The Mark of Cain

Два брата: один из них желает разорвать тебя на части.

Два брата: один из них желает собрать тебя обратно.

Настало время выбрать сторону.

Исцеление или всепоглощающая тьма?

Ричард Сайкен

“You Are Jeff”

Они встречаются в баре. Пьяные от желания что-то забыть, вместо этого находя проблемы. Дрожащие пальцы отчаянно сжимаются, утоляется невысказанная жажда. Бар становится для них декорацией. Их театральной постановкой. Медленная развязка, где он застрял в рогатке, притягиваемый чем-то, чему он даже не мог дать названия. — Бо-оже, твои глаза.. Он всегда говорит о его глазах. Та же пустая болтовня, как и всё остальное, что выходит из его уст. Зубы стиснуты вокруг жеваной трубочки — пятый, шестой, седьмой напиток разливался по венам. — Будет ли это тупым клише, если я назову их рубинами или типа того? Не, ты прав, это чертовски слащаво. По-моему, больше похоже на кровавые брызги, — раздался громкий, грубоватый смех. — Романтично звучит, а, Полосатик? Полосатик. Именно здесь маскарад всегда даёт трещину. Он никогда не указывает на это никому из них. Он не понимает, зачем они затеяли это представление и продолжают его разыгрывать. Единственное, что он знает — это то, что он находится в центре внимания двух обжигающих тел, абсолютно одинаковых, игнорировать которые невозможно. Они даже представляются одинаково. Самоуверенно, голова слегка наклонена, взгляд блуждает по телу, прежде чем неестественно зелёные глаза встречаются с его. Если бы он не знал их так хорошо, то принял бы за одну и ту же личность. Но он знает. Зубы у одного из них немного острее, а края скорее напоминают ржавчину, чем отточенную сталь. Барменша одинаково приветствует обоих. — Что будешь на этот раз, Соник? И они всегда отвечают одно и то же. Та же улыбка. Тот же нетерпеливый наклон головы. Удиви меня. Невольно он начал проводить между ними различия, ухватываясь за мельчайшие детали. Соник, которого он встретил в баре в первый вечер. У того добрый взгляд, улыбка без хищного оскала. И другой. Который отчаянно пытается притворяться первым, но каждый раз ему это не удаётся. Его смех фальшивый, движения натянуты. Второго Соника он встретил на следующий вечер. Когда пришёл увидеть незнакомца, с которым провел ночь, но в итоге столкнулся с кем-то ещё более незнакомым. Другой Соник говорит так, словно это с ним он был в ту ночь. Как иногда бывает у близнецов, предполагает он, те двое живут вместе и делят между собой всё — даже его. Горячее дыхание опаляет кожу на шее, пальцы сжимают талию, жадно скользя вниз с каждым прерывистым вдохом, пока другой Соник рывком притягивает его к себе и скалится в усмешке. — Прошлая ночка была огонь, детка, но позволь показать тебе, на что я способен на самом деле. Настоящее бедствие. Так он себя называл, нависая над барной стойкой и подкатывая к барменше, которая в ответ только закатывала глаза, но каждый раз, когда тот переступал черту, ставила перед ним очередную выпивку. Она взглянула на него, увязнувшего в ловушке другого Соника, тягучей и обманчиво блестящей. — Ты даже не представляешь, во что ввязался с этим парнем, милый. Представляет. Ещё как представляет. Скордж трахает его в заброшенной комнате над баром, а после уходит, словно его здесь никогда и не было. На следующую ночь Соник улыбается ему, опирается на локоть, подперев щеку кулаком. — Вот так встреча, незнакомец, — на барной стойке уже стоит недопитый стакан. То же, что пьёт Скордж, но он знает — Соник терпеть не может каждую каплю. — Что скажешь о паре стаканчиков за мой счёт? Соник всегда позволяет привести его к себе домой. Неторопливо, нежными, но сильными руками тот разбирает его до основания там, где Скордж грубыми толчками ломает, выворачивает наизнанку, заставляя дрожать и рассыпаться на части. Дрожь прокатывается по бедрам, обхватывающим голову Соника, пальцы запутываются в иголках, как только Соник жадно припадает между ног. Он выцеловывает собственный вкус изо рта Соника после, а ноги всё ещё дрожат, когда он нежно проводит рукой по иглам на спине Соника. Под его ладонью они такие же. Идентичны практически во всём. Он скользит пальцами по плечам Соника, наблюдает, как вздымается его грудная клетка. Сердце бьётся в такт с его. Даже в этом они одинаковы. — У тебя есть брат? — спрашивает он. — А? — Соник напрягается, поворачивается лицом к его шее, в которую недавно уткнулся. — Нет, конечно. — Близнец? Соник смеётся. Будто это шутка. Но в смехе сквозит нечто, чего он не в силах распознать. Пара зелёных глаз глядят в ответ, словно из зазеркалья. — Будь у меня близнец, я был бы невыносим. Можешь себе представить двух меня одновременно? Вообще-то да, очень даже может. — А с чего вдруг такие вопросы? Ты встретил кого-то похожего на меня или что-то в этом роде? Порой их голоса звучат одинаково. Сейчас, в полутьме он с трудом различил бы одного от другого. Но Соник прикасается иначе. Обнимает нежно, словно хочет слиться воедино, а не задушить. — Нет, — произносит он, наблюдая за медленно вращающимся вентилятором на потолке. Каждая лопасть похожа на другую. Вращаются достаточно быстро, чтобы он не смог их отличить. — Ты единственный Соник, которого я знаю. Соник смеётся, вновь уткнувшись ему в шею. — Пусть всё так и останется.

