Adolescence 9

vii. Существует пророчество, и вот как оно звучит: за восемь дней до того, как ты встретишь свою первую любовь, ты получишь признание от любви всей своей жизни. Рики уверен, что прочитал его в печенье с предсказанием. Возможно оно ему приснилось, а предсказание он придумал потом, как дополнение, но факт остаётся фактом. За восемь дней до встречи с Пак Чонсоном, Рики получил нечто бесценное — то, что невозможно забрать назад.

౨ৎ

— Мне кое-кто нравится. Рики поднимает голову с такой скоростью, что почти роняет нож. — Что? Они стоят на кухне, режут овощи для пибимпапа. Это были рецепт Чонвона и идея матери Рики: она настаивала на том, чтобы они научились готовить что-то, кроме быстро завариваемого рамёна и «Lays», которые достаточно высыпать в миску. Он не понимает, что не так с этими основными блюдами, особенно учитывая, что ни одно из них не требует от него тщательно нарезать морковку соломкой десять минут кряду. Разделочная доска Чонвона, стоящего рядом, уже покрыта высокой горкой огурцов, порезанных на идеально ровные полоски. — Я сказал, что мне кое-кто нравится, — повторил Чонвон, перегибаясь через столешницу, чтобы крикнуть ему прямо в ухо. Рики жмурится, отшатываясь. — Я не глухой, просто в шоке, — проворчал он. Он никогда не понимал эту тягу Чонвона делиться секретами в самые неожиданные моменты. Взять хотя бы тот раз, когда он рассказал, что его родители разводятся, пока мороженщик в фургоне принимал их заказ. Или тот случай, когда он, сидя за ужином, посмотрел родителям Рики прямо в глаза и абсолютно равнодушно сообщил, что поймал Ли Хисына целующимся на детской площадке со студентом по обмену из Австралии. — Кто? — Рики прищуривается. — Кто-то из нашей школы? — Понятное дело, — закатывает глаза Чонвон, — где мне ещё с людьми знакомиться? Неожиданно Рики становится не по себе. Он начинает резать быстрее, более небрежно. — Расскажешь? — требует он. — Нет, — улыбается Чонвон. — Что? — замирает он, глядя на него ещё раз. — Почему? — Не могу и всё. — Зачем тогда вообще сказал? — Просто хотел, чтобы ты знал. У Рики нет слов — и это странно: Чонвон единственный, с кем ему никогда не приходилось искать их. Но прямо сейчас он не может придумать ничего, что мог бы сказать. Он смотрит на мальчика, на то, как Чонвон избегает его взгляда. На то, как он продолжает нарезать огурцы на ровные, аккуратные ломтики, будто не установил только что Рики в мозг тикающую бомбу. На то, как правда излагается в изгибе его опущенных плеч, в каждом стуке металла об дерево. Рики неосознанно повторяет его движения, из раза в раз ускоряясь, в попытке догнать. Он продолжает смотреть на свою морковку так, словно это её вина, что ее так бездарно накромсали. Чонвону кто-то нравится. Тук. Чонвону кто-то нравится. Тук. Чонвону кто-то- На кончике его пальца расцветает острая боль. Он с грохотом роняет нож, рука подлетает ко рту. Чонвон тут же хватает его за запястье, на лице написано беспокойство. — Ты в порядке? — говорит он немедленно, пытаясь оттянуть руку Рики и осмотреть. — Кровь идёт? Больно? — Я в порядке, — шипит он, злясь на самого себя. Он позволяет мальчику суетиться над собой, оттащить к раковине, чтобы промыть порез под холодной водой. (Чонвону кто-то нравится-), — заживёт. Отец Рики однажды сказал ему, что дураки — самые счастливые люди на земле. Настоящие глупцы даже не знают, что являются таковыми; лишь люди вокруг подвержены их неуклюжему идиотизму. Нет счастья большего, чем блаженное неведение. И к сожалению, пускай Рики немного глуповат, он не дурак. Он знает, что случится. Знает, чем такое заканчивается. Он внимательно разглядывает лицо Чонвона, запоминает как хмурятся от беспокойства брови, слушает приглушенные нотации, которые тот бормочет, роясь в шкафчиках и пытаясь найти мазь. Вот бы блаженное неведение было ему по карману. Вот бы он никогда не узнал, чем заканчивается первая любовь. Но уже слишком поздно. В конце концов, он услышал это прямо от Чонвона.

౨ৎ

Спустя две недели после знакомства с Пак Чонсоном, Рики принял решение. Плохое оно или хорошее — никто ещё не решил. — Я думаю, Чонсон мой лучший друг, — оглашает он посреди просмотра фильма. Прямо как Чонвон. — Чего? — Чонвон хлопает глазами, взгляд прикован к экрану. — Он хороший, — бормочет Рики, его щёки начинают гореть, — и круче, чем я думал. Я хочу быть как он. Чонвон ставит фильм на паузу, затем оборачивается, чтобы растерянно посмотреть на него. Наконец его пробивает осознание. — А, так ты про Джея? Парня, который с тобой нянчился на той неделе? — Какой блять Джей? — Его так в школе зовут, — пожимает плечами Чонвон. Рики не знает, почему его так сильно раздражает, что Чонвон знает о парне то, что не знает он. Но он вспоминает кое-что и ему становится легче. — Ну, я зову его настоящим именем, потому что теперь мы лучшие друзья. Чонвон одаривает его очередным взглядом, на это раз холодным настолько, что мурашки по рукам бегут. Он медленно садится, закрывает ноутбук и откладывает его в сторону. — Ты идиот? — спрашивает он. — Нет? — замирает Рики. — Нет, не идиот. Это к чему вообще? — Твой лучший друг не Джей — говорит он медленно, — а я. — Ты мне не… ты что-то другое, — поджимает губы Рики. — Что-то другое? — поднимает бровь Чонвон. — Нет, ты не-, паникует он, пытаясь оправдать себя, даже не понимая, за что, — ты не что-то там, ладно? Ты просто Чонвон. Рики хочет провалиться под землю, стоит ему увидеть, как бледнеет лицо Чонвона. Он не это имел в виду. Он знает, что не это хотел сказать, и Чонвон скорее всего тоже, но это абсолютно не важно. Всего парой размытых слов он открыл огонь в единственного человека, которого бы никогда не подумал ранить, но уже слишком поздно. Теперь пришла пора возмездия. — А ты просто Рики, — Чонвон никогда раньше не язвил ему, и это выражение на его лице кажется неправильным, — даже если ты говоришь, что он твой лучший друг, думаешь он того же мнения? Для него ты просто ребенок. Ты никто. Слова бьют словно осколки, разрезая кожу. Рики не знает, ранило ли его что-либо также сильно. И дело не столько в словах, сколько в том, кто их говорит; и не так ранит правда, как факт, что у Чонвона нет причин ему лгать. «Ты никто» мечется по черепной коробке, набирает скорость и отращивает хвост, словно комета негодования и неуместной злости. — Отъебись, — шипит он. Лицо Чонвона рушится, негодование затихает, пока не превращается в маленькую, детскую обиду. — Не разговаривай со мной так. — И кто теперь ребёнок? — говорит он разгоряченно. — Повзрослей, Чонвон. Будешь говорить тупую херню, и люди будут тебя посылать. — Я просто говорю как есть, — губы Чонвона сжаты в бледную тонкую линию, — ты тоже попробуй. — это вызов, угроза. И пускай не Рики это начал, он безнадежно напуган. — Не заставляй меня это говорить, — произносит он дрожащим голосом, — и не смотри так на меня. Я ненавижу, когда ты так смотришь. — Как? — Я тебя ненавижу, — Рики прикусывает язык. — Нет, это неправда, — морщит нос Чонвон. — Но это так, — хрипит он, — и я не хочу больше быть друзьями. Чонвон поднимается на ноги, нависает над Рики; он никогда в жизни не чувствовал себя таким маленьким. — Ты не ненавидишь меня, — говорит мальчик громко, его щёки покраснели, — ты используешь это слово, просто потому что сильные эмоции легче для понимания. А ты слишком труслив, чтобы понять что-то между. Рики чувствует, как закипает кровь, ощущает, как яд поднимается к поверхности, готовый выплеснуться на Чонвона, который виноват лишь в том, что он здесь. — Просто оставь меня в покое, — огрызается он, — больше не приходи. Не разговаривай со мной, если собираешься так себя вести. Вообще со мной не разговаривай. Чонвон захлопывает за собой дверь. Рики думает: ну вот и всё. Сожаление появляется почти незамедлительно, сжимается вокруг него, словно удав. Он хочет пошевелиться, но не может. Хочет побежать за Чонвоном, обнять со спины и поклясться, что произошедшее было глупой шуткой, что у них всё хорошо, что всё вернётся в норму и они смогут сделать вид, что ничего не случилось. Гордость заставляет его застыть на месте. Он один в своей комнате, и никогда раньше тут не было так пусто. Он пробирается сквозь следующий день, словно через туман, переходит из класса в класс, словно зомби. Он готовит себя к неизбежной пустоте, которая встретит его, стоит звонку прозвенеть, стоит пойти домой по привычной дороге, но без привычного спутника рядом. Но когда он выходит из школы, Чонвон тут как тут, ждёт его у тротуара. Они приходят на свою улицу, и Чонвон следует за Рики до самой двери. Они заходят в его комнату и Чонвон собирает все свои самые мягкие и пушистые одеяла в большую кучу, в которую зарывается так, чтобы одни волосы торчали. Часы идут, но он ничего не говорит. Когда мама Рики приносит тарелку с фруктами, его рука вылезает наружу, ползет по матрасу, словно краб, чтобы ухватить кусок мандарина и снова скрыться в пещере из одеял. Каждый день, без осечек, Чонвон встречает его после школы. Он не смотрит Рики в глаза; не смотрит на его лицо, не говорит с ним. Но они идут в тишине домой, вместе исчезают в комнате Рики, прямо как раньше, и по ночам, когда Рики перекатывается в сторону, чтобы отдать Чонвону более прохладную сторону кровати, мальчик принимает её, не задумываясь. Костяк их рутины остался непоколебим, и каким-то образом, пускай и незаслуженно, Рики чувствует, что его пощадили. Он в безопасности. До одного дня.

