такой? — говорит он сердито. Чонвон не отвечает. Рики сам провёл черту между этими гранями. Он просто никогда не давал этому определения. Для него всё смешалось в одно: в привычку. Он привык любить Чонсона, и не важно при каких условиях. — Я не хочу об этом говорить, — бормочет он, опуская голову, — с тобой тем более. — Ты не единственный, кому больно, — голос Чонвона выходит корично горячим, рваным и грубым. Рики шокировано моргает. — Ты о чём? — говорит он ошеломленно. В голове начинают крутиться шестерёнки. Он усиленно перебирает все собранные в голове взаимодействия Чонвона с Чонсоном, но не может найти ничего, что выдавало бы в Чонвоне безнадежно влюбленного человека. Возможно, его беспокоит что-то абсолютно с ситуацией не связанное. А может, он просто гораздо лучше это прячет. — Ты тоже в него влюблен? — спрашивает он медленно, знакомое чувство наполняет желудок. — Нет, — бормочет Чонвон, отводя глаза, — не в него. Неожиданно перед глазами Рики появляется темно-синяя рубашка. Нервозная нотка в голосе Чонвона; то, какими маленькими казались его руки в чужих рукавах. В какой-то степени, Хисын для Чонвона тоже самое, что Чонсон для Рики: старший, притворяющийся более мудрым, кто-то к кому они взрастили чувство уважения и от кого получили обожание в ответ. Шансы обоих равны нулю. — О, — во рту оседает горький привкус, — мне жаль. Чонвон слабо смеётся, мотая головой. — За что? Я всё понимаю. — Никто не остаётся на первом месте навсегда, — повторяет Рики тихо. Чонвон морщится. — Давай спать. Чонвон забирает одеяло из горы на полу, заворачиваясь в него. Рики выключает свет и сворачивается в клубок на боку, засунув руки между ног. Он убеждает себя, что сон поможет. Что однажды он сможет проспать необходимые восемь часов и поймет, что именно в этом было решение всех его проблем. Но одна из проблем Рики никогда не исчезнет. И прямо сейчас она всё никак не перестанет ворочаться. — Эй, — шепчет Чонвон. Он уже в который раз поворачивается, толкая Рики, пытаясь удобно лечь. — Эй и тебе, — хрипит он. Чонвон пихает его в ребра. — Давай поменяемся, — ворчит он, — эта сторона слишком тёплая. Рики закатывает глаза, хмурясь. Он хочет ударить парня за его наглость — но в груди всё ещё немного ноет и Чонвон смотрит на него своими большими умоляющими глазами, ведь он знает, что Рики знает, что он может уснуть только на холодных простынях. Он молча перекатывается в сторону, позволяя Чонвону перелезть через него и плюхнуться на его место. Он удовлетворенно смотрит, как Чонвон счастливо устраивается в кровати и закрывает глаза, потому что Рики вообще не горячий, и потому температура подходящая, а подушка всё ещё идеально холодная. Щёки начинают болеть. Он одёргивает себя, заставляя уголки губ опуститься. Но сколько бы овец он ни посчитал, сколько бы ни отсчитывал обратно от сотни и каких бы трюков из пособия по засыпанию ни опробовал, было что-то, что продолжало его беспокоить. — Ты ведь имел в виду что влюблен в Хисына, да? Рики задерживает дыхание; он видит, как совсем рядом, в темноте, грудь Чонвона быстро поднимается и опускается, постепенно замедляя темп. Парень ворочается, шурша одеялами, рука вылезает наружу, чтобы прижать край подушки к лицу. — Ну разумеется.