_____________

Следующей ночью его настигает Скордж. Разъярённый непонятно от чего. Скривившись, тот хватает его за запястье и тащит в сторону покрытой трещинами покосившейся лестнице в дальней части бара. На полпути он вырывается из его хватки. — Что с тобой? — рычит Скордж сквозь стиснутые зубы. — Трусливость тебе не к лицу, Полосатик. Мне казалось, ты пришёл перепихнуться, а не строить из себя гребанную целку. — Зачем тебе всё это? Скордж качает головой, синяя шерсть под слабым освещением выглядит нездорово тусклой. — Что за “всё это”? Совсем, что ли, ебнулся? Прошлой ночью ты явно этого хотел. Он сщурил глаза. — Но ведь вчера со мной был не ты? Скордж спускается на ступеньку ниже, возвышаясь над ним. Сужает потемневшие зелёные глаза. Он чувствует, как за спиной гудит бар, согревающий музыкой и разговорами, а впереди — холодное пространство, нависшее над ним, словно раскрытая в ожидании пасть, где разбитая лампочка сверху напоминала ряд острых зубов. — Кто же это был тогда, Полосатик? — спрашивает Скордж. Улыбается фальшиво и отчужденно. — Соник. — Именно, — смеётся Скордж. Скордж хватает его за запястье и он покорно следует за ним во тьму.

