ki tori rana i
22 марта 2025 г., 21:52
— Сугуру, слыхал когда-нибудь, почему все деревенские так опасаются леса нашего? — Молодая девушка, одетая в длинное белое платье и желтый сарафан, расслабленно лежит на деревянной скамье у печи и болтает ногой, уставившись в потолок. — Али живешь тут на краю поселения и даже не ведаешь, чего гости к тебе редко захаживают?
— А зачем мне это, Сёко? Меньше знаешь - крепче спишь. — Раздается глухой голос с белоснежной печи, где лениво растянулся черноволосый парень. — Это вы с подружками любите любую байку по сотне раз обсудить, а мне бы хоть день в поле выдержать. Какие уж тут шепотки и сказания!
На последних словах с пола около скамьи подскакивает еще одна гостья, обладающая выстриженной челкой и небольшим ожогом, горизонтально делящим миловидное лицо пополам. Ее свободная удлиненная рубаха трепещет от неожиданных движений, а красная юбка немного путает ноги.
— Это ты намекаешь, что мы работаем мало?! — Девчушка заводится быстро, дышит учащенно от накатившего возмущения. — Знаешь, Гето, нечего так кичиться! Плохо не знать о чем поговаривают жители. Смотри, как бы боком не обернулось. — Она складывает руки на груди и усаживается обратно, утихомирив свою вспыльчивость, заперев ее где-то в груди.
Со стороны окна раздается тягучий, обволакивающий женский смех, на который удобно лежащий паренек тут же реагирует. Сугуру лениво выползает из тени печи, показывая свою голову и оглядывая пространство старого домишки. Парень слегка дивится тому, что третья подруга подала голос, а теперь соизволила и подняться с табурета у подоконника, направляясь к остальной троице и оглядывая двух девушек хитрым прищуром.
— Действительно, золотце, может в этот раз проявишь хоть капельку интереса? — Мэй Мэй взмахивает полотном синего платья, невинно хлопает развалившуюся Сёко по ногам, молча прося подвинуться. Девушка так и делает, нехотя уступая кусок скамьи подруге. — Некрасиво будет отказать сразу трем девицам, да, Сугуру?
Парень тяжело вздыхает, бросая взгляд на стену. Взор фиалковых глаз тут же утыкается в чернеющую темень за окном, видать, время уже позднее, раз летняя ночь начала страшить своей мнимой пустотой. Только и слышно, как там временами ветер завывает, перебирая высокие травы у самых стен избы, да гнет деревья за чертой деревни. Иногда, если навострить уши, можно услыхать тихое мычание соседского скота вдалеке, да крикливого петуха, начинающего горлопанить в только ему известные часы.
— Коли вы очень хотите, то расскажите. Послушаю хоть, чего моего дома сторонятся так, а на меня порою глядят, как на прокаженного. — Гето кладет подбородок на руки, удобно лежа на животе и ощущая, как мышцы слегка побаливают после долгой работы в полях. Он зевает, глядя уставшими глазами на собравшихся девушек.
А те странновато улыбаются, да переглядываются между собой, всматриваясь в поблескивающие в тусклом свете свечи радужки. Рыжий огонек трепещет на стареньком столе, укрытым бело-алой скатеркой, отражается в чугунном котелке, наполненном остывшей после ужина кашей. А в доме пахнет деревом и ненароком просочившимся откуда-то ветерком, что несет свежесть теплых ночей.
— Я слышала, что до тебя, Сугуру, тут никто не жил и селиться не смел. Да, Утахиме? — Сёко, причесывая пальцами каштановые волосы средней длины, говорит спокойно, но просачивается в ее голос что-то отдающее ехидностью, когда она обращается к сидящей на полу.
— Ну, мне ведь тогда восемь было, когда его отыскали! — Названная девчушка строго смотрит в лицо Гето, тут же считывая ироничную усмешку. — Вышедший на улицу от бессонницы старик услышал плач ребенка у леса. Пошел разведать, а там этот в свои пять сидит прямо у границы с деревушкой! Ничего не помнит, только кулаками слезы с лица вытирать старается, да о помощи просит. О какой? Сам не в курсе.
— Даа-а уж... — Парень тянет буквы с налетом неудовлетворенности от рассказа в интонации. — Обязательно каждый раз вспоминать это? Могли бы без предыстории обойтись. — Бурчит недовольно, но серьезно спорить сил не находит.
— Так вот и поселили его в домике этом, всей деревней помогали пробоины в старой древесине заделывать, да кто еду таскал, пока наш помощник не окреп до работы. — Утахиме намеренно игнорирует комментарий юноши, продолжая свой монолог. — А жить тут действительно никто не хотел. Проще было заново избу отстроить, да только б у леса не селиться! Старики долго думали, но уверовали, что найденышу осталось мало, раз он из лесочка выбрел...
— ...Вот и поселили ребятенку у него же. — Терпеливо закончила Мэй за помрачневшую подругу. — Жестокие у нас люди бывают, да, Сугурушка? Некоторые все еще удивлены, что ты не исчез лет в десять, а то и раньше. — Она вновь заливисто смеется, крутя на пальце прядь пепельных волос.
— Треплетесь вы много. — Сёко коротко усмехается и поднимает глаза на напряженного друга. — Суть то в чем. Давно уже пошептывают, что таааам... — Девчушка смотрит на окно, вид которого выпадает на обсуждаемый лесочек. — ...Дух живет. Какой точно - никто не ведает, но поговаривают, что он бережет те земли. Вроде как, даже жестоко наказывает тех, кто переступит черту деревни и забредет в его владения, если пришедший ему доверия не внушит.
— Поэтому все и начинают причитать перед походом по грибы, да святой водой поливаться. — Челкастая снова выхватывает слово, явно не желая молчать. — Пропасть боязно! А ягодок хочется летней порой вкусить, как и грибочков с картошкой намешать после первых осенних дождей. Так и молят непонятное существо о милосердии, да только возвращаются не все, знаешь же...
И Сугуру знал. Он отлично помнил, какая паника стояла в деревне после пропажи каждого нового бедолаги в густом лесу. Только вот, никто и никогда не пытался отыскать заплутавшего, все только ссылались на судьбу-злодейку и нечисть, хохочущую вместе с ней. Если пропал - не вернется. А с чертом играть смертельно, кто бы сунулся добровольно? Да только верить в это все получается с трудом, вот же он - живое доказательство, что всё это слова давно сошедших с ума стариков и старух, которые только и могут, что забивать светлые детские головы своими страхами.
— Брехня все это, если хотите верить - верьте. А я сейчас бы на боковою и до утра. — Гето осоловело глядит на девушек, стараясь не выдавать, как где-то в груди заскреблось незнакомое чувство, отдающее в ребра глухим перезвоном. — Долго сидим уже, по темноте не боитесь идти? Мало ли, кто там из леса выползет.
Парень намеренно придает голосу шутливые нотки, всматривается в лица девчушек и замечает полное отсутствие страха. Разве что Утахиме чуть заметно вздрагивает, косясь на запертую на засов дверь. Однако, подружки поднимаются живо, прошагивая к выходу из избы и всовывая ноги в сапожки. Сёко останавливается в проходе, замыкая цепочку из уходящих в ночь гостей.
— Это ж бредни все, что тогда случится с нами? — Она подмигивает, улыбаясь устало. — Уже правда поздно, не провожай нас. Завтра, кажется, работать не нужно, выспись наконец. — И уходит, прикрывая скрипнувшую дверь.
Гето же мысленно отсчитывает до десяти и садится на теплом камне белесой печки, укрытом мягкими одеялами. Он пару секунд массирует голову, после чего поднимается, сдвигает дверной засов, запираясь до утра. На душе все еще лежит что-то тяжким грузом, откликается в пляшущих тенях, создаваемых огнем свечи на стенах и покачивающимися травами за окошком. Точно, он не закрыл ставни. Понимание почему-то вызывает табун мурашек по спине, но юноша мигом отгоняет от себя налет неизвестного страха, заставляет сердце вновь биться ровно, а ком из горла пойти прямиком в пищевод.
Ну уж нет, он точно не даст себе поддаться этим байкам хоть чуточку. Пусть в них веруют девчонки, раз так хотят трепать себе нервы! Ему же и рутины своей хватает, чтобы прятать взгляд при мысли о каком-то лесном духе, обитающем буквально по соседству. Ерунда. А потому Гето косится на догорающую свечу и задувает ее резким выдохом, после чего вскарабкивается на печку под призрачными лучами бледной луны.
И только устроившись на перьевой подушке, он позволяет себе внутренне вздрогнуть от неизвестно откуда накатившей паники, спрятать лицо в мягкости одеяла, словно маленький ребенок. Сугуру зажмуривает глаза, устроившись на одном боку, не оборачиваясь. И, наверное, впервые за последние дни засыпает быстро, не мучаемый жестокой бессонницей. Пусть сердце и колотиться в, казалось бы, самих висках, но глаза непроизвольно слипаются, а натруженные мышцы встречают желанное расслабление.
маленькую достаточно крупную деталь, которая порой может о потолок белобрысой головой ударяться. Сатору неизменно приходит каждый вечер и укладывается рядом, дарит как физическое тепло, раскидывая свои руки-ноги даже на чужой половине печи, так и духовное, постоянно болтая какую-то ерунду из разряда "я сегодня такой гриб видел, ну ты представляешь!!"
А грибом этим оказывается какая-нибудь простая лисичка или мутировавшая поганка, на которую этот дурачок так искренне засматривается, что теряется на минуты две точно. Но Гето и рад наблюдать за каждой новой растительностью, которую Сатору принесет в очередной вечер. Он просто сидит за деревянным столом и рассматривает чужие восхищенные глаза в свете догорающей свечи, пока рубашка колышется на теле от шального ветерка, что летит из открытого окна. Потому что таинственный друг никогда его не закрывает сразу, слишком занятый громкой болтовней. И, возможно, стоило бы попросить его заходить через двери, но почему-то тот упорно сопротивляется, да и есть в этих перепрыгиваниях через подоконник своя таинственная романтика, от которой сжимает тисками легкие.
Иногда они сидят в маленьком домишке и разговаривают, иногда, когда Сугуру слишком устает, мирно посапывают рядом, а иногда, в особо хорошие ночи, выбираются на улицу. Такие моменты особенно хороши своей непорочной тишиной: надоедливые соседи спят, все избы погружены в лижущую пятки тьму, мягкая трава щекочет ступни, а единственный источник света - пузатые светлячки. Ну, иногда еще глаза Сатору. Их способность светиться очень забавляет Сугуру, тот постоянно хихикает, когда беловолосый начинает освещать пространство голубоватым сверканием, так и приговаривая, что его зеньки куда полезнее с тако-о-ой возможностью!