౨ৎ

Чонсон распахивает дверь примерно после шестого оглушительного стука, с нарастающим беспокойством разглядывая сгорбленную фигуру Рики. — Всё в поряд- — Ты не видел Чонвона? — спрашивает он задушено, сгибаясь пополам и сжимая колени руками. Сказать, что он потратил последний час, бегая по всему городу, будет преувеличением, но не очень далёким от правды. — Всё в порядке? — спрашивает Чонсон ещё раз, подходя ближе с вытянутой рукой. Его ладонь повисает в воздухе, словно он не может решить, поддержать Рики или погладить по голове. — Нет, — хрипит он. Ему не хочется плакать перед старшим, поэтому он натягивает капюшон на голову и затягивает шнурки. Он гневно смотрит на свою обувь, чувствуя как печёт глаза, — я думаю он мёртв. Чонсон чем-то давится. — Почему? — кашляет он. — С чего ты взял? — Он не пошёл со мной домой после школы, — шмыгает носом Рики, поднимая глаза. На лице парня появляется облегчение. — Потому что он был в классе, — он звучит успокоенным, словно он решил, что выходка Рики несёт в себе столько же оснований, сколько крики безумца, бегающего туда-сюда по улице и горланящего, что небо падает. — Нет, — ноет Рики расстроенно, — уроки закончились. Вот почему мы должны были идти домой. — Нет, — говорит Чонсон медленно, — Чонвон начал ходить на танцы в студию ABC. Он тебе не сказал? У Рики кружится голова, он отходит назад на шатающихся ногах. Всего за одно предложение он получил столько информации, сколько обработать просто не в состоянии. Затем вторая фраза бьёт под дых, и у него отвисает челюсть. — Я сказал ему не разговаривать со мной. — Ты двое никогда не ссоритесь. Что случилось? — хмурится Чонсон. — Поссорились, — говорит он равнодушно. — Ох, — он мрачнеет, — мне жаль, — Рики сжимает зубы. Чонсон всегда умел до боли искренне произносить дежурные фразы. Сейчас он такого не вынесет, — но, — продолжает он, — думаю я видел, как он возвращался пару минут назад. Рики осоловело моргает. — Чего сразу не сказал?! — кричит он, разворачиваясь, чтобы помчаться вверх по улице. — Передай от меня привет! — кидает Чонсон вслед. Рики замирает в дверях собственной комнаты. Чонвон, окруженный кучей одеял, лежит на животе на полу, перед ним домашнее задание по математике, пальцы яростно набирают что-то на калькуляторе. Тычки становятся сильнее, стоит Чонвону заметить чужое присутствие, он едва ли дергает головой, признавая его появление. — Ты не должен меня прощать. — Хорошо, — соглашается Чонвон, не поднимая взгляда, — не буду. — Потому что я не извиняюсь, — щетинится Рики. — Я в курсе. Рики осторожно крадётся по комнате, садится на край своей кровати. Он пялится на макушку Чонвона, на его блестящие обсидианом волосы. — Но ты можешь со мной разговаривать. Типа… рассказывай мне всякое, — он тайком поглядывает на мальчика, — я думал ты умер. Чонвон хмурится, наконец-то поднимая на него взгляд. — Почему? — А что я должен был подумать? — возмущается он. — Я искал, но тебя здесь не было. У Чонвона дергается уголок губ и Рики не может понять, это попытка сдержать смех, выражение неодобрения или что-то абсолютно иное. — А ты хотел, чтобы я был? — спрашивает он ровно. Рики открывает рот, но не издаёт ни звука. И тут он понимает, что всё это время знал ответ. Это именно то, от чего он так старательно убегал: зависимость от чего-то, чему суждено исчезнуть, от временного персонажа со скоротечными чувствами. Потому что ничто не вечно — и единственный, кто всегда был здесь, это Чонвон. Рики чувствует, как разрывается между двумя будущими: того, что произойдёт, и того, которое хочет он. Судьба против права выбора. Два ответа на неразрешимый вопрос. Он не способен озвучить ни один из них. Он не может вымолвить ни слова. Во второй раз в жизни, Ян Чонвон лишает его дара речи.