_____________

К концу второго месяца их пребывания на орбитах друг друга Соник переезжает к нему. Ночные посиделки за барной стойкой прекращаются. Он больше не видит заброшенной комнаты над баром. И то, как рассеянный свет уличного фонаря проникает сквозь сломанные жалюзи, превращая шерсть Скорджа в подобие лоскутного одеяла. Сшитого из разных частей. Больше нет обшарпанных обоев перед глазами, чужая рука не удерживает на месте крепкой хваткой на шее. Но привкус грязи и отвращения к самому себе, который он топил в алкоголе, становился лишь горче. Теперь он просыпается в их с Соником постели. Их. Ничьей более. Кончиками пальцев он очерчивает изгибы, скользит по лицу напротив, запечатлевая в памяти каждую деталь. — А ты не фанат слова на букву “Л”, да? — спрашивает Соник, чей сонный взгляд полон обожания. — То есть, я тоже. Так что, это не проблема, — Соник целует его в лоб и отстраняется. — Думаю, ты всё равно понял, о чём я. Так и есть. Целый месяц только их двоих. Своеобразная мирная революция, в которой они стали единым целым и двигались в одном ритме. Приятная монотонность. Это — всё, чего он желал, даже больше. Но его мысли все равно возвращаются к чему-то забытому и далекому от этого священного покоя. Он вспоминает бар. Комнату этажом выше. Кого-то совершенно другого, но каким-то образом точно такого же. Соник двигает бедрами навстречу, опираясь руками по обе стороны от его головы, его ноги обвились вокруг Соника, упираясь пятками тому в поясницу, когда он выгибался при каждом толчке. Поцелуи лёгкие и обжигающие, мордашка прижата к его, когда Соник со стоном кончает, и он тоже вскоре следует за ним, касаясь себя пальцами. Чужие губы нежно прильнули к его шее. Он думает о зубах на своей коже. О крови. Он смотрит на потолочный вентилятор, наблюдает, как тот лениво вращается по кругу, пальцами ласково поглаживает влажную от пота шерсть Соника. Тяжелое дыхание наполняет комнату. — Чувак, я практически чувствую, как ты о чем-то думаешь, — произносит Соник, полулежа на нем, удерживая на месте своим теплом и тяжестью тела. Прижимает, но не лишает свободы. — Что тебя так тревожит? Взглядом он следит за одной из лопастей вентилятора, пока не теряет её из виду. Не то чтобы это имело значение. Они все равно выглядят одинаково. — Ничего. Соник недоверчиво хмыкает. — Ну ладно, раз ты так говоришь... На следующее утро он просыпается от того, что в его гостиной находится кто-то другой. Он делает вид, будто не заметил того, что Соник ушел и его место занял Скордж. Скордж улыбается ему, нагло, в отличие от Соника, чья улыбка полна искренней заботы. Тот вписывается в динамику их отношений, как бетон о хрупкое стекло. Скордж закидывает ноги на кофейный столик и смотрит в глаза, зажав между зубами обгрызанный конец пластиковой соломинки. — Нам надо че-то сделать с этим диваном. Он пиздец какой стремный. Он вынужден согласиться. В конце концов, диван выбирал Соник. Он ничего не говорит, когда Скордж хватает его за запястье и дёргает на себя. Он усаживается на Скорджа и прикасается пальцами к его лицу. Подмечает едва заметные перемены: края морды стали острее, шерсть — грубее. Скордж обнажает зубы, а затем резко захлопывает челюсти, чуть не захватив его пальцы. Он крепко сжимает морду напротив. — Где Соник? Скордж хмурится. — Ни черта не понимаю, о чём ты. Я прямо здесь, крошка, — Скордж хватает его за талию, давит большими пальцами, массируя напряженные места. — Расслабься, Полосатик. Ведёшь себя, как будто я тебя сожрать собрался, — Скордж проводит языком по подушечкам его пальцев. — Если, конечно, тебя это не заводит. Я знаю, ты тот ещё фрик, так что.. Вместо этого он хватает Скорджа за горло, царапая когтями кожу под шерстью. — Где он? Скордж прижимает уши к голове, сильнее вжимает когти в его бока и притягивает ближе к себе, медленно покачивая бедрами. — Куколка, я уже всё сказал. Не моя проблема, что ты нихера не слушаешь. — Ты не он. — Ну и кем, я, блять, ещё могу быть? — спрашивает Скордж. Отчасти он понимает, что тот прав. Кем же еще ему быть? Скордж берёт его прямо на подлокотнике дивана, когти разрывают дешевую обивку в клочья. Он кончает, вцепишись пальцами в поролон и с силой кусая себя за руку, чтобы заглушить стон. Зубы впиваются ему в шею, когда Скордж кончает и наваливается на него, прижимая собой иголки на спине и вжимаясь бедрами, пыхтя, словно пес. На Соника тот совершенно не похож, но в то же время такой же. Лицо упирается в испачканную слюной ткань, когда Скордж выходит из него, оставляя горячую сперму стекать вниз по бедрам. Дрожь проходит по телу. Где-то на фоне слышится звук открываемой банки Чао-Колы из запасов Соника. Щелчок-шипение. Тяжёлый вздох. Он заставляет себя подняться, ощущая покрывшие всё его тело синяки, скрытые под шерстью. Скордж, прислонившись к дверному проему кухни, наблюдает за ним. Он шагает в сторону ванной, чтобы вытереться — забота, о которой Скордж никогда не думает, но которую всегда с особым усердием проявляет Соник. Ручка душа поддаётся нажиму. Вода с шипением обволакивает мех и иглы, и он притворяется, что не слышит ничего, кроме шума воды, закрыв глаза. Разговор за дверью, где-то в глубине кухни. Звук захлопнувшейся входной двери. Обмен. Один сменил другого. Дверь в ванную со скрипом открывается и тут же закрывается. Соник отодвигает занавеску и занимает своё место на их маленькой сцене, обнимая сзади и устраивая подбородок на его плече. — Ну и кавардак ты там устроил с диваном. Похоже, теперь нам нужен новый, — смеётся Соник. Что-то напряженное было в том, как сильно вцепились пальцы в его бока. — Ты все-таки добился желаемого, да? Всё это было не из-за дурацкого дивана. — Кавардак был с самого начала. Всё это — кавардак. Всё, до единой детали. Соник оставляет поцелуй на плече, там, где всё ещё кровоточил след от укуса, что заставило его вздрогнуть под водой. Соник улыбается, слегка касаясь губами его шерсти. — Да, наверное, ты прав.