К лесу они ходят редко, но иногда голубоглазый сдается и протаскивает Гето совсем недалеко, толком не объясняя причин своего нежелания ходить там. И Сугуру все диву дается, мол, он же все-таки сам родом оттуда, раз духом нарекся! А Годжо не объясняет ничего, меняет тему ловко и умело, да так, что сам темноволосый вспоминает о своем первоначальном вопросе только утром, когда голубоглазое видение рассеивается с лучами восставшего светила.
В целом, как-то так повелось, что в дни рабочие, когда до самой темноты Сугуру упахивается в полях, Сатору молча влезает в дом через заранее открытое окошко. Ставит принесенные цветы в середину стола и дожидается хозяина домика на теплой печке, чтобы, не дай боже, никто не увидел незнакомую макушку. А вот в выходные гостя ждет сам Гето, занимаясь своими скучными человеческими делами. Однако, отныне не дает подругам засиживаться у себя, выгоняет с заходом солнца, дабы те не спугнули чудо-духа лесного. Или чтобы он их не испугал, не просто ж так люди среди хвой и березок пропадают. Правда, вопреки всем слушкам, Сугуру плохо верится в причастность своего нового дружка к этому, уж слишком он ласков и, честно говоря, глуповат бывает, чтобы топить в болотах незадачливых деревенщин.
Вот и сейчас, опираясь локтями на подоконник и сидя на переставленной к оконцу лавке, Сугуру смотрит в лесную даль, вдыхает свежий воздух и чуть прикрывает глаза, наслаждаясь концом дня. Краем уха он улавливает тихие шуршащие шаги сбоку домика, хруст мнущейся травы и скольжение аккуратными пальцами по деревянной стенке косой избушки. Длинноволосый чуть собирается, укладывает острый подбородок на ладошки рук, что уже стоят на локтях, наклоняется ближе к улице, держит глаза прикрытыми. Чужие подкрадывания давно затихли, когда Сугуру надоело ждать. Он непонимающе раскрывает очи и тут же встречается с слишком близким лазурным взором. Ужасно хитрым.
— Сидишь, скучаешь, девица-красавица? — Сатору ухмыляется оторопевшему Гето нагло, все еще стоя так, что его дыхание призрачным теплом ощущается на собственной щеке. — Не желаешь прогуляться со своим Емелей? — Нахально ставит руки по бокам подоконника, левой прижимая очередной букет цветов к бедному дереву.
— С Емелей вряд ли-ии... — Сугуру тянет буквы лениво и кокетливо, отходя от оторопи. — Боюсь, я таких не знаю. А вот с Сатору. — Легко щелкает по носу внимательно следящего за ним белобрысого. — Очень даже может быть.
Годжо насмешливо фыркает, наконец отстраняясь от чужого лица, на котором так и сверкает лисья улыбка. Он разглядывает в сугуровых глазах фиолетовый свет, что так и льется из хрупких радужек, наполненных необыкновенной теплотой закатного неба. Их потемневшая нега - глубокие ночные часы, наполненные забавными перешептываниями и обоюдным теплом, шорохи откидываемых за ненужностью одеял, когда кожа и без того греет достаточно сильно в душной темноте.
И Гето всматривается в ответ. Видит в лазури бесконечность светлого неба, несостоявшиеся прогулки под лучами режущего зрачки солнца и совместное плетение венков в цветочных полях. Он восхваляет чужую отличительность от себя самого, но от собственных сравнений сердце ухает где-то далеко-далеко и сжимается крепко дурнопахнущей грустью. Печалью о не случившемся и невозможном. К горлу подкатывает горечь бесхозной обиды, от чего слова выходят шепотом молящим, жалобным.
— Сатору, мы всегда сможем видеться только вечерами? — Сугуру поражается собственной интонации, он звучит слишком горестно. Так, будто ему мало. Но ведь это не так?
— А... — Беловолосый замирает и вопросительно склоняет голову, заприметив в чужом взгляде что-то затухающее. — Нет, я... Это временно, правда. Мне нужно еще какое-то количество дней, а после я больше не вернусь в лес. Ты еще устанешь! — Пытается отшутиться, неловко хохочет, но что-то в этом смехе есть обжигающее.
— С тобой ведь ничего не случится? — Длинноволосый контрастнее ощущает прохладу дерева под локтями, когда старается концентрироваться на физических ощущениях, нежели на внутренних.
И Годжо кладет свои теплые ладони на щеки Сугуру, успокаивая нервно бегающие глаза и замедляя беспокойное дыхание. Он проводит большими пальцами по уголкам губ невесомо, будто пытаясь запечатать тепло на охлажденной вечером коже, а после прикладывается своим лбом к чужому, безмолвно опровергая все опасения. Дышит медленно, отмечает, как длинноволосый начинает поддерживать заданный темп, делает вдохи-выдохи в такт саторовским, не мешая медленно возвращающемуся спокойствию.
— Вот. — Сатору говорит тихо, не решается разорвать момент теплого касания, выдыхает слова прямо в чужие искусанные губы. — Все будет хорошо, ты ведь веришь мне?
На что Сугуру чуть кивает, отстраняется от Сатору, заставляя тем самым осторожные руки пропасть с собственных щек, и упирается ладонями в дерево. Гето поддается вперед, заглядывает в лазурные глаза с нежностью и бесконечной верой, какая бывает только в отношении божеств. И Сугуру думает, что этот беловолосый парень действительно стал тем, кому он готов поклоняться до того момента, пока колени не будут разодраны, а лоб отбит. Он готов питать того своей любовью вечно, прося взамен лишь крохи внимания, готов видеть его и по минуте в сутки, лишь бы он просто был рядом. Как можно ближе. Но, конечно, дольше - лучше.
Сугуру расслабленно прикрывает глаза и находит чужие губы неторопливо, как бы давая время отстраниться от себя. Но Сатору этого не делает, он поддается навстречу, кладя мягкие ладони на плечи длинноволосого юноши, несмело отвечает, мнет тонкие губы своими, зализывает маленькие ранки языком. Они неловко ударяются носами, тихо хихикают в губы друг друга и отстраняются. Оба красные - щеки и скулы горят алыми румянцами, на устах застыли счастливые улыбки, а в душе будто полыхает пожар, ставший последствием трепетной заботы. Между их лицами лишь июльский свободный ветерок и нескончаемая нежность, смешанная с пылкой любовью.
Сатору слегка мнет плечи Сугуру, а тот только заправляет выбившуюся вперед прядку за ухо, наклоняет голову вниз и тихо посмеивается. Звучит так по-домашнему, что осколки прекрасных чувств лишь сильнее проворачиваются в плоти мягкого сердца, заставляя то бесконтрольно сжиматься, перемешивая собственный внутренний мир во что-то непонятное, но готовое сделать все для человека рядом. А Гето, тем временем, подхватывает в загорелые руки покоящийся сбоку букет и тащит его ко вчерашнему, ставит фиолетовые цветочки в воду, вдыхает привычный аромат, отныне полностью ассоциирующийся с домом. Сатору собирается последовать за ним, вновь пробравшись в окно, но его взгляд цепляется за маленькие царапинки на дереве.
— Ого, давно у тебя тут чьи-то следы? Котика держишь? — Годжо вопросительно наклоняет голову, следя за реакцией парня.
— А? — Сугуру сначала не понимает, но прослеживает направление взгляда Сатору, после чего растерянно чешет шею. — Давно. Примерно с того дня, когда ты решил побродить ночью у моего дома. — Он укоризненно помахивает пальцем, чем вызывает у белобрысого смешок. — Не держу я животных, сам не в курсе, откуда это. У нас нет в деревне никого, кроме собак... Да скота.
— Вот оно как... А откуда тогда? — Сатору все же пробирается в домик, не отрывая взгляда от интересующих его отметин.
— А я знаю? Утром проснулся, оно есть. — Сугуру смотрит задумчиво, держа пальцы у подбородка и легонько ими постукивая. — А! В тот день еще какой-то кот пробрался к соседке и молока налакался, представляешь? Крику было... — Размахивает руками в излюбленном жесте. — ВО!
— Молока-а-а? — Задумчиво тянет Годжо с озорными искорками в глазах. — И что, так и не нашли воришку?
— Нет, но он кое-что забыл на месте хулиганства. — Темноволосый тут же отбегает к полочке, шарудит там, открывает деревянный ларчик, поднося его к лазурным глазам. — Шерсть. Я вот... Подобрал. — Заглядывает в чужие глаза и будто натыкается на стену непонимания. — Я не знаю, зачем он мне. Не подумал даже, когда в шкатулку засовывал.
И Сатору просто хохочет, расплескивая подле себя искорки веселья. Он машет рукой на улыбающегося в ответ Сугуру, мол, делай, что хочешь! Молча принимает его любого: спокойного, тревожного, слегка чудаковатого и выбирающего непонятные решения. И от этого становится только теплее в венах, кажется, что скоро сдерживать текущую в них лаву не получится, из-за чего вся деревня окажется повержена скорым бесконтрольным взрывом.
Этим же вечером они сидят в излюбленном свете совсем не греющей свечи, чей огонек отливает желтовато-красными оттенками, дрожит на темном фитиле. Гето заинтересовано перелистывает хрупкие книжные странички, смакует каждую строчку и зарывается пятерней свободной руки в волосы лежащего на его коленях Сатору. Утопает пальцами в мягкости белоснежных прядей, пока голубоглазый почти мурлычет от удовольствия, упираясь взглядом в дощатый потолок и несуразную обложку книги.
— Сугуру-у. — Сатору тянет жалостливо, получает в ответ лишь вопросительное мычание, которое, к тому же, кажется не особо заинтересованным. — Почему почти всегда, когда я прихожу, ты читаешь?
— А почему ты не приходишь утром? Или днем? — Гето отодвигает от лица чтиво, чуть наклоняется к Годжо и смотрит глаза в глаза. В его радужках пляшет некоторая шалость, смешанная с желанием действительно получить ответ. — Обычно я работаю, Сатору. У меня... Нет времени на чтение.
— А выходные? — Голубоглазый так и канючит, потираясь щекой о ногу брюнета. — Я знаю, что тебе их дают! Сегодня был!
— Какой внимательный. — Сугуру чуть отсмеивается, откладывая книгу. — В свободные дни я провожу время с прекрасными девицами, которые докучают мне сплетнями. И не отпускают, пока все не обсужу с ними. — Он картинно закатывает глаза, бубня что-то про себя.
— Получается, ты променял меня на девушек?! — Парень забавно распахивает лазурные глаза, которые становятся похожи на две пуговицы. На долю секунды они сверкают в своей странноватой манере, что неприятно бьет по зрачкам склонившегося Сугуру.