⊹ ˖ ౨ৎ ˖࣪ ⊹

Чонсон находит его в руинах заброшенного парка пинающим грязь со своего места на качелях, на которые теперь едва ли помещается. Он ничего не говорит; просто взбирается на ближайшую низко висящую ветку и сидит. — Привет, — хрипит Рики. Он поворачивается к нему лицом, набравшись смелости. — Привет, — Чонсон отвечает на чужую слабую улыбку своей, едва заметной. Он крутится разок, другой, затем пропахивает землю пятками. — Помнишь время, когда этот парк ещё был парком? — говорит он, пялясь себе под ноги. — Ага, — Чонсон бросает взгляд в его сторону, — удивлен, что ты помнишь. Тебе было шесть или около того, когда тут всё снесли. Он приподнимает уголки губ в улыбке. — Мы с Чонвоном постоянно здесь играли, когда были маленькими, — шепчет он, — думаю наши мамы использовали эти прогулки, чтобы посплетничать. — Да ну? — Чонсон мягко улыбается. — И чем занимались маленькие Чонвон и Рики? — Наблюдали за тобой. Чонсон удивленно распахивает глаза. — А? — бормочет он в недоумении. Рики медлит, в горле застревает ком. В последнее время подобное случается удручающе часто, пускай он считает, что уже слишком взрослый, чтобы плакать. Он сжимает цепи качели и откидывается назад, держится почти параллельно земле. Металлические звенья впиваются в ладони, он считает облака до тех пор, пока не находит слова. — Был тут ребенок, которым мы были одержимы, — хрипит он, — мы постоянно смотрели, как он вытворял всякие дикие трюки на турниках. Он мог переворачиваться снова и снова, казалось, целую вечность, и мы развлекались тем, что считали обороты. Я ему завидовал. Мне едва хватало силы в торсе, чтобы повиснуть на шведской стенке. Чонсон издаёт какой-то резкий, задушенный звук, не особо похожий на смех. На его лице озадаченное выражение, а ещё проблеск осознания — ностальгия по забытому воспоминанию. — Я уже потом понял, что это был ты, — продолжает он, — ты просто появлялся то тут, то там, а я соединял точки. До того, как ты впервые пришёл в мой дом, я постоянно видел тебя по пути в школу. Или в магазине. Или в парке. Ты всегда был, даже до того как я узнал, кто ты такой. Ещё до того, как я по настоящему узнал тебя. Он замолкает, Чонсон делает глубокий вдох и Рики чувствует, что он к чему-то готовится, собирается. — Я не должен был так с тобой разговаривать, — голос Чонсона полон вины. — Почему нет? — пожимает он плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Я предпочитаю правду. Но ещё учусь её принимать. — Но это не было правдой, — протестует Джей, — не совсем. Я не хотел- — Пожалуйста, не извиняйся. — Почему? Рики громко выдыхает. — Потому что я должен извиниться первым, — бормочет он, — я всё ещё думаю, как бы это сделать, — он выпрямляется, крутится вокруг собственной оси. Две цепи перекручиваются до тех пор, пока металлическая косичка не оказывается у него прямо над головой; он поднимает ноги, позволяя себе раскрутиться до лёгкого забытья, — давай поговорим о чём-то другом. — Давай, — прочищает горло Джей, — ладно. В общем… Рики уже знает о чём пойдёт речь. В отличии от Чонвона, Чонсон открытая книга. — Говори уже. — Вчера Хисын сказал, что любит меня, — произносит он поспешно, — впервые. Рики медленно кивает. — Я так понимаю вы снова вместе. — Надеюсь, — слегка улыбается Джей. — И как давно это сказал ты? — Примерно три года назад. — Ну конечно, — испускает смешок он. — Вы с ним иногда так похожи, — ухмыляется Чонсон, — это пугает. — Мы с Хисыном? — спрашивает он, сбитый с толку. Чонсон кивает. — Помнишь тот раз, когда он взломал мой шкафчик? — Ага. — После того, как мы начали встречаться, он наконец-то признался зачем. Я всегда думал, что он это сделал шутки ради или… Не знаю даже, что я думал. Он записал всё то, что хотел сказать мне, выложил как на духу всё, что давило на плечи. Он планировал вскрыть мой шкафчик и оставить всё там, чтобы я нашёл, но струсил в последний момент. Я спросил, почему он просто не отдал мне письмо как нормальный человек. Знаешь, что он ответил? — Потому что он не хотел, чтобы ты знал, что это был он, — говорит Рики хрипло. В глазах Джея мелькает удивление, и он смеётся. — Я же говорю, — он качает головой, — пугает. Он ничего не говорит. Чонсон открывает рот в попытке сказать что-то, но мешкает. Затем, со всей осторожностью: — Чонвону повезло- — Я солгал, — выпаливает он. — …что?        — Когда сказал, что ты нравишься Хисыну. Я солгал, — он жмурится, — мне жаль. — Рики, — говорит Джей медленно, ощущение, что он изо всех сил старается не засмеяться, — но я правда нравлюсь Хисыну.        — Ну ясен пень. Теперь-то я в курсе, — бормочет он, чувствуя как горит лицо, — но тогда я не знал.        — Зачем тогда сказал, если думал, что это вранье?        — А разве не очевидно? — у него пересыхает во рту, горло присыхает к глотке.        — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — Чонсон беспомощно пялится на него.        Рики ищет на его лице хотя бы малейший признак обмана, но ничего не находит. Откуда ему там взяться. Чонсон самый честный из всех, кого он знает — даже если не с самим собой.        — Знаешь, ты не прав, — говорит он дрожащим голосом, — возможно мы с Хисыном похожи, но по-настоящему одинаковые тут мы с тобой. Притворяемся, что не видим то, что у нас под носом. Прикидывается чертовыми идиотами. Ведь так гораздо проще, да? Так легче оставаться рядом. И ты мог оттолкнуть меня, как только всё понял, но не стал — потому что ты такой же, как я. Ты цепляешься за людей, даже когда-, — он осекается; все его слова размытые, искаженные, — даже когда это их ранит.        Чонсон выглядит подбитым. Он открывает рот, чтобы ответить — вот только Рики ещё не закончил.        — Мне жаль, что я тебя игнорировал, — произносит он задушено, — прости что заставил думать, что ты мне больше не нужен. Думаю, я хотел наказать тебя или типа того. И я знаю: это было по-детски; и я действительно, реально облажался. Ты этого не заслужил, и я прошу у тебя прощения.        — За что ты меня наказывал? — спрашивает Чонсон тихо. Его веки кажутся красными — а может, это просто игра света.        — За то, что позволил мне любить тебя, — Рики изо всех сил старается держаться, но выходит ровно наоборот. Его лицо сжимается, словно бумажка, словно те двадцать с лишним черновиков его признания, скормленных мусорной корзине, — мне кажется я любил тебя столько, сколько знал — плюс-минус день, — шепчет он; глаза горячие и ресницы слиплись, — я был потерянным ребенком. Мне казалось, что я умру, если ты посмотришь на кого-то другого. И ты посмотрел.        — Рики…        — Всё нормально, — отвечает он быстро, — никто не остаётся на первом месте навсегда. Я влюблюсь в кого-то ещё и буду в порядке. Возможно я уже. Может- может я всегда был в кого-то влюблён. Я просто хотел сказать, что я действительно, по-настоящему был рад быть твоим самым любимым человеком, хоть и ненадолго. Потому что ты был им для меня. В плане, ты всё ещё им являешься. Я просто-        — Рики, — прерывает Джей, его глаза блестят, — о чём, блять, речь?        — А? — Рики моргает; ход мыслей сбивается с пути, и он оборачивается, проверяя каждую остановку, в которой был уверен. — Ты правда не знал?        — Не то чтобы, я-, — Чонсон закрывает глаза, делает глубокий вдох, — я идиот, ясно? Иногда я не знаю, о чем не знаю. Порой не знаю, что действительно знаю.        Рики пялится на него с секунду, после прикрывая глаза, слегка нахмурившись.        — Ты прав, — шмыгает он носом, — звучит тупо.        Чонсон издаёт полный согласия задушенный звук.        — С тобой я был эгоистом. И это абсолютно не то, кем я старался быть, но никто не идеален, — он натянуто смеётся, запуская руку в волосы, — ты прав. Возможно, часть меня была в курсе. И наверное, я не мог найти в себе сил оттолкнуть тебя, даже если бы это ранило бы тебя меньше. Я просто не мог. Потому что это ты.        Слеза катится по носу и он резко смахивает её.        — Мне кажется, я перестал понимать, что это значит.        Чонсон заползает вверх по ветке, хлопает по свободному месту рядом с собой. Рики медлит, а затем раскачивается до тех пор, пока не встаёт на перекладину, хватаясь за ствол и подтягиваясь в разные стороны, пока они не оказываются плечом к плечу. Солнце клонится всё ближе к горизонту, окрашивая всё вокруг в цвет розового золота. Два парня сидят рядом на дереве, их кожа отливает мёдом. Облака разливаются по небу словно молочная пенка.        — Это значит, что я бы хотел навечно остаться ребёнком, — говорит Чонсон позже, — Иногда я мечтаю навсегда остаться молодым и глупым и никогда не взрослеть. И когда я с тобой, это кажется возможным. Не потому что ты незрелый или ребячливый. Не потому что я смотрю на тебя свысока.        Мир сгорает до цвета индиго. Луна не больше дольки. Финал, зачитанная до дыр страница любимой истории.        — С тобой легче дышать, — шепчет Джей с толикой необратимости, — и возможно, я забочусь о тебе не так же, как ты обо мне, но, если бы был выбор между тобой и кем-то ещё, я бы выбрал тебя не задумываясь. Всегда.        Рики сдерживается, чтобы не отвернуться. Даже в полной темноте, он помнит каждую деталь: кривую улыбку, чернильные глаза, аккуратный изгиб бровей. Он задерживает дыхание, пульс стучит в сонной артерии.        — Почему?        Чонсон смотрит на него так, словно Рики — единственное, что имеет значение — а затем, со всей нежностью, он наконец-то разбивает его сердце.        — Потому что я люблю тебя, Рики, — шепчет он, — и ты мой самый любимый человек.                     