— Ослепить меня решил? — Гето придает голосу напускную возмущенность, но очи все же трет рукавом белой рубахи. — Я тебе рассказывал о них, мы ж просто дружим с детства, дурак.
— Ну вот... — Сатору горестно вздыхает, драматично прикладывает ладонь ко лбу. — Уже дурак! Как быстро остывают твои, Сугурушка, чувства. Примерные женушки так не дела-...
Договорить он не успевает, заканчивая фразу резким криком, когда в лоб прилетает звонкий щелбан от смущенного Сугуру.
—————————————————————— ☆ ——————————————————————
Утро приходит вместе с непонятно каким по счету криком цветастой соседской птицы, которую так и хочется задушить голыми руками. При медленном открытии глаз может показаться, что надоедливый петух начал свои грязные делишки с первыми лучами восходящего солнца, однако, бледные следы светила проникают в дом слишком подозрительно, перетанцовывая на деревянном полу. Свежий ветерок залетает с улицы резво, приносит с собой аромат цветов, трав и влаги. Правда, какой-то затхлой и глубинной, не такой, какой обладает утренний или ночной дождь, оседающий прохладной росой. Так пахнет давно застоявшаяся вода в лужах или оврагах, так пахнут болота, утягивающие в себя каждого нерасторопного глупца и дарящие надежду на спасение своим близким, но таким далеким переходом в обычную неглубокую речку. Сугуру потирает глаза и, наконец, разлепляет их. Зрение фокусируется медленно, а из уставших очей будто высыпается режущий белки песок. Странное явление: спал всю ночь подобно медведю зимой, а по ощущениям все стало куда хуже, чем в затянувшийся период почти без малейшей дремы. Хрустя спиной, он поднимается с печки, оглядывается в медленно зевке, но тут же замирает, насторожившись. Что-то не так. Что-то явно не так. Вернее, много чего выбивается из нормальной утренней картины. Во-первых - распахнутое окно. Нет, конечно, Гето действительно не стал прикрывать ставни, но деревянные рамки со стеклышками всегда прилегали друг к другу так плотно, что даже метель не всегда могла нарушить их оборону. А тут, вроде бы, теплая июльская ночь. Приглядись внимательно, да можно заметить, что на белом подоконнике виднеются подтертые, но все еще грязные следы крупной ноги. Истекая из первого факта, рождается "во-вторых", заключающееся в пересекающих все небольшое пространство избы подобных следах. Свой путь те берут от окна и ведут ко входной двери, у которой так странно, но умиротворенно стоят его же, Сугуру, темные полусапожки. Да еще и грязные до невозможности, хотя вчера, после работ, он успел помыть их в ручейке неподалеку. Сглатывая ком неприятности в горле, после которого исчезла всякая дремота, юноша осматривает темные росчерки, украшающие пол. Они точно принадлежат его собственной обуви, но вот незадача - входная дверь с ночи заперта изнутри, а окна снаружи не открыть. Следовательно, выйти можно было только из самого домишки, но и попасть сюда никак? Мог ли Сугуру лунатить? Он не был уверен. Неизменным, в действительности, оставалось одно - сапоги отчетливо несли болотной водой и дебрями леса, в котором вязкая жижа и должна находиться. Где-то налипли маленькие веточки и хвоинки, а на носках и вовсе виднелись крохотные тела приклеившихся паучков и мошек. Ужасно. По позвоночнику легким касанием прошелся озорной страх, вызывающий покалывание в ладонях. Но верить в то, что будучи спящим, юноша добрался в свете луны до самого сердца леса, а позже, прогулявшись у болота, дотопал до дома, так еще и поползал через окно, получалось с огромным трудом. Проще было принять, что несносные девушки настолько углубились в свои же сказочки, что придумали такой хитроумный план с запугиванием жителя окраины деревеньки, а после как-то умудрились реализовать его. Пусть после такого сами таскают свои ведра от колодца до избы, раз заигрались настолько, что лишили юношу выходного дня. Ему, между прочим, все это отмывать! Но, не успев толком сообразить распорядок наступившего дня, в окне показалась коричневатая макушка. Вот уж, действительно, вспомнишь солнце - вот и лучик! Где-то рядом еще и темноватая мелькает, тряся своей челкой, наверняка. Сёко стоит на цыпочках, кладет подбородок на подоконник и сначала отмалчивается, непонимающе хмурясь. — Тебе было так скучно без работы, что ты решил сам дома наследить, чтобы отмывать все это? До ручья ж далековато топать, устанешь бегать за водицей. — Она едко улыбается, явно издеваясь. Однако, Гето видит, что первоначальные эмоции удивления не были поддельными. Интересно. — Смеешься еще? Сами мне тут наследили, чтобы поверил в ваши байки. А сейчас кичишься, словно кот, выкравший сметаны. — Длинноволосый хмурится намеренно, отворачиваясь и вздыхая, оценив масштаб работы. — Иди, похвастайся там... — ГЕТО! Ты белены объелся?! — Писклявый крик Утахиме заставляет вздрогнуть даже спокойную Сёко, что тут же оборачивается и шикает подруге. — Вздумал нас обвинять? Сам небось тут утроил бардак, чтобы пристыдить перед всей деревней! — Нужны вы мне больно. — Сугуру раздраженно трет лоб большим пальцем, сдувая отросшую челку с лица. — Ладно, забыли. Я сделаю вид, что ваша проказа удалась, а вы не будете кричать. Голова болит так, будто меня привязали к лошади и протащили волоком через всю деревню. Сёко присвистывает, тут же срывая какую-то высокую травинку и пожевывая ее. — Дружок мой, так ты лунатишь. Знаешь, в полную луну... Выползаешь небось из домика своего и бродишь-ходишь. Видать проклятие лесное у тебя такое. — Она задумчиво щелкает пальцем по своей щеке, пока сквозняк залетает в домик и заставляет парня поежится от отсутствия рубахи на верхней части туловища. — Брехня всё это. И легенды ваши, и проклятия... И в лунатизм я плохо верю. Людям живется просто скучно, а может память отшибает. Или старается шутник какой. А вы тут разводите! — Раскидывает руки в разные стороны, показывая масштаб. — Во! И отворачивается к скамье, натягивая длинную рубаху. Да только встает, словно вкопанный, что не ускользает от вопросительно хмыкнувшей девушки. — Если бы я бродил ночью, — Гето говорит размеренно, спокойно, но тяжело. — Рубаха бы была в лесных следах, а штаны уж подавно... Не думаешь? — Лисье щурится, пока изучает эмоции подруги. Но та, совершенно точно, его не разыгрывает. Как и боязливо оглядывающаяся Утахиме. — А где Мэй? Не с вами? — Это не она... — Шатенка тупит взгляд. — Мы остались у меня после того, как ушли отсюда. А ночью гадали все вместе, на воде в котелке. До рассвета спать было страшно, а вдруг духи какие с той стороны пожалуют на зов. — Девчушка нелепо чешет голову и переминается с ноги на ногу, не желая видеть смех в глазах друга. Но тому не до озорства и шуточек над этими тремя. Своих проблем появилось равноценно количеству комаров под знойный вечер, когда жара спадает. — А, слушай, эти следы тут всегда были? Ты же вроде досочку менял на новую. — Девушка растерянно проводит пальцем по чему-то на подоконнике, вглядываясь внимательно. — Выглядит свежо. И Сугуру отшатывается назад, когда распознает на поверхности следы некрупных коготков. — Кошка чья-то забралась? — В висках начинает пульсировать от непонимания происходящего. Надежда, что все это глупый сон, не оправдывается, ведь слишком ощутимо все, чего касается кожа. Уже бы проснулся. — Не держат котов тут у нас. Бояться, что зверек увидит что-то нечистое. Старики ж одни... — Да, ты прав. Но действительно напоминает кошачьи когти. Я видела, когда меня лекарша брала с собой на городскую ярмарку за травами. — Сёко глубоко задумывается, вспоминая поездку. — Сугуру, решил ночью прогуляться до болота и спасти неизвестно откуда появившуюся кошку? Куда ж потом дел ее... — Я уже ни в чем не уверен. — Бормочет тихо, крутя на языке слова, что он почти поверил в потусторонние рассказы. — Старые бы такое не провернули, а совсем юнцы и до оконца не дотянутся. Никто не мог более. Больше они ничего не говорят, испуганные этой неизвестной ночью. Гадания, обсуждения сказаний, неизвестные следы и когтистые отметины на белой поверхности - необычно и пугающе. Неизведанность шепчет на ушко нескончаемые варианты произошедшего, каждый краше и бредовее предыдущего. Позже подошедшая Мэй не высказывает своего мнения, не шутит и просто смотрит в небеса, словно разглядывая пролетающих птиц. Была у нее такая черта - подолгу задерживать взгляд на темных воронах, словно общаясь с ними безмолвно. А позже болтать неизвестно откуда услышанное поверие. Или приходить в нужный час тенью, когда помощь ее требовалась, принимая комплименты своей интуиции от деревенских людишек. Однако, многие серьезно ее сторонились, предпочитая не иметь никаких дел с юной девушкой. Ходили шепотки по деревне, что течет в ее жилах ведьминская кровь. И, конечно же, во все это не верил только Сугуру Гето. Только вот, именно в этот солнечный день, когда ночной мрак попрятался в трещинах старого дома, его уверенность окончательно утонула в насмешливом блеске радужек светловолосой девушки, что так и кричали о том, что их обладательнице известно куда больше, нежели всем собравшимся тут. Или она сама позволила этой маленькой подсказке показаться наружу? На этом странности дня в середине лета не закончились. Казалось бы, после утреннего разговора девушки разбрелись по своим делам, а Сугуру остался задумчиво вымывать скрипучие полы, отныне пахнущие мокро и затхло. Отдаваясь вихрю мыслей, что тянулись подобно патоке, выудить что-то проясняющее ситуацию совершенно не получалось. Ты, кажется, только тянешься к крохотному лучику в кромешной темноте, как рука проходит мимо, так и не дотянувшись до необходимой частички. Сталкивается к чем-то вязким, густым и дурнопахнущим, увязает там навсегда. И собственный разум совершенно не хотел мириться с тем, что достоверной версией так и остается мистическая чепуха. Уж слишком он привык к правдоподобным вариантам. Яростные и напуганные вопли какой-то старой соседки на улице застают врасплох, от чего Гето просто валится на пол, поскользнувшись на размоченной водой жиже. Ругнувшись и потирая ушибленную поясницу, он выхрамывает на залитую солнечным светом улицу. Путь до чужого дома с уже собравшимися людьми много времени не занимает. Конечно, деревенские живут на чуть отдаленном расстоянии от его избушки, но даже такую дорогу долгой не назовешь. Протоптанная дорожка встречает дружелюбно примятой травой, небо отражается в каждом выдохе, окутывая своей родной светлостью. Где-то в зарослях о чем-то трещат насекомые, у уха вьется надоедливая муха, отгоняемая взмахами широкой ладони. Пахнет полевыми цветами и прохладной водой из колодца, влажной древесиной ведер и, слегка, выгуливаемым где-то скотом, смешивается с легким запахом какой-то выпечки, что идет тонкой струйкой из домика, у которого толпятся жители. Мысли о прелести прохладной речки, по берегам которой нежно перешептываются камыши и рогозы в такой жаркий день, рассыпаются скандальными выкриками до чертиков напуганной женщины. Она всегда отличалась странным нравом, была тем человеком, перед чьей повозкой лучше раз не проходить, даже если ты не задумал ничего пакостного. Иначе, как можно было догадаться, произойдет примерно то же, что и сейчас. Только масштабы катастрофы были всегда меньше, раз ныне сельчанка даже чуть охрипла от своих же воплей. Где-то в ее доме копошатся другие соседи, что-то осматривая. Гето непонимающе хмурится. — Кощунство! Вернулась домой, а ведро с молоком мало того, что пусто наполовину, так и опрокинуто! Всё по полу разлилось, всё! — Женщина скандально топает ногой, пока кричит это в ухо деревенскому старосте. — Нет, я думаю... — НАШЕЛ! Масамичи, идите в дом! — Очередной визгливый выпад пострадавшей обрывает радостный выкрик мальчика лет тринадцати, который высовывает светлую голову из окна. — Извините, но тут следы! И Сугуру тенью бредет прямо за виновато улыбающимся соседке старостой, но замирает, когда понимает, что обнаружили дети. — Кошачьи? И клок шерсти. Белой. — Яга сводит редкие брови к переносице, оборачивается к хлопающей глазами хозяйке. — Вы не заметили? На что она лишь вертит головой совершенно потеряно. А Гето уже и не слушает, раздраженно рассматривая шерсть в руках ребятни. Самому на глаза попадается еще один клочок, который тот, не подумав, хватает, запрятывая в широкие карманы штанов. В тот момент никто не сознается в наличии кошки или кота в своем доме. Но и как бы? Столько собак в деревне, что просто жалко мурчащую животинку заводить было бы. Однако, исчезновение молока крайне вяжется с теорией появления голодной и неуклюжей моськи со светлой шерсткой. Правда, как бы такое чудо смогло уйти незамеченным? К маленькой находке Сугуру возвращается только ближе к закату, когда заканчивает с уборкой и заваливается на излюбленную подругой деревянную скамью рядом с печью. Воровато оглядевшись, он холодными от воды пальцами выуживает белоснежный комочек, ощупывает мягкость животной шерсти. В проникающих рыжеватых лучах тот отливает золотистым свечением, кажется донельзя хрупким и сказочным. Не пропитанным теми ночными страхами, утренними переживаниями и нервозностью крикливой деревенщины. Он ощущается теплым, даже немного обжигающим. Таким далеким и родным, что к сердцу хочется прижать. Странный прилив нежности к собранным в ком кошачьим волосам. Но Гето волнуется об этом мало, когда приходит в себя от раздумий. Он недоверчиво оглядывает домашнее пространство, после чего подходит к одной из темных полочек, замечая там старую и покрытую пылью коробочку из березовой древесины. Укладывает в нее свое новое сокровище, совершенно не думая над действиями, хотя подсознательно дивится себе. Совсем из ума выжил за последний круг солнца? Одно уж ясно - лучше никому не показывать сокрытое шкатулочкой, раз уж кажется таким сокровенным, пусть и малоизвестным. Покумекав еще немного и поглядев фиалковым взглядом на полочку дольше положенного, Сугуру аккуратно достал из сундучка под лавкой привезенную из города книгу. Вещица с хрупкими пергаментными страницами, исписанными резко пахнущими чернилами, укутанная в толстую обложку из гладкой кожи, была привезена заботливой Сёко из последней поездки за границу деревни. Парень тогда еле догнал собравшуюся уезжать процессию и слезливо попросил подругу прикупить на местном рынке книжонку, на какую денег хватит. Принес тогда все свои сбережения, заработанные честным трудом. Какая-то жалкая горстка серебряников, но даже на них нашлась покупка, выглядящая прилично и обещающая какой-никакой, но сюжет. Сугуру тогда был готов в ноги упасть подруге, прижимал находку к груди крепко-крепко, боялся подышать на нее лишний раз, а потом толком не нашел времени прочитать. Было это где-то в июне, кажется? В первом летнем месяце, когда вода неглубокой речки только-только стала прогреваться, а пушистые шмели проснулись после спячки до единого. Сейчас же, нежно проводя пальцами по лицевой стороне книги, касаясь подушечками чуть режущих загрубевшую кожу краев страниц, рассматривая узоры чужого почерка, юноша испытывал настоящее и светлое счастье. Его сердце трепыхалось от предвкушения, словно птенец, только-только расправивший крылья и совершивший свой первый полет. Пусть на желтоватых страницах будет описано все, что угодно, хоть названия и зарисовки непонятных ему трав, которые лучше бы изучала Сёко. Все это, по сути своей, смысла не имеет. Ведь приобретенный предмет поможет Гето оказаться где-то в другом месте, изучить то, чего не виднеется в этой забытой деревеньке с кучкой стариков, познать необъятный мир, увидеть простирающиеся куда-то далеко луга и поля, познакомиться с чем-то неизведанным. Узнать то, чего могут не знать другие. И сидя за обеденным столом, накрытым скатеркой, на которой стоит лишь медленно плавящаяся свеча, охватывающая своим светом пространство небольшого домика, Сугуру медленно дышит, завороженно перелистывая шуршащие странички и вникая в каждую буковку. Там, за теплыми стенами, слышится лишь тихий-тихий ветерок и метафорическое мерцание глубоко посаженных в небе звезд. Слишком резко из блаженства вырывает грохот снаружи. Заставляет подскочить на месте, откладывая книгу настороженно, вслушаться в более мирные, но все еще заметные шорохи за стеклами окна. Голени щекочет напряжение, ехидно посмеивается страх в глубине души, обрастаемый теориями о происхождении звуков. Сугуру встает осторожно, чтобы если на улице и был незваный гость, то не услышал бы он передвижений хозяина жилища. Автоматизированным движением он хватает со стола яблоко, надеясь на пусть и слабую, но защиту от полуночного товарища. Словно плывет по обычно скрипящему, но ныне молчащему полу, приближаясь к окну. И улавливает новый звук: шипение, какое издает больно ударившийся человек. Как знал, что сложенные небрежной кучей доски у домика пригодятся. Гето мысленно отсчитывает и делает вдохи-выдохи, стараясь привести боязливо разбегающиеся мысли в привычный строй. Резким движением распахивает оконные створки в противоположные вдруг другу стороны и, не удержавшись, испуганно взвизгивает, сильно кидает яблоко прямо в распластавшийся силуэт и пятится на половину шага назад. Оттуда, из темноты ночного двора, а если быть точнее, то откуда-то снизу прямо в его лицо вглядываются совершенно чужие, пугающе-нереалистичные глаза. Лазурно-небесные, чуть светящиеся в этом чернильном мареве смешавшихся неразборчивых очертаний травы, цветов и прочего, оказавшегося под подоконником. Эти зенки сверкают потусторонним огнем чего-то неправильного и, быть может, грешного. Секунда зрительного контакта больно обжигает и без того дурно колотящееся ужасом сердце. И Гето вообще не знает, что ему делать, пока стоит в освещенном огнем свечки доме, не силясь даже рукой пошевелить, чтобы... Чтобы что? Окно закрыть? Этот кто-то обиженно вскрикивает, когда в его лоб прилетает достаточно твердый фрукт. Ладонью трет голову и что-то бурчит, все еще освещая своими радужками пару метров затягивающей тьмы точно. Только сейчас он огорченно отвернулся от окна в сторону забора, а в исходящем от его лица голубоватом свете виднеется каждая трещинка на старых досках. Ночной гость, кажется, что-то осознает, поворачивается обратно и промаргивается пару раз. А Сугуру сглатываем ком в горле, когда эти очи напротив перестают освещать все вокруг, приобретая до сих пор странноватый, но более нормальный оттенок голубого. Пока растерянный юноша стоит, а его чернильные волосы развивает залетевший в избу сквозняк, бегущий по смугловатой коже мурашками, незнакомец быстро вваливается в домик через все то же окошко. И Гето опять отходит назад, но не находит в себе сил на что-то еще. Паника застилает все внутри как-то неправильно - вроде внутренности скручивает, шепчет спасаться, а сделать то ничего не дает. Тяжелые конечности будто привязаны к громадным булыжникам или стволам вековых деревьев, что упираются запутанными корнями в сырую землю. На самом-то деле, ввалившийся в его, Сугуру, жилище человек выглядит не сильно старше самого хозяина избы. Он выше где-то на голову и худощавее, его черты более острые, а кожа бледная-бледная, будто окрашенная призрачным лунным светом. Но на вид все еще примерно ровесник, не младше точно. Его волосы похожи на первый снег, такие же морозно-белые и цепляющие взгляд. Непорочные, будто бы мягкие, так и манящие зарыть пальцы в этой торчащей в разные стороны небрежной копне. Только вот, кажется, гость совершенно не понимает, что именно происходит не так, а потому вопросительно склоняет голову на манер какой-то пташки, пожимает плечами и, спохватываясь, выуживает откуда-то небольшой букет фиолетовых цветов. Протягивает его с такой улыбкой, будто это в порядке вещей. А потом, видимо, совсем не понимает, почему подношение не принимают... — Ну, слушай, подарки брать надо, пока дают. Ты в меня сначала яблоком зарядил, а сейчас игнорируешь. Прояви хоть капельку гостеприимства! — Парень говорит ворчливо, в процессе активно жестикулирует бедными растениями, чьи лепестки и без того выглядят... Помято. Тогда Сугуру и отмирает. — Гостеприимства? Ты, блять, ошивался ночью у моего дома, а потом забрался через окно! Я даже не знаю тебя! — Гето шипит сквозь стиснутые зубы, поражаясь тому, как легко выходят из гортани слова, что раньше он и произносить не желал. Беловолосого будто током прошибает, он содрогается и закашливается, пальцы чуть подрагивают, но тот быстро приходит в себя. — Ты со словами поаккуратнее. — Полу шепчет, пряча взгляд. — Пожалуйста. И ооо... Сугуру начинает что-то понимать. Ехидно улыбается, даже скалится, прищуривая