⊹ ˖ ౨ৎ ˖࣪ ⊹

      

      

viii. Рики пятнадцать, когда он путает свои растущие кости с любовью.        Всё начинается в одиннадцать, со скрипа его коленей, больше похожего на скрип раскрученных петель, и с боли глубоко под кожей, пробирающей до самых костей. Всё начинается, когда мальчик, которого он знает практически всю свою жизнь, вываливает на Рики секрет, который он не был готов услышать — зашифрованное послание, для разгадки которого он был слишком оснащён. Всё начинается ровно за неделю до того, как он наконец-то встретит Пак Чонсона, живущего вниз по улице. Мяч падает, набирая скорость — и с этого момента всё понеслось в пропасть. С тех самых пор Рики продолжает падать.        Он всегда верил, что вся боль, вся искалеченная нежность были доказательством того, что ему задолжали что-то хорошее. Что чтобы прийти к счастливому концу, сперва нужно настрадаться по пути.        Но мораль истории такова: ты не всегда являешься главным героем, единственным протагонистом с разбитым сердцем. Иногда ты тот, кто разбивает сердца. Иногда что-то ускользает между строк. Цель против восприятия — действительно ли мы все те, кем себя считаем?                     

౨ৎ

      

Рики не помнит, когда в последний раз приходил к Чонвону в гости. Осознание не должно было стать настолько шокирующим: он всегда был тем, кто пускал парня к себе, и каждый раз находил для него место в своём доме, хоть и делал вид, что Чонвону здесь места отродясь не было.        Гораздо легче просто забыть, что у любой привычки есть начало. Причина, по которой семья Рики никогда не интересовалась чужим постоянным присутствием, по которой сам Рики никогда не мог навсегда от него отвернуться, заключалась в том, что дом Чонвона всегда пустовал. Дело в том, что ещё до того, как они начали проводить всё больше времени вместе, до того как пришли к тому что имеют, Чонвон привык быть один. Он всегда ограждал себя от попыток объяснить это фактами — потому что одна мысль о том, что на него полагаются, что он нужен, пугала его почти так же сильно, как и мысль, что он вообще никому не сдался.        И теперь он знает, что был дураком. Чонвон никогда в нём не нуждался. Он был в полном порядке до встречи с ним и был бы не хуже после, а всё, что было между, — всего лишь оправдание самого Рики, попытка объяснить, почему он не может представить их порознь. Это Рики всегда был нуждающимся. Поэтому он так долго держал Чонвона на расстоянии вытянутой руки — но не слишком далеко, не дальше дистанции, на которой он бы пропал из виду, потому что Рики — эгоистичный придурок до самого мозга костей, который не знает, как смириться с чем-либо, пока оно не взорвётся ему прямо в лицо.        С того дня, как Чонвон сказал ему поговорить с Чонсоном, что-то между ними изменилось. Теперь Чонвон ночует у себя. Он тихий и замкнутый, словно пытается отстраниться, ожидая разлуку грандиознее, неотвратимее.        Поэтому сегодня Рики решает сократить расстояние. Он быстро проглатывает ужин — уклоняется от вошедших в привычку вопросов матери о том, где Чонвон, не поссорились ли они снова, хорошо ли он ест — и бежит к дому парня, полный намерения утащить Чонвона обратно к себе.               Когда Чонвон открывает дверь, он выглядит удивленным, даже раздраженным. Он утягивает Рики с холодной улицы в теплую гостинную и просто стоит, ждёт. Выпускает мяч на площадку.        — Ночью в кровати стало холоднее.        Рики пялится себе под ноги, уже мечтая растоптать сказанное в пыль. Для любого другого это бы звучало как попытка надавить на чувство вины, как приглашение пожалеть себя. Но с Чонвоном оно обретало иной смысл:        Ночью в кровати стало холоднее. Простыни идеально холодные, прямо как ты любишь. Пожалуйста, приходи и укради все одеяла. Я скучаю. В кровати без тебя холодно.        Чонвон делает вид, что ничего не услышал.        — Ты был прав, — говорит он глухо, смотрит куда-то за плечо Рики, — вся эта идея изначально была бесполезной. Я знал, что это было бессмысленно, но ничего не мог с собой поделать. Я всё равно хотел, чтобы мы притворились. Я не думал, что это продлится так долго, но должен был догадаться, — на его губах появляется невесёлая улыбка, — ты всегда неукоснительно придерживался собственных привычек.        Все приготовленные речи вылетают у Рики из головы.        — О чём ты? — хрипит он.        — Пускай я начал всю эту историю с отношениями, но это ты её не закончил, — говорит Чонвон отчаянно, — ты продолжал просто так покупать мне цветы, просто потому что два года назад я о них попросил. Ты держал меня за руку, потому что я взялся за твою первым, но ты даже не заметил все разы после, когда первым хватался ты. Это превратилось в инстинкт. Ты к этому привык. Я просто стал ещё одной привычкой, от которой ты не смог избавиться, не так ли? Я всегда ей был. Поэтому ты не можешь от меня отвязаться, позволяешь липнуть к тебе, как клей. Но теперь я тебя отпускаю. Тебе больше не нужно притворяться.        У Чонвона щёки горят и грудь вздымается часто-часто. И впервые в жизни Рики так ясно видит то, что написано на его лице.        — Притворяться?        — Можешь перестать делать вид, что я нравлюсь тебе так же, как ты мне.        Сердце Рики обрывается, чтобы после взлететь. Он чувствует, как узел, годами завязывающийся в его груди, распускается в кучу потертых, изношенных ниток. Чонвон пялится на него и что-то в выражении его лица меняется, словно он прочитал в глазах Рики что-то, что забыл взять в расчёт.        — Почему ты на меня так смотришь? — спрашивает он напряженно. Рики подходит на шаг ближе.        — Люди всегда смотрели на то, как я наблюдаю за тобой, словно видели что-то, чего я не видел. Мне всегда было интересно, что именно, — кусочки встают на место, полная картина наконец-то появляется на горизонте, — но ты был прав, Чонвон, — продолжает он дрожащим голосом, — я всегда знал.        Зрачки Чонвона расширены настолько, что глаза выглядят абсолютно черными.        — Знал что? — шепчет он. Рики чувствует прекрасную, нелепую лёгкость.        — Что ты в меня влюблен.        Проходит пара секунд, а конец света не наступает. Рики всё ещё стоит напротив Чонвона, никто не сокращает расстояние.        — Ну, — с покорностью в голосе наконец говорит Чонвон, — тогда вперёд.        — Что?        — Расскажи, как так, — фыркает он, — всё предельно просто, разве нет? Даже если я тебе нравлюсь, я всё ещё не он.        — Конечно нет, — хмурится он.        Чонвон ждёт, Рики выжидающе смотрит на него. Когда продолжения не следует, он хмурится.        — И это всё?        Рики знает, что ему нужно уточнить, объясниться, но у него никогда не получалось найти нужные слова в правильный момент. Они всегда приходили потом, когда уже слишком поздно. Когда всё уже сделано и сказано. Его истинные намерения — не больше чем сноска в конце двусмысленного предложения.        — Ну… — его голос стихает до тех пор, пока не исчезает совсем, — типа того.        Чонвон смотрит в пол, и Рики захватывает желание потянуться, прижать к себе. Но он этого не делает. Он просто продолжает стоять; минуту, вечность.        — Я говорю о тебе каждый день, — шепчет Чонвон себе в ноги, — любому, кто выслушает. С самого нашего детства не было и дня, в котором бы я не прожужжал Хисыну все уши о том, как ты крут, как сильно я хочу быть похож на тебя. О том, как равняюсь на тебя как ни на кого другого, пускай ты и младше. А потом мы сблизились с Джеем и я снова болтал без умолку, а он улыбался так понимающе, потому что знал. Все, кто меня слушали, знали. Раньше я часто размышлял, говоришь ли ты так про меня. Но это было всего лишь попыткой принять желаемое за действительное.        — Но, — говорит Рики еле слышным шепотом, — это не так.        Чонвон его, похоже, не слышит.        — В тот день, когда ты сказал, что Джей никогда не страдал так из-за тебя, я прекрасно понимал о чём ты. Знаю, я всегда делал вид, что я выше этого, но я не лучше тебя. Я тоже задавался вопросом, скучал бы ты, пропади я. Перестань бежать по первому зову. А потом я спрашивал себя, что бы это вообще доказало.        — Я-, — Рики заикается, запинается об собственный язык. Он паникует, по шею в зыбучих песках, тянется, чтобы ухватиться за несуществующую ветку, — я бы правда скучал-        — Я знаю, — Чонвон осматривает его пристальным взглядом, говорит тоном резким, но вовсе не злым, — но Джей скучал по тебе до боли, но он в тебя не влюблен.        — Не справедливо, — скулит он несчастно, — это не одно и тоже.        Взгляд Чонвона вспыхивает.        — Хочешь поговорить о справедливости? — выплёвывает он. — Думаешь легко мне было все эти годы смотреть, как ты по нему сохнешь? Легко было улыбаться тебе, ошиваться рядом, после того, как ты сказал, что больше не хочешь видеть меня, притворяться, что все эти любовь и ненависть в наших отношениях были с общей подачи, хотя это ты был тем, кто хотел, чтобы я отъебался, а ты бы укатил в закат кем-то другим? Думаешь легко мне было смотреть, как ты притворяешься, словно я не был первым.        Рики ошеломлён. С каждой секундой его шанс вернуть всё обратно утекает сквозь пальцы, но он не может заставить себя открыть рот. Он не знает с чего начать. Он роется в голове, пытаясь выстроить правильную хронологию, найти способ пересказать всё понятно — так, чтобы Чонвон ему поверил — но парень уже отвернулся, тень скрывает лицо.        — Я не думаю что нам стоит видеться.        Земля уходит у него из-под ног, весь воздух выбивает из лёгких.        — Что? — спрашивает задушено.        — Мне нужно немного побыть одному, — говорит Чонвон тихо, — просто позволь мне хоть раз побыть мелочным. Я устал быть выше этого. Иногда я чувствую себя до ужаса маленьким.        — Вони-        — Рики, — шепчет он, жмурясь до того, как что-то хлынет наружу, — мы расстаёмся.              

౨ৎ

      

       Рики ковыряет шов потрёпанного дивана, взгляд бродит по пустой квартире-студии. Он прикусывает язык, чтобы не сказать что-то обидное, вроде «Вот как ты живёшь?» или «Пожалуйста, скажи что постельное просто в стирке». Помещение абсолютно пустое, не считая кровати да кофейного столика, а ещё телевизора, прислонённого к стене. Здесь не покрашены стены, нет никакого декора. Он великодушно решает, что с воссоединения Хиджеев просто прошло недостаточно времени и он всё ещё окружен последствиями решений, принятых после разрыва.        — Ты пришёл для того, чтобы сказать мне, что, если я обижу Чонсона, моё тело больше никогда не найдут? — спрашивает Хисын, открывая новую банку «Sprite» и ставя её перед парнем.        — Поздновато для этого, не находишь? — фыркает Рики. Он отпивает газировку и тут же ставит её на место. На вкус как газированный картон. — Тебе повезло, что у меня для убийства кишка тонка.        — Ты как всегда добр, — вздыхает Хисын, падая рядом на диван, — поэтому ты мой любимчик.        — Твой любимчик — Чонвон, — закатывает глаза он.        — У меня нет любимчиков.        — Ты в показаниях-то не путайся.        — Я украл твоё письмо из шкафчика, — говорит Хисын ровно. Он не меняет интонацию: выдаёт свою реплику монотонно, словно зачитывает параграф из учебника по истории. Простой, объективный факт из прошлого. Что было, то прошло.        — Я знаю, — не реагирует Рики.        — Ты не говорил, — голова Хисына поворачивается в его сторону.        — Я решил, что это был акт милосердия, — пожимает плечами он, — ты спас меня от унижения после отказа.        Хисын натянуто улыбается.        — Ага, я себе то же самое говорил, — он жмётся, словно ему некомфортно, — даже если бы так и было, поступок всё равно дерьмовый.        Рики просто вздыхает.        — Все мы так или иначе бываем дерьмовыми людьми, — говорит он, — это часть взросления. Просто никто не любит это признавать.        — Ты когда таким умным стал? — поднимает бровь Хисын.        — У меня была парочка довольно неплохих примеров для подражания.        — Всего лишь довольно неплохих?        — Вы двое что, из тех парочек, которые начинают воедино сливаться? Типа копируете фразочки и повадки друг друга и всё такое? — он с преувеличенным отвращением кривит губы.        — Я даже не заметил, — смеется Хисын, — понахватался от него, видимо.        — Ага, — говорит он, в горле сухость, — в общем, — он ковыряет кожу на большом пальце, трогает обломанный ноготь, — ну, — говорит он обыденно, — кажется Чонвон меня бросил.        — Что значит кажется? — смотрит Хисын скептически.        — Мы не то чтобы встречались, — вздыхает Рики, — кажется.        — Эм, — он выглядит озадаченным, — вообще-то встречались.        — Думаешь я вру? Разве Чонвон не всё тебе рассказал? — хмурится Рики.        — Нет. Только важное, — пожимает плечами он, — и я бы не смог назвать что-то, что Чонвону важнее тебя.        — Вау, — хрипит Рики, — умеешь насыпать соль на рану.        Хисын, кажется, раскаивается, но это не мешает ему произнести следующее.        — Что ты сделал?        — А ты, я погляжу, уже выбрал сторону, — фыркает он, — нет у него любимчиков, как же.        — Может я просто вижу в тебе себя, — говорит Хисын прямо, — и ты бы сейчас так не выглядел, если бы сам себя не винил.        — Я сделал то же, что и ты, — он сжимает губы в тонкую линию, веселье сходит с лица, — я понял, что хочу сказать ему, за годы до того, как нашёл способ это сделать.        — Тогда я задам тебе тот же вопрос, что мне задал Джейк шесть месяцев назад — разве что по роже не вмажу, — Хисын задумчиво потирает подбородок, словно за воспоминанием пришла фантомная боль, — чего ты боишься?        Рики задумывается — по-настоящему обдумывает вопрос.        — Мы всегда были Рики и Чонвоном, — хрипит он, — мы следовали рутине годами, и всё было хорошо. Я думал, что если поменяю хоть что-то, то хорошо больше не будет. Считал, что… что рано или поздно ему придётся меня оставить. И я запаниковал — всё дошло до того, что я оттолкнул его, да так сильно, что он был просто обязан уйти, но остался. А страх не исчез, прямо как он, и теперь я гадаю, к чему всё это вообще было.        Хисын молчит где-то минуту.        — Чонвон хорошо это прятал, — говорит он, — но ему было больно. Я не собираюсь приукрашивать и делать вид, что всё было нормально.        — Он думает, что я его ненавижу? — он чувствует горечь во рту.        — Нет, конечно нет, — парень решительно мотает головой, — всё не так.        Появляется мысль похуже.        — Он думает, что я его использовал?        — Ты себя накручиваешь, — говорит ему Хисын, аккуратно касаясь плеча, — иногда у запутанных ситуаций простейшее решение. Я думаю, Чонвону просто раз и навсегда нужно узнать, кто он для тебя. И сказать это ему должен ты.        Рики зарывается лицом в ладони. Хисын не сказал ничего революционного. В этом и заключается самое ужасное: он всегда знал, что необходимо сделать, чтобы стать лучше, стать хорошим, но ему не обойтись без кого-то, кто скажет всё это ему в лицо, даст пинка.        Он чувствует, как смещается диванная подушка, когда Хисын встаёт; его шаги удаляются на расположенную поблизости кухню.        — Голодный? — спрашивает он, громко хлопая шкафчиками. — Надо тебе чего-нибудь приготовить.        — Тебе необязательно быть гостеприимным, — бормочет Рики, — учитывая, что я сам себя пригласил.        — Я всегда тебе рад, — говорит Хисын мягко, — знаешь же.        — Ладно, — сдаётся он с легкостью, оборачиваясь, чтобы рассмотреть запасы парня. Он удивляется широкому разнообразию быстро заваримой лапши и чувствует легкое беспокойство за чужой уровень натрия в крови, — тогда давай рамен.        Пока Хисын кипятит воду на плите, Рики пытается быть полезным, моет оставленные в раковине тарелки, игнорируя возмущения парня. Они едят, сидя калачиком перед кофейным столиком; Хисын подключает ноутбук к телевизору, и они смотрят старые видео с их выступлениями, выложенные на Youtube. На момент, когда он решает взглянуть в окошко, на улице уже темно. Хисын настаивает на том, чтобы подвезти его, а Рики показушно отказывается, хоть и благодарен за то, что не придется ехать на автобусе. Они едут в комфортной тишине, паркуются прямо напротив его дома. Рики не торопится выходить.        — Эй, — говорит он тихо. Хисын молчит, намекая продолжать. Рики проходится по зубам языком, пытается вытолкнуть вопрос из своих сжатых челюстей, — как ты понял, что влюблен в Чонсона?        — Никак.        — Чего? — Рики резко оборачивается в его сторону.        — Я понятия не имел, — Хисын смотрит на него, лёгкая улыбка на губах, — пока ты ему об этом не сказал.        — В смысле?        Рики ничего не понимает: он старается соединить сказанное Хисыном с тем, что он помнит о тех месяцах, последовавших за его почти-признанием. Лицо Чонсона, светлеющее от имени Хисына, то, как эти двое постепенно сближались, как маска безразличия, которую носил Хисын, уступала место нежности. Все те мимолетные взгляды, которые Рики старался игнорировать ради собственного блага, все моменты, которые привели к тому дню на парковке, когда он своими глазами увидел, как по ту сторону лобового стекла Хисын схватил Чонсона за воротник и поцеловал в губы.        — Сначала я просто подыгрывал, — признаётся Хисын, — я не знал, что происходит, почему он стал вести себя иначе. Сперва мы изображали тех, кто едва терпит друг друга, но стали… чем-то другим. И я понял: а! вот оно что. Вот к чему всё вело, — на его лице расцветает беспомощная улыбка, — и в конце оказалось… он оказался достаточно смелым, чтобы прийти первым.        — Я привык считать его трусом, — бормочет Рики, — думаю, я просто проецировал. Но смотри: моя трусость обеспечила тебя парнем. Всегда пожалуйста.        Хисын пожимает плечами.        — Я думаю, часть него догадывалась, что ты врёшь. Он знал, но всё равно со мной сблизился. И я знал… Понимал, что чувства просто так не появляются, но не позволял себе задумываться. Как, впрочем, и он, — он слабо вздыхает, — я думаю, мы просто были двумя идиотами, которым нужен был повод любить друг друга.        Рики чувствует как кровь стучит в ушах, гремит в сонной артерии. Птенец, приближающийся к пропасти, стоящий на цыпочках на краю обрыва и не знающий, разобьётся он или взлетит.        — Что ты почувствовал, когда понял?        В свете уличных фонарей глаза Хисына отливают золотом. Что-то меняется, и неожиданно он кажется до боли юным — младше, чем Рики доводилось когда-либо видеть. Он наклоняется вперед, голос приглушен, словно Хисын рассказывает ему важный секрет.        — Облегчение, — шепчет он и его глаза словно пара звёзд, — я почувствовал облегчение.                     

⊹ ˖ ౨ৎ ˖࣪ ⊹

      

Рики открывает дверь- и тут же подумывает хлопнуть ей прямо перед чужим носом. Неприлично, но родителей рядом нет, так что наказать его некому. Если Чонсон не стукач. Не похож, но кто знает. Внешность обманчива. Он это ещё с Чонвоном понял.        — Ты чего здесь забыл? — огрызается он, одной рукой всё ещё сжимая дверную ручку. Ну так, на всякий случай: вдруг он передумает и решит рискнуть.        — Эм, — Чонсон замирает, стоит словно олень в свете фар, — твои родители меня наняли, помнишь?        Рики сдувается.        — Я надеялся, что ты забудешь прийти, — признаётся он грубо.        Он не может объяснить своё поведение. Чонсон позволяет ему делать что захочется, да и еда вчера была вкусной. Плюсом ко всему, Чонвон уехал на выходные к бабушке с дедушкой, так что Рики один в пугающе пустом доме.        — Я бы не забыл, — ухмыляется Чонсон, — я очень ответственно подхожу к своей работе.        Его настроение портится, стоит парню напомнить, что он здесь лишь потому, что ему платят.        — Бесполезная у тебя работа, — огрызается он, — я не ребёнок.        — Ребёнок, — говорит Чонсон мягко, пожимая плечами, — прям как я.        Рики смотрит сердито, расправляет плечи, стараясь казаться больше, чем возможно.        — Верно, — говорит он высокомерно, — и ты уж точно не настолько старше, чтобы нянчиться со мной.        — Тогда не думай, что я нянчусь, — Чонсон примирительно поднимает руки, — считай, что мы зависаем, как друзья.        — Ты мне не друг, — скрещивает руки Рики.        — Да ну? — дразнится он. — Знаешь, я абы кому не готовлю.        — Значит сегодня готовлю я.        — И что у нас в меню, шеф? — Чонсон выглядит счастливым.        — Пибимпап, — выдает недолго думая.        — Не знал, что ты любишь корейскую кухню, — заявляет Чонсон. Рики впускает его внутрь и сокрушенно закатывает глаза, направляясь на кухню.        Без Чонвона все кусочки выходят рваными и неровными, так что он просто нарезает ингредиенты на мелкие кубики. Чонсон достаточно добр, чтобы не поднять вопросительно бровь, когда Рики подаёт ему тарелку, и он засчитывает ему за это один балл. Он запихивает в себя собственную порцию с такой скоростью, словно никогда не сталкивался со всеми прелестями изжоги. Он прерывается только на мелкие глотки воды и тоскливые взгляды в окно.        — Ты всегда так часто вздыхаешь? — спрашивает Чонсон, параллельно пережёвывая непозволительно большой кусок. — Или задумался о чём-то?        — Дело в моём друге, Чонвоне, — Рики снова вздыхает, гоняя еду по тарелке, — кажется я ему нравлюсь.        Он не знает, почему так доверяет парнишке. Есть что-то непреодолимо манящее в улыбке Чонсона; в том какие дразнящие его слова, но насколько лишены осуждения глаза.        — Ну, — говорит он задумчиво, — а он тебе нравится?        — Это не важно. Я не могу ему нравиться, — дуется Рики. — Почему? — Потому что тогда всё изменится. — Понимаю, — говорит Чонсон мягко, — перемены могут пугать. — Он мой лучший друг, — ворчит он, — он был моим первым другом. Мне не страшно. Просто… не знаю, ощущение словно это конец света. Ему хочется поморщиться от собственной драматичности, от детской открытости, выставленной на показ перед тем, кого так сильно мечтает поразить. Он понимает, что действительно хочет произвести на Чонсона впечатление; показаться разумным тому, кто выглядит таким собранным, таким осознанным и уверенным во всём, в чём Рики сбивается с толку. — Но что, если ничего не изменится? — спрашивает Чонсон мягким тоном. — Что, если всё останется на своих местах, — как ты тогда отнесёшься к чувствам Чонвона? — Я буду раздражён, — Рики не может не нахмуриться. — Раздражён? — Чонсона скорее смешит, чем удивляет, реакция мальчика. — С чего это? Рики угрюмо пялится на свою тарелку. Иногда в его груди собирается и прекрасное, и ужасное — сотни незаконченных мыслей и недоросших осознаний выстраиваются вдоль его рёбер. И неожиданно признаваться легко; покаяние всегда казалось Рики чем-то невозможным. — Потому что мне он понравился первым.

⊹ ˖ ౨ৎ ˖࣪ ⊹

xi. СПОЙЛЕР: в конце концов ничему не пришлось заканчиваться.

౨ৎ

Рики не спал нормально уже неделю. Поэтому, когда он слышит стук в дверь, он принимает его за галлюцинацию, вызванную бессонницей. Потому что так стучит Чонвон. Он знает это лучше, чем собственные отпечатки — гораздо лучше, раз уж на то пошло, учитывая, что он понятия не имеет, как они выглядят. Дверь слегка приоткрывается, а затем полностью распахивается. Рики смотрит на него широко раскрытыми глазами. Чонвон выглядит смущенным. — Меня твой отец впустил. — О. — Я скучал, — выпаливает он. Рики плачет в ту же секунду — и абсолютно этого не стыдится. — Я тоже. — Я устал на тебя злиться, — шмыгает носом Чонвон, вытирая глаза тыльной стороной ладони, — меня от этого тошнит. Рики наклоняет голову к плечу, и Чонвон чуть ли не подлетает, чтобы сесть рядом в кровати. Матрас слегка подпрыгивает под его весом, и они оба замирают. Он ждёт, чтобы узнать, кто из них первым нарушит тишину; но Чонвон молчит, и Рики решается на прыжок. — Помню, как в средней школе Хисын взял с меня слово, что я никогда не приду к нему за советом по парням. Чонвон резко смеётся от удивления. — Ладно? — он хихикает, голос всё ещё полон слёз. — В плане, звучит как что-то, что он мог бы сказать. — Ну, я нарушил обещание, — говорит он тихо. Чонвон перестаёт смеяться. Его лицо любопытное, немного серьёзное. — И он дал тебе совет? — Ага, — фыркает Рики, — грубо говоря, сказал мне использовать слова. Чему нас, в принципе, ещё в садике учили, но я был слишком занят тем, чтобы заставить тебя смеяться, чтобы выучить этот урок как следует. — О да, ты был так занят, притворяясь-, — ухмыляется Чонвон. — Заткнись, — отвечает он быстро, — в общем, — он делает глубокий вдох, — ты не Чонсон. Чонвон зыркает в его сторону, но весь запал уже потух. — Ага, мы это уже поняли. — Ты не он, — продолжает Рики непоколебимо, — а я всего лишь идиот, который думал, что в его сердце хватит места лишь для чего-то одного. Поэтому я тебя ненавидел, Вони, — он чувствует как раскалывается и бьётся, прокатывается по полу к Чонвону в ноги, прям как осколки от вазы — действие, которое нельзя отмотать назад, — я не знал, что могу так сильно любить ещё кого-то. Чонвон замирает, почти не двигается. — Не смешно, — говорит натянуто. — Вот и хорошо, — говорит Рики озадаченно, — сейчас не до шуток. — Ты влюблен в Джея. — Я его люблю, да, — пожимает он плечами, — но я никогда не был в него влюблен. И даже если я убеждал себя в обратном, то лишь потому что не знал, что значит быть влюбленным в кого-то. Я просто следовал какому-то дурацкому сценарию. Ты всегда был романтичнее. Всё, что я знал о любви, я узнал от тебя. Чонвон выглядит так, словно не может решить, засмеяться ему, заплакать или взять его в удушающий. — Так это моя вина? Рики тянется вперёд, тыкает его прямо в лоб. — Ну разумеется! — отчитывает он. — Это ты во всём виноват, Ян Чонвон. — Придурок, — хмурится парень. — Я ужасно впечатлительный, ясно? — выпаливает он, и вдруг плотину прорывает и всё выходит наружу. — Та история про голодную гусеницу — полная правда, хоть я и делал вид, что это какой-то прикол, который ты придумал, чтобы меня опозорить. Я впитываю всё подряд. Становлюсь этим. Я этим, блять, живу. Ты начал смотреть «Мам в танце», а потом затанцевал сам — и я тоже стал танцором, потому что я не мог вынести мысли, что ты был кем-то, кем не был я. Мы не могли посмотреть вместе аниме или фильм, без того, чтобы это не стало моей личностью на ближайшую неделю. И я рад, что ты больше не звал меня пить, потому что сомэк был неплох, но я проснулся распухшим и чувствовал себя просто отвратительно… но даже так я бы всё равно стал ради тебя алкоголиком.        — Не надо, — вклинивается Чонвон слабо.        — Когда нам было одиннадцать, ты сказал, что первая любовь долго не живёт. Поэтому-, — его голос ломается, — поэтому я сделал всё, что было в моих силах, чтобы ты не стал моим первым.        Чонвон шокировано открывает рот.        — Ты… — это первый раз в жизни, когда Рики видит его практически лишенным дара речи, — ты идиот.        Он беспомощно улыбается, лицо липкое от слёз.        — С той самой ночи, когда ты это сказал, я готовился к первой любви, которую непременно потеряю. И идея лишиться Чонсона сводила меня с ума, но я мог это вообразить. Чонвон, когда я пытаюсь представить себя без тебя, моя голова пустеет, — он медленно выдыхает, складывает руки на коленях и ждёт.        Чонвон долго молчит. Даже слишком.        — Пожалуйста скажи хоть что-нибудь, — молит Рики поломанным, хриплым голосом, — хочешь, чтобы я унижался? Я… Я тебе больше не нравлюсь?        — Я бы не отказался от унижений, — говорит Чонвон со слабой улыбкой. Он наклоняется вперёд, чтобы стукнуться головами. Рики слышит его неровное, икающее дыхание, — знаешь, все те годы, что ты притворялся, будто ненавидишь меня, ты оставался моим лучшим другом. И до сих пор остаешься.        — Я от своих слов не отказываюсь, — возражает он, — ты мне не лучший друг.        — О? — Чонвон поднимает бровь.        — Ты что-то другое, — он с болью сглатывает, — ты на самом деле много что.        — Назови.        — Дом.        — Дальше.        — Одеяльный барахольщик.        — Ещё одно, — улыбается Чонвон. Рики цыкает.        — Ненасытный, — упрекает он, ухмыляясь от уха до уха.        — Не считается.        — Считается.        — Ну нет же! — говорит Чонвон дерзко, подначивая. — Или у тебя слова закончились? Сколько разговоров, а список-то-        — Первая любовь.        В последовавшей тишине, он отчетливо слышит, как сглатывает Чонвон — звук будто мнущийся пакет. Завернутое, как подарок, признание.        — Существует история, — продолжает Рики, сердце бьётся в горле, — о мальчике, который влюбился в другого мальчика, живущего по соседству. В своего самого первого друга, представляешь? Люди всю жизнь тратят, слоняясь вокруг в поисках «того самого». Некоторые так и не находят. А ему повезло, потому что судьба поселила его родственную душу всего в паре шагов и спасла его от долгой дороги.        — Хорошая история, — шепчет Чонвон.        — А конец ещё лучше.        — Да?        — Ага, — бормочет Рики, притираясь к чужой щеке, — в конце у него всё получается, потому что он не боится нарушить все правила до единого. Его первая любовь становится той, которую он сохранит.        — О? — говорит Чонвон затаив дыхание, ямочка на щеке углубляется под губами Рики. — Почему же?        Он отстраняется достаточно для того, чтобы посмотреть ему в глаза; проводит по губам Чонвона большим пальцем. Он словно смотрит прямо на солнце: ослепляющая улыбка, покрытая звёздным пламенем.        — Потому что я так сказал.                            

౨ৎ

      

До конца зимних каникул одна неделя. Они обедают с Хисыном и Джеем, ездят к игровым автоматам, чтобы сыграть в аэрохоккей с Сонхуном и Джейком; а вечером заваливаются на кровать к Сону и смотрят вместе плохие романтические комедии, сдерживая ради друга рвотные позывы. Они пытаются выжать из оставшегося времени как можно больше — до того как старшие вернутся к своим собственным делам, и до тех пор, пока им самим не придётся собраться и решить, что они планируют делать со своими жизнями.        — Твоя мама всегда шутила, что однажды мы поженимся, — однажды говорит Чонвон внезапно, пока они идут по улице домой.        — Ты это выдумал, — хмурится Рики.        — Нет.        — Она такого не говорила.        — Говорила, — настаивает Чонвон, — ты просто никогда не обращал внимание. Ты был слишком занят пинанием моей голени под столом и придумыванием дифирамбов Чонсону.        — Плевать, — ворчит Рики, смахивает волосы с глаз, — прекращай в облаках витать. В ближайшее время я предложение не планирую.        — В ближайшее? — говорит Чонвон медленно.        — Сначала мы должны закончить университет, — говорит он серьёзно, — неважно, что она там сказала; если я женюсь раньше, чем школу закончу, мама меня прибьёт. А потом нам надо найти работу, квартиру… а ещё собаку завести, но после этого мы в принципе готовы, потому что я, если честно, хочу обскакать Хисына с Чонсоном. Я ни на что сильно не надеюсь, потому что, когда дело касается поспешных решений, эти идиоты-        — Думаешь я могу зайти в гости сегодня? — выпаливает Чонвон, перебивая его. Рики хлопает глазами.        Ничего не поменялось: Чонвон всё ещё приходит каждый день, всё ещё без осечек делит с ним каждую ночь кровать. Но теперь он всегда сначала спрашивает. На первых парах Рики этого не понимал.        Философы, творцы и ученые на протяжении всей истории пытались разгадать смысл любви. Сейчас Рики понимает, что порой сложнейшие концепции имеют легчайшие объяснения. Быть вместе — больше не привычка, а осознанный выбор. Он выбирает быть с Чонвоном. Он выбрал выбрать его первым. И Чонвон выбрал его в ответ. Вот и всё.        Он прочищает горло, изо всех сил старается звучать равнодушным.        — Мне всё равно больше нечем заняться.        Сейчас самое холодное время в году. Чонвон носит пуховик, которые идеально сидит в плечах. Рики смотрит на него и чувствует, как по телу расползается тепло. Он смотрит на молочное небо, его плечи ощущаются легче, чем воздух. Что-то падает на кончик его носа.        — Снег пошёл, — он слышит, как восклицает Чонвон.        — Ага, — он поворачивается, оглядывает парня напротив уверенным взглядом, — луна прекрасна, не так ли?        Чонвон смотрит вверх. И в этот раз луна и правда на небе; бледная и полупрозрачная, частично закрытая облаками. Её видно, только если вы её ищите, — словно серебряная монетка, затерявшаяся между диванных подушек. Они стоят вот так какое-то время, застывшие на месте со снежинками на макушках, на кончиках блестящих ресниц.        — Знаешь, — говорит Чонвон обыденно, — думаю, я могу быть любовью всей твоей жизни.        Рики смеется полной грудью. Он летит вверх, всё выше и выше, в стратосферу, и понятия не имеет, когда сможет спуститься.        — Раз ты так сказал.                     

౨ৎ

             

      Нишимуре Рики девятнадцать лет, когда он впервые влюбляется. Всё остальное — юность.