глаза на лисий манер, прожигая фиалковыми радужками мнущегося незнакомца. — А ты у нас дух какой злой? Раз бранных слов пугаешься словно ругнувшийся при матери ребенок. — Гето уже набирает побольше воздуха, чтобы выбросить целую тираду, зацикленную в двух-трех словечках, которые он и то услышал когда-то случайно. Краем уха. Но его останавливает слишком жалостливое выражение на чужом лице. Как у смертника, ей богу. — Что? Боишься, что не успеешь меня сожрать, раз я знаю способы защиты от темных сил? — Да не хочу я тебя сожрать! — Голубоглазый почти выкрикивает это, обиженно дуя губы. — И не злой я! Я Сатору! — Складывает руки на груди, в уголках глаз скапливаются хрустальные слезы. А Сугуру же не сдерживает наивный хохот, когда слышит такое заявление. С плеч падает целая гора, ведь этот Сатору кажется всего лишь дурачком. Может быть, слегка потусторонним, но ребяческим. Не угрожающим, не несущим опасности. — Ну, хорошо. И что же ты делал тут в темноте, не-злой-Сатору? — Длинноволосый все еще откровенно издевается, забавляясь чужим пыхтением. Даже чуть скалится, складывая руки на груди. А голубоглазый зачем-то подковыривает носком обуви пылинки на бедном полу, обиженно бубнит что-то нечленораздельное под нос и нервно перетирает бедные цветочные стебельки длиннющими пальцами. — Цветы, вот. Тебе. — Осторожно протягивает небольшой букетик красивых фиолетовых растений, от которых пахнет еле-еле, но свежо и успокаивающе. Нежные миниатюрные головки цветов увенчаны пятью-шестью лепестками и ярко-желтой серединкой в самом центре, зеленые стебельки покрыты чуть заметным сероватым пушком. — Забавный. — Гето принимает помятые и уставшие цветы, ставит в кружку с недопитой водой и, неожиданно для себя, зевает. — Раз уж пришел, то не стой там. Не выгонять же тебя, бедолагу. — Парень долго не думает, привычными движениями взбирается на спальное место, чувствуя, как по конечностям раскаленным свинцом расплывается усталость. — А к тебе можно? — Сатору тут же оживляется, быстро оказывается около печки, смотря наверх умоляюще. — Я замерз! И устал! Заболею! Умру! И я чистый. — Он чуть ли не скачет вокруг, растряхивая своей белоснежной шевелюрой. А у Сугуру начинает кружиться голова от такой хаотичности, почему он лишь устало вздыхает, пока наблюдает за горем, которое почему-то свалилось именно на его голову. Выгнал бы, да и все... Но, вопреки всем мерам безопасности и предрассудкам, юноша все же решает послушать внутренний голос, который уже напевает интонациями нового знакомого. Интересно, его проделки? — Если забраться сможе... — Договорить он не успевает, простое человеческое зрение выхватывает лишь вихреподобные движения, а позже две лазурные бездны уже сверкают совсем рядом. — Жульничаешь же. — Да! — Нечисть улыбается горделиво, сидит в позе лотоса с высоко задранным подбородком. И Сугуру думает, что его нового друга вообще не волнуют никакие правила приличия, когда тот укладывается рядом, оставляя свою дурную голову прямо на груди черноволосого. От чужих волос пахнет свободой и хвоей, совсем немного полями с высоченной травой и яркими цветами. Скорой водой в юрком ручейке, снующем меж камнями, грибами в сезон дождей... И это кажется таким приятным, что хочется зарыться носом в копну у лица, да не вылазить даже под страхом удушья. Первое время они лежат в тишине, пока непоседливый Сатору успокаивается. Постепенно он начинает дышать более размеренно, сердечный перестук тоже замедляется, словно вечно шкодливый зверек наконец захотел на боковую, когда переделал все запланированные шалости. Длинноволосый тоже расслабляется, слушая тихие вдохи и ощущая тепло чужих рук, лежащий на нем. Когда успел? — Сугуру-у...? — Голубоглазый говорит тяжело, язык будто не хочет проворачивать все болтливые фокусы, сморенный дремой. В итоге он удостаивается лишь вопросительного мычания от такого же засыпающего Гето. — Не ходи больше на то болото. Но последнего темноволосый парень уже не слышит, окончательно проваливаясь в темноту от ощущения теплого дыхания где-то в районе шеи. И оба окончательно засыпают, ненароком переплетаясь конечностями.—————————————————————— ☆ ——————————————————————
Просыпается Сугуру один. Место справа холодное и одинокое, не греемое даже попадающими лучами рассветного солнца, такое, что в голову закрадывается понимание: ему всего лишь приснилось. Приснился огонек потусторонних глаз, причудился вихрь мягких волос, да и звонкий голос оказался всего лишь плодом разыгравшегося воображения. Не было никакого полуночного гостя, которому Гето доверился так наивно, ведомый странной интуицией и почему-то слишком искренним сердцем. Становится, наверное, даже слегка досадно, будто от собственной души оторвали кусочек. Хотя странно все это. Стоит ли ему грустить? И только спускаясь на прохладный пол и потягивая выспавшееся тело, Сугуру замечает освещаемый солнцем стакан с купающимися в лучах света цветами. Сам того не замечая, он легко улыбается и прикладывает руку к разошедшемуся в восхищении сердцу.—————————————————————— ☆ ——————————————————————
Летние деньки бегут счастливым хороводом, пахнут скошенной травой и по́том, работой в дневной зной, разговорами под луной и странноватыми фиолетовыми цветами. Время бежит своем чередом, все остается прежним, если исключить одну—————————————————————— ☆ ——————————————————————
Да уж, это лето действительно выдалось жарким и совершенно жадным на дожди. Вытирая капли крупного пота со лба, Сугуру усердно хлебал набранную в колодце холодную воду, что обжигала горло своей спасительной свежестью, будто остужала перегретую голову и дарила ощущение, что этот день он все же переживет. Где-то рядом устроилась Секо, усердно перебирающая тонкими пальчиками какие-то травы, собранные ей за прошедшую часть дня. — Ты закончил на сегодня? — Флегматично произносит девушка, осторожно ровняя хрупкие стебельки и вслушиваясь в согласное мычание утомившегося друга. — Что-то Утахиме долго. Сугуру наконец закончил пить, но только из-за того, что воздуха между глотками отчаянно стало не хватать. Он медленно протер влажные губы, ставя ведро на землю и оборачиваясь по направлению взгляда подруги. Домик Утахиме расположился совсем рядом - на расстоянии примерно одного перестрела, если не меньше. А Гето бы сказал, что гораздо меньше. В любом случае, от колодца хорошо наблюдалась ее избушка, а из окон домика с легкостью можно было уловить происходящие на небольшой лужайке. Но сейчас, вглядываясь в пыльноватые стекла где-то там, впереди, Сугуру замечал странное мельтешение. Он осторожно ткнул Сёко в плечо, указывая на источник своего крохотного замешательства. — Нет, я, конечно, знаю, что она бывает слегка... — Сугуру прикусывает губу. — Ну, знаешь, будто у нее в голове сидит черт какой-то. Но ЭТО. И подруга кивает со странным выражением лица, будто ее эта ситуация правда поставила в тупик. Они наблюдают за мельтешащей темной макушкой еще немного, пока окно наконец не распахивается с характерным грубой силе треском, а визги девушки не становятся слышны подобно ультразвуку. Сугуру даже прищуривает глаза, ведомый странным рефлексом. — О... — Растерянно шепчет Сёко, дергая юношу за удлиненный рукав, но более ничего не произнося. А он замирает со смесью самых разных эмоций на лице, когда, боже, видит несущегося к нему белоснежного кота. Кричащая на пороге Утахиме остается где-то на заднем плане, когда Сугуру выхватывает зрением мягкие лапки, мнущие под собой траву. Замечает роскошный длинный хвост и пушистую-пушистую лоснящуюся шерсть, аккуратные ушки, прижатые от бьющего в мордочку ветра. А что самое главное - хитрые, до жути самодовольные, голубые глазенки с широченным темным зрачком. За прошедшие секунды внутри от осознания переворачивается буквально все, но, вопреки приятным ощущениям разделенной на двоих шалости, пусть пока и неизвестно какой, остается на сердце маленький осадок злости на это белое-белое существо. За то, что, как минимум, не рассказал раньше о своей способности. За то, что так ужасно закошмарил только окрашенный подоконник! Когти обстрижет. Однако, не успевает Сугуру обогреть в мыслях план по избавлению Сатору-кота от когтей, тот подбирается близко-близко, не дает времени на соображение и по-хозяйски запрыгивает на руки вовремя среагировавшего Гето. А если бы он не успел подхватить это, между прочим, тяжелое тело? Кот же, тем временем, нагло рассматривает лицо своего спасителя. — Ты совсем... — Зарождающуюся тираду Сугуру прерывает многократное мяуканье. — Не смей меня... — Сатору совершенно не собирается затыкаться, завывая все громче. — Дома поговорим. — Белоснежная голова животного утыкается с сгиб локтя Сугуру. В то же мгновение Гето неловко уворачивается от летящего в его сторону сандаля. Ох. Утахиме добралась. — Этот гад устроил в моем доме настоящий беспорядок! — Она кричит так, что уши закладывает. И показывает в сторону испуганно сжавшегося на руках Сугуру существа. — Молоко вылакал! А ты его держишь тут, окаянного! Таких топить надо! На этих же словах Сатору вытаскивает голову, смотрит пронзительным кошачьим взглядом на девушку и возмущенно шипит, мол, как такого можно утопить! Та же заводится лишь сильнее, пытаясь снять второй сандаль, но оказывается остановлена молчащей до этого Сёко. — Так это он у старухи ведро тогда опустошил. Шерсть похожа. — Девушка оглядывает кота задумчиво, крутя прядь каштановых волос. — Гето, твой, что ли? Ты не говорил. — Мой-мой, хулиганье... — Сугуру смущенно смотрит на подруг, тут же начинает легонько почесывать Сатору за ушком, а тот, в свою очередь, мурчит настолько громко, будто пытается снова что-то доказать. — Извини, Утахиме. Я думал, что он больше не полезет в чужие дома. — Гето притворно отводит взгляд, следующую фразу добавляет тихо-тихо, на пару тонов незаметнее шепота. — Либо будет делать это незаметно. Кот же лениво приоткрывает глаз, явно пытаясь что-то сказать этим жестом. Встряхивает хвостом, проходясь по оголенной коже руки, на которой был закатан рукав рубахи. Все молчат, обдумывая ситуацию. А вот Сугуру начинает чувствовать неприятное ощущение в руках, ведь, все же, это пушистое чудо правда кажется вполне упитанным. — Сильно он у тебя налакался? — Юноша старается не обращать внимания не предупреждающий, совсем легкий, укус. — Ведро! Целое! И еще половину второго на продажу. — Утахиме в порыве злости пинает камень, а лицо Сугуру так и вытягивается от удивления. Он снова смотрит на застывшего в стыде Сатору. — Как в тебя только поместилось столько... Поэтому тяжелый такой? — Он поднимает кота выше, вытягивает руки, поддерживая того за бока. Белые пушистый живот чуть вываливается, очевидно полностью забытый. Сатору глядит на него взглядом обычного, быть может, даже глуповатого котишки. Ну, зеньки вылупил и кажется таким дурачком, что нежные чувства появляются только при виде этой картины. Он машет хвостом в стороны, но сидит спокойно, даже не мяучет без перебоя, пытаясь оспорить факт своей толстеньковости. А когда Сугуру приближает его к своему лицу, вредным жестом выставляет тому в щеку свою мягкую лапку с розоватыми подушечками, упираясь настойчиво. Со вздохами Гето берет с подруг обещание не рассказывать деревенским о маленьком гаденыше, который без ума от молока. Те согласились с огромным трудом, но он был уверен в их умении хранить тайны. Девчонки же! Только между собой шушукаться и умеют, деля секретики только с пространством тихой избы без лишних ушей. Он подхватывает Сатору на руки, когда тот пугающе шипит на тянущих в его сторону ладони девушек, и удаляется по направлению к своему покосившемуся жилищу.—————————————————————— ☆ ——————————————————————
— Нет, я серьезно! Мне никогда не нравилось это ваше молоко! А потом я это... И ТО... И КОТ! И ВКУСНО! — Настойчивое мяуканье становится разборчивыми словами резко настолько же, насколько неожиданно Сатору принимает свой обычный облик. Сугуру просто отпустил его с рук уже дома, отвернулся, чтобы переодеть рубаху, а этот проказник стал собой прямо сейчас, чем до одури напугал юношу. Гето даже подпрыгнул на месте, когда дурной начал громко оправдываться за его спиной, явно скользя своей глазной лазурью по загорелой спине. — Сатору. — Сугуру быстро накидывает верх, оставляя расстегнутыми три пуговицы у горла. — А если бы меня там не было? Если бы тебя Утахиме поймала? И беловолосый как-то растерянно закусывает губу, стараясь не смотреть в глаза напротив. Гето подходит ближе, кладет ладони на плечи парня, чуть надавливает, чтобы вернуть фокус внимания. И Сатору правда откликается, смотрит жалостливо, со сквозящим раскаянием в ледниках радужек. — Я просто боюсь, что ты... Потерять тебя? — Сугуру говорит тихо, словно доверяет человеку напротив огромнейший секрет, разрывающий его душу на мелкие кусочки. Тот же заметно расслабляется, в уголках глаз собирается хрусталь слез. Годжо молчит, сгребает темноволосого в свои длинные руки, оплетает лопатки ладонями, зарывается носом в лебединую шею, щекочет кожу теплым дыханием. Сугуру отвечает на объятия, поглаживает широкими ладонями выделяющиеся позвонки на чужой спине одной рукой, второй же неуклюже перебивает пух светлых волос, замечая еле слышные всхлипы. — Прости, Сугуру. — Сатору шепчет куда-то в ключицы, постепенно успокаиваясь. — Я, на самом деле, придумал кое-что. — Он поднимает голову, чуть растягивает губы в вымученной улыбке. Веки Сатору чуть опухшие, покрасневшие и влажные. Сугуру же не может удержаться, проводит подушечками больших пальцев под глазами, нежно смахивает остатки слез. Осторожно чмокает это безобразие в светлый лоб и вновь прижимает к себе, старается окутать своим теплом так, чтобы больше никогда не грустил и не плакал. Потому что видеть слезы Сатору очень тяжело. Почти невыносимо. До скрежета в районе грудной клетки. Когда Годжо успокаивается окончательно, вечернее солнце освещает деревню предзакатными лучами, которые отливают излишней рыжеватостью. Юноши удобно лежат на печке, среди мягких подушек и простыней наслаждаются обычной ленью в компании друг друга. Снова дышат так, что делят один ритм на двоих, пока голова Сатору в излюбленной манере давит на грудь Сугуру. Тот почти мурлычет, когда рука Гето нежно хозяйничает в глубине волос, массируя кожу головы. И, наверное, теперь Сугуру вообще не сомневается в том, что Сатору правда может начать издавать звуки кошачьей удовлетворенности жизнью. — Сугуру-у... — Беловолосый привычно тянет имя, начиная зевать. — Ты никогда не думал, что это странно? Я же нечисть... А ты... — Человек? Да. — Сугуру старается прервать хороводы само уничтожительных мыслей в бедовой голове, вырвать этот сорняк сразу, не дав пустить корни. — Мне все равно. Я все еще люблю тебя. — Да знаю я! — Беловолосый неожиданно говорит это громче. И совсем не кажется, что было у него в планах делиться переживаниями. — Еще бы не любил. Я просто знаю, как могу стать вполне... Человеческим? Наверное. Рука Сугуру замирает где-то в копне волос, сам он, кажется, перестает дышать, обращаясь в максимальное внимание. Нет, он, ну, любит Сатору таким, какой он есть. Но разве будет плохо просыпаться вместе всегда? Делить один быт на двоих, понимая, что это навсегда. Не бояться, что все такие желания останутся лишь яркими снами и одинокостью утра. — Там, в лесу, на болоте живет одна... — Сатору явно мешкается, не зная, как подобрать слов. — Я бы назвал ее кикиморой, не знаю историю происхождения этой... И Гето начинает хохотать с запинок голубоглазого, пока то все усерднее шевелит мозгами, стараясь придумать загадочной персоне прозвище. — Ее Кендзяку зовут, давай так. Она, как я слышал, может желания исполнять взамен на что-то... — Сатору собирается продолжить, воодушевленный своим планом, но оказывается прерван восклицанием Сугуру. — На что? — В бездне аметистовых глаз мелькает что-то, похожее на вспышку грома в ясную ночь. — Что она хочет от тебя? — Я не знаю? — Сатору прищуривается, стучит пальцами на подбородку, усаживается напротив привставшего на локти Гето. — Я не ходил к ней. Хотел сначала тебя предупредить. Мало ли... — Мало ли? Сатору? Ты говорил, что... — Сугуру сглатывает режущие слова. — Я вернусь, Сугуру. Просто, вдруг... Чуть позже? Если ей понадобится время? Или же мне, чтобы найти диковинку, которую попросит эта ведьма. — Беловолосый совершенно не сомневается в успехе своей идеи, радостно рассуждает и дальше, когда получается рассеянный кивок в ответ. И Сугуру соглашается, но на сердце все равно скребет что-то неприятными когтями, что цепко впиваются в самое сердце. Будто предчувствие, будто прячущаяся по норам живность перед сильным ураганом. Так и хочется попросить Сатору оставить это, не ходить на болото, не говорить с загадочной женщиной. Однако, Сугуру просто не может лишить Годжо той радости, что так и плещется из него теперь, когда он оказывается готов к исполнению замысла. И почему-то Гето не сомневается, что этот дуреха бросится в самые топи уже утром. Он крепче прижимает разомлевшее тело к себе, утыкается носом в самую макушку парня, так и не желая отпускать того навстречу этой авантюре.—————————————————————— ☆ ——————————————————————
Его голени полностью утопают в вязкой болотной жиже, которая ласково лижет штанины, да оставляет затхлые следы. Рядом кружат мухи, жужжат неприятно в самые уши, стрекочут там-сям, садятся по-хозяйски в копну белесых волос и маячат перед глазами. Сатору чуть морщится от неприятного запаха, где-то недалеко от него из мутной воды торчит полусгнившая рука какого-то деревенского бедолаги, хвастается своими трупными пятнами и будто просит о запоздавшей помощи. Солнце давно высоко, но его не видно за лапами старых деревьев, которые в этом месте укрывают каждый кусочек неба, оставляя лишь малейшие просветы, но даже проникающие через них лучи безвозвратно теряются в черноте всепоглощающей земли. Около юноши проносится размытая тень, совершает хаотичные движения вокруг стоящего на месте Сатору, разбрызгивает воду своими резкими скачками. Капли этого ужаса остаются на одежде парня. Клубы черного-черного дыма сгущаются в силуэт человеческий, в районе предполагаемого лица горят белые щелочки-глаза, прищуренные, хитрые. Болотная жительница начинает двигаться плавно, ласково ведет туманными пальцами по острому носу Годжо, пока тот смело озвучивает свое желание, что-то булькает, подобная топям болотным, хрипло хохочет, распугивая сидящих на древесных ветках птиц. А глупый-глупый мальчишка, по имени Сатору Годжо, все храбриться, не дослушивает условия старой ведьмы, только бросает, что согласен он на все ради исполнения своего желания. И тут же глаза его расширяются в немом испуге, из приоткрытого рта тонкой струей течет темная и липкая кровь под аккомпанемент хохота Кендзяку. Он сгибается пополам, не находя в себе сил стоять ровно, тянется бледной ладонью к небу, по направлению к солнцу, да хрипит что-то, пока кожа покрывается волдырями и шрамами. Сгущаются тени, ведьма, кажется, всего лишь щелкает своими безобразными пальцами с грязными ногтями, а около Сатору появляются странные-странные стены, которые в считанные секунды смыкаются вокруг его дрожащего силуэта и запечатывают в себе навсегда. Кендзяку улыбается клыкасто, поглаживая оставшуюся в болотной воде монолитную коробку. В тот же миг лесной шум стихает абсолютно, скорбя о заточенном духе. Сугуру так и подпрыгивает на месте, резко оглядывается по сторонам и ощупывает печное пространство вокруг себя. Слева место еще едва теплое, простыни в ногах скомканы от собственной вертлявости по время просмотра кошмара, по спине катится холодный пот, а на потолке виднеются росчерки рассветного солнца. Гето рвано выдыхает, прячет лицо в ладонях и старается успокоится, ведь это просто сон. Сатору, наверное, еще даже до болота не добрался. С трудом он сглатывает собравшуюся на нёбах панику, позволяет горькому привкусу осадка после неприятного сна раствориться окончательно. Подрагивающие пальцы постепенно приходят в порядок, а в голове перестает гудеть, но вот сон больше совершенно не приходит. Глаза лишь чуть побаливают, но смыкаться отказываются, будто веки что-то неумолимо держит. Сугуру медленно спрыгивает на пол, потягивается, но снова начинает ощущать волнами накатывающие переживания. В груди опять распускается нещадная тревога, грозящая укрыть его по самую макушку. Цветы в кружке завяли, скинув потемневшие лепестки на старую древесину стола.—————————————————————— ☆ ——————————————————————
Сатору отправился к болоту еще перед самым рассветом, ведомый желанием осуществить план как можно скорее. Чтобы Сугуру больше не переживал, чтобы не тосковал и чтобы не читал эти скучные книжонки все то время, пока они вместе! В конце концов, теперь-то он точно не отвертится от такого же человечного Сатору. Теперь они смогут быть вдвоем на протяжении всего дня и всей ночи, встречать рассветы и лениться во время работы в полях. Хотя, конечно, Годжо на подсознательном уровне содрогался от мыслей о том, что ему придется что-то делать, а не бегать среди лесных дебрей целыми днями вместе с оленями, как это было раньше. Но, возможно, он сможет подшучивать над деревенщиной? Хоть иногда! От мыслей отвлек хруст шишек под ногами, который становился все чаще. Постепенно растительность казалось все гуще и гуще, стали появляться высокие травы и рогозы, почва под ступнями похлюпывала, теряя свою устойчивость. Годжо приближался к болоту, уже чувствовал затхлость, что сменила привычную ему свежесть едкими нотками. Раздвигая заросли, он осторожно вышел на кусочек темно-зеленой примятой травы, окруженной болотными водами. Тишина разбавлялась неловким стрекотом насекомых и редкими криками снующих тут ворон. Темные птицы удобно устроились на валяющихся бревнах, пушили грудки, пряча голову в чернильные перья, блестели своими глазами-бусинами. Некоторые, особо смелые, клевали остатки мертвых животных, чьи туши валялись бесхозно обглоданные на остальных, подобных этому, островках. — Кендзяку! — Сатору не видит нужды кричать громко, лишь птиц распугает. А эта лиса всегда услышит того, кто переступил границу ее владений, стоит лишь подождать. — Я знаю, что ты тут. И чувствую, что смотришь. Голубоглазый совершенно не врет, ведь по позвоночнику действительно расползается ощущение чьего-то колкого взгляда. Мурашки бегут до затылка, повинуясь помощнице-интуиции. Он внимательно бегает глазами по местности, разглядывает каждую тень у многолетних деревьев, с отвращением кривится при виде очередного растерзанного кролика. Глазами выцепляет движение во тьме меж двух сосен, слышит тихий-тихий шорох. Сначала виднеются маниакально блестящие черные радужки, и Сатору думает, что глаза выделяются из картины поглощающего мрака только за счет плохо скрываемого в них предвкушения собственной владелицы. Женщина крадется медленно, властно, точно чувствуют себя хозяйкой положения за счет прибывания в собственном доме. Ее шаги немного ленивы, а взгляд изучающий настолько, что Годжо чувствует себя букашкой перед любопытным взором ребенка, который только начинает открывать для себя мир. Только вот, загадка - отпустит ли он жучка восвояси или оторвет переливчатые крылышки? Раньше времени не узнать. — Зачастил ты ко мне, милок. — Пусть она и кажется миниатюрной, но безумный оскал выдает натуру ведьмы полностью. Она шипит, словно гадюка, нашедшая свою добычу. — Помнится, не так давно заходил, чтобы какого-то человечишку вытянуть? Расстроил ты меня тогда. — Притворно тяжело вздыхает, хитро-хитро зыркает бездной глаз. — Я позволил тебе забрать пару оленят, если ты забыла. — Сатору отводит сверкающий злобой взгляд в сторону, но не дает вниманию ускользнуть тонкой нитью из пальцев. Кто знает, что ожидать от болотной хозяйки. — Да-да, но люди... Конкретно этот выглядел неплохо, как считаешь, насколько удобно щеголять в таком теле? — Она щурится издевательски, смело встречая вспыхнувший взор лазурных глаз. — Хорошо, Годжо, чего тебе потребовалось сейчас? — Я хочу заключить сделку. — Сатору пробует успокоится, сглатывая все проклятья, накопившиеся на кончике языка черным песком. — Мне нужно стать человеком. Женщина напротив так и присвистывает, комично оборачиваясь на одну из ворон, также смотрящую на нее удивленным взором мелких глазенок. — Человеком? — Ведьма усмехается, встряхивая головой. — Ты с ума сошел? Правда хочешь обменять все свои силы и бессмертие на хрупкое тельце? Зачем же? — Она вновь расплывается в лисьей усмешке, скалит заостренные зубы и жалостливо склоняет голову к правому плечу. Внутренне Сатору вздрагивает. При виде этой женщины его действительно захлестывает непонятная тревожность, хочется не смотреть, развернуться, уйти далеко-далеко. Но он знает, что отступать нельзя. Поэтому никогда не сбивался со своего курса при виде ее макушки впереди, не пугался заметно, брел, раздвигая руками пропахшие болотной водой травы и едко отвечал рычащей знакомой, которую никогда бы не знал, будь его воля. Взгляд цепляется за тянущийся по чужому лбу уродливый шрам, делящий голову женщины горизонтально пополам, как бы напоминая, что перед небесными глазами оболочка когда-то живущей своей жизнью девицы, которой просто не повезло встретиться с нечистью. Какой была самая первая оболочка Кендзяку? Годжо не знает. Как и не знает никто из ныне живущих. — Тебе ли важны мои мотивы? — Сатору хмурится, зеркаля усмешку собеседницы. — Предлагай свои условия, пока я согласен на многое. — Дааа-а? — Тянет притворно-ласково, как безжалостные охотники приманивают к себе глупых молодых животных, позже вонзая длинные ножи в мягкие бока. — Ты же понимаешь, что за крупное желание следует большая плата? Например, я могу попросить привести сюда того темноволосого паренька. Сугуру, кажется? — Откуда ты... — Сатору нервно сглатывает, теряя былую уверенность. Кендзяку никогда не выходит дальше своих мест, если того не позволяет Сатору. В деревню, тем более, путь ей отрезан. — Ох, имя? — Ведьма вздыхает, переспрашивает едко. — У меня есть глаза в деревушке, где поживает твой возлюбленный. — Она бросает беглый взгляд на группку ворон, оценивающе осматривая птиц. Переходит на шепот. — Я знаю больше, чем ты мог думать. Кендзяку плывуче шагает по темным водам, которые, кажется, расступаются под ее изящными ногами. Она неторопливо обходит Сатору кругом, оценивающе оглядывает его силуэт, невесомо проходится тонкими пальчиками по молочной коже щеки, немного поддевая ее ногтями. Парень не двигается, дышит спокойно, но каждой костяшкой ощущает накатывающее на него беспокойство. Женщина гораздо ниже своего гостя, но ее мутные глаза глядят слишком хищно, чтобы не выдавать в ней охотника. — Жестокий ты, голубчик. Неужели будет приятно, если после смерти твой возлюбленный просто сгниет в земле? — Ведьма стучит костяшками пальцев по чужим скулам, пока снова начинает петь свои кошмарные песни. — Человек хоть как умрет. Рано или поздно. Ты не сможешь его спасти. Так зачем же терять такую чудную оболочку? Часом раньше - часом позже... Сатору болезненно стискивает зубы, чего точно не может не заметить старая ведьма. Ее пальцы точно ощущают напряжение линии челюсти, когда она радостно щурит свои глаза, понимая, что шалость удалась. — Чего же ты так напрягаешься? — Убирает свою руку, кладет ее на пояс, снова проводит внимательным взглядом по раздраженному духу. — Будет так, коли желаешь. Я попрошу у тебя совсем немного: всего лишь твои... — Кендзяку расплывается в хищной улыбке, оголяя клыки. Вертит указательным пальцем в воздухе, а после подносит его совсем близко к саторовому лицу. — Глазки. — Я... Глаза? — Беловолосый растерянно хлопает ресницами, мимолетно проводя своей ладонью по лицу. — Но зачем тебе? В ту же секунду в груди вспыхивает горькое пламя обиды на несправедливость. Робость, вызванная пониманием, что он больше никогда не увидит красоты Сугуру, не сможет встречать с ним яркие рассветы и разливающиеся красками закаты, не сможет выцеплять из чужих фиолетовых радужек звездопады. Никогда не сможет различить его улыбки и прочувствовать малейшую смену настроения. Захочет ли вообще Сугуру любить его таким? С зияющими дырами вместо глаз? Или что там оставит старая ведьма? Засунет шишки в пустующие глазницы? Он так и представляет, как на собственном лице появляются кровавые разводы, вытекающие из двух бездн. — Духовные глаза, милый. — Она вздыхает и колотится от предвкушения, видя испуг на мальчишеском лице. — Неужели ты так долго не принимал настоящую форму, раз забыл о них? И, господи, да. Сатору точно припоминает, что помимо собственно придуманного человеческого образа он может быть... Несколько иным. Но, взрослея в первоначальной форме, он вынес единственную истину - быть кем угодно, но не им. И, может быть, его духовный вид не был особо уродлив, да и казался сильно приближенных к людскому телу, но каждый забредший в дебри путник неизменно пугался желающего помочь существа, а после имел совесть сгинуть где-то в овраге. Нет, руки Годжо никто не покрывал слой липкой алой крови, более того, с каждым найденным телом он чувствовал себя лишь паршивее. Деревенские просто так пугались, что в порыве бегства спотыкались, да ломали шеи в ямах. Примерно поэтому Сатору был вынужден придумать что-то новое, что-то более привычное этим человечишкам. И лишь раз, повстречав на опушке маленького ребенка, он звонко промурлыкал, уменьшаясь в росте значительно и пробуя четыре мягких лапы, вместо двух бесконечно длинных ног. В тот день малыш дожил до своего спасения, а Годжо опробовал тот эксперимент повторно спустя десяток с лишним лет, учуяв на болоте запах из прошлого. Ныне он только качает головой с легкой улыбкой. Вспоминает, как давно все это было. Признаться честно, по людским меркам сам Сатору являлся еще верящим в красоту окружающего мира дитем. И только по духовным годам на него уже ложилась большая ответственность, сминая под собой хрупкие плечи того, кто только вот-вот на свет появился. У них же, как все заложено. Умирает один владыка, да после прорастает второй, сразу же в руки перенимая заведомо вложенные в голову знания о своем предназначении. Дырявый круговорот, цепь которого когда-нибудь неизбежно порвется, да посыпятся на землю ржавые звенья, навсегда теряясь в прожорливой почве. Все, пожалуй, не будет иметь смысла в конечном значении. Так, что же тогда мешает ему строить свое счастье на зарастающих травой костях? Чтобы смысл был. Хотя бы для двух обреченных душ. Сатору ничего не говорит, он медленно выдыхает, когда чувствует значительные изменения в росте и щекотку по всему лицу. Его конечности удлиняются, в росте прибавляется около метра. Парень заглядывает в мутное отражение болотной воды и видит две дополнительные пары пронзительных голубых глаз, которые жутко открываются под основной. Они горят ледниковым свечением, сияют так, как если бы апокалипсис произошел в самом небе, разогревая его до нереальных оттенков. Кости оленьих рогов венчают белокурую голову, заставляют ощущать свою тяжесть, что давит выше височных костей. Вот уж да. — Знаешь, ты ведь в любом случае их потеряешь. А так... — Кендзяку поманивает пальцем, заставляя Сатору наклониться к ней. — Я не дам этой красоте пропасть зря. — Женщина быстро хватает юношу за правый рог, рывком наклоняя к себе и заглядывая своей бездной в лазурь его очей. Ее хватка чувствуется сталью, уж не из-за заключенного договора ли? Так или иначе, Сатору правда не может пошевелиться или, чего уж там, вырваться их плена хрупких пальцев. Безумная улыбка напротив становится все шире, страшнее. Собственные ноги кажутся ватой. — Я бы могла проучить тебя за неподробное желание. — Шепчет, пробираясь змеей под кожу. — Но я не хочу. Я оставлю тебя таким, каким ты пришел ко мне. Правда... — Замолкает, ее тонкие губы уже будто бы трещат от растянутого положения. — Готовься к новому созерцанию мира. Сатору не успевает опомниться, как длинные пальцы погружаются в две левые глазницы, начиная с заостренных ногтей. Резкая боль прошибает каждый нерв, заставляет дрожать всем телом, а свой же крик кажется чужим и очень-очень далеким. Будто из-под толщи воды он различает хлюпающие звуки и хохот, а пейзаж вокруг размывается множеством красочных мазков, оставляя перед взором лишь безумныхй взгляд чернильных радужек. Все заканчивается спустя мгновения, кажущиеся вечностью. Сатору теряет любую хватку после повторения процедуры на правой стороне лица. Он падает на колени, хаотично ощупывает себя, сквозь туман видит собственные красные ладони. Из отражения на него смотрит все то же лицо, но заметно опороченное кошмарными дырами на местах четырех духовных глаз, из которых правда сочится кровь. Тонкие струйки огибают заостренный нос и пухлые губы, оставляют после себя розоватые следы. Сатору не находит сил рассматривать силуэт в темной глади дурнопахнущей воды дальше, судорожно ловит ртом воздух, а через секунду теряет сознание, ударяясь затылком о влажную землю. Кажется, что болотная вода юркой змеей заползает в открытый рот. Он пытается дышать, но вместо ценного воздуха лишь захлебывается и видит абсолютную пустоту вокруг. Тело отзывается глухой болью везде, будто бы плывет по волнам, а Сатору даже не в силах контролировать направление. Легкие сжимаются тисками, а в ушах умудряется еле слышно звенеть, отдаваясь надоедливым звуком от стенок хрустящего черепа. Годжо, очевидно, тонет. Чувствует себя как и живым, так и мертвым, будто блуждающим где-то по границе, где каждый неверный шаг неумолимо откинет тебя в одну из возможных сторон. И с каждой секундой он падает все глубже, даже не сопротивляясь, когда где-то далеко, кажется, на поверхности, мерцает теплым светом неизвестный огонек.—————————————————————— ☆ ——————————————————————
Ступать по опавшей хвое и пружинистой траве было тяжело благодаря онемевшим и еле слушающимся ногам. Высоко щебетали птицы, провожая своими разговорами заходящий диск солнца, что посылал лучи прощального дня на малахит листвы. В кустах мирно шуршали грызуны, стрекотали насекомые, как бы провожая бывшего хранителя в новую и желанную жизнь. И Сатору мягко улыбался этим мыслям, ментально прощался с каждым обитателем загадочного леса, отправлял свою минувшую жизнь под ржавый замок глубин памяти, готовясь к новому. Пусть он и чувствует огромную слабость в трещащих конечностях, хватается подрагивающими пальцами за царапающую нежную кожу кору сосен и берез, щурится при попадании солнечного света в глаза и больше не видит лес так, как раньше, но... Отныне он правда счастлив. Прямо сейчас, в мгновения самого кошмарного самочувствия, выходя к деревеньке, на душе лишь нескончаемая радость и трепет от скорой встречи с ним. Проснувшись на пустом болоте, Сатору приходил в себя несколько минут, растирая руками нещадно болящую голову. Кендзяку не было нигде, присутствия ее более не ощущалось, что казалось неимоверно странным - ведьма бы не оставила его одного на своей территории. Некоторое время понадобилось для того, чтобы понять, что мир, в принципе, выглядит не так. Больше не слышались далекие-далекие звуки резвящихся животных, не свербело в носу от цветущих и отцветающих растений, за которыми он, несомненно, был обязан приглядывать. Он больше не чувствовал боли деревьев и зверьков, не видел их насквозь. Сменить облик тоже не вышло, а из мирной водной глади на него глядело миловидное мальчишеское лицо. Примерно такое же, что создал он сам, лишь волосы казались более непослушными, да глаза не сияли потусторонним, оставаясь при этом завораживающе-яркими. Живыми. Тогда он бросил лишь звонкое "спасибо", даже не сомневаясь, что женщина услышала его сквозящий счастьем выкрик. Провожаемый глазами-бусинами темных птиц, Сатору так и пришел к тому, что в рыжих цветах садящегося светила следовал к косенькой избе на краю поселения. Горбясь, царапая короткими ногтями отметины на деревьях, он все брел вперед, пока не растолкал ватными руками кусты и не вышел, пошатываясь, за границу когда-то родного леса. — Сатору? — Сугуру стоял прямо тут, в нескольких шагах к югу, нервно пинал ногой валяющиеся палки и, кажется, совершенно не верил глазам. — Сатору! Ему потребовалось так мало времени, чтобы отмереть и броситься в сторону стоящего беловолосого парня, что в собственной груди затрепетало томящееся ожиданием сердце. Сугуру приближался быстро, что-то громко кричал обеспокоенно, но Годжо вовсе не слушал, улыбаясь, пока его сгребали в надежные и теплые объятия. Гето зарылся носом в его бледную шею, сжал в ладонях ткань грязной рубахи на лопатках, задышал часто-часто, тревожно. — Сатору... Я так боялся, что ты не вернешься. — Вжимался все сильнее, пытаясь убедиться в реальности человека рядом. — Саторусаторусаторусатору... Сугуру лепетал его имя одним большим словом, пока Годжо не нашел в себе силы положить тяжелую руку на чужую спину и осторожно прижать юношу к себе. И, наверное, он только сейчас понял, как сильно замерз за этот долгий день.—————————————————————— ☆ ——————————————————————
— Сатору, овёс тебе в нос, отстань от двери! Сугуру отрывается от небольшой клумбы под подоконником, заглядывает прямо в распахнутое окно и снова морщится от надоедливого скрипа. Сатору стоит прямо у выхода из дома и завороженно играется деревянной дверцей, то открывая, то закрывая несчастную. Гето устало вздыхает. Это продолжается с того дня, как голубоглазый смог пролезть в избу как нормальный человек. Ну, то есть, не через окошко. Выходит, где-то около месяца. — Ну, Сугуруу-у! Ты понимаешь?! Я раньше постоянно заходил сюда через туда, а теперь, ну... — Сатору говорит эмоционально, крутит указательным пальцем в воздухе и звонко щелкает ногтями. — ДВЕРЬ! И беловолосый, не рассчитав силу, резко толкает живущую на последнем вздохе дощечку, а та закрывается с кошмарным хлопком. Хлипкий домишко сотрясается, откуда-то со стены падает тяжеленная ржавая подкова, пролетев в жалких сантиметрах от бедовой светлой головушки. Металл бьется о пол с жутким грохотом, явно оставляя следы на темном дереве. Сатору издает тихое "ой", упираясь виноватым взглядом в пол. — Ты... — Сугуру на момент холодеет, перед глазами так и чудится, как предмет все же прошибает чужую макушку. — Совсем придурошный! Господи, Сатору, у тебя больше нет запаса бессмертия. С нарочито громким "тьфу!" Гето разворачивается и бредет от домика по тонкой деревенской тропке. Теплые лучи августовского солнца ласкающе играются на его смуглом лице, пока приятный ветерок раздувает щекочущие нос волосы, часть которых распущена из неаккуратного пучка - очередного творения Сатору. В близящемся вечере стрекочут насекомые, выползающие к спадающей жаре полудня, где-то еле слышно журчит чистый ручеек, переливающийся в речку, а за границей поселения шелестят густыми кронами деревья. Мимо глаз пролетает березовый листик с крапинками желтого. Осень близится. И, на самом деле, нет, Сугуру совершенно не злиться на Годжо. Он лишь искренне переживает, ведь за прошедшие дни Сатору так окончательно и не привык к "новому себе", все еще полагаясь на бывалые силы и неуязвимость. Он то рискует в колодец свалиться, нагибаясь слишком сильно в попытках ведерко разглядеть, то бегает от рычащих соседских собак, то косой машет так, что прядь волос себе невольно подрезает. А теперь это. Ну не дурак ли? Сугуру терпеливо втягивает носом свежий воздух, идет он медленно, понимает, что через минуту-другую его нагонит пыхтящий парень, лепечущий что-то о своей скорой смерти в случае, если не получит прощения от Гето. Сатору - такой яркий и гиперактивный, был довольно легко принят деревенскими, когда Сугуру привел его на собрание жителей. Природу отношений парней никто из старых так и не понял, а молодое поколение озорно хихикало в кулак, когда беловолосый слишком нагло тянулся к сугуровой щеке или лбу, чтобы оставить звонкий чмок. Сёко же закатывала глаза, когда концентрация милований на один квадратный миллиметр зашкаливала больше, чем на определенное число ее собственного, никому неизвестного, внутреннего прибора. Было что-то странное во взглядах Мэй Мэй, бросаемых на Сатору - подозрительная колкость и угрюмые вороньи выкрики, коли они оставались наедине. Однако, быть может, лишь одному человеку Годжо так и не пришелся по душе до перестука сжимаемых зубов - Утахиме. И это у них было взаимно. Иногда, с горем пополам, когда Сугуру хотел провести время со всеми подругами, Сатору разочарованно выл, ведь "со всеми" неизменно означает присутствие челкастой. Но, выбирая между "потерпеть эту бешенную" и "оставить Сугуру одного с ними", он всегда тыкал на первый вариант, будто второго и не существовало. В конце концов, такие встречи означали шанс вывести одну надоедливую деревенщину из себя, услышать ее злобное кваканье и весь вечер кичиться своими остроумными шутками, пока Сугуру укоризненно молчит, но все равно перебирает светлые пряди мозолистыми пальцами. А Сатору отлично спелся с младшим поколением. Особенно много времени он проводил с десятилетними Мегуми, Юджи и Нобарой. И если последние двое каждый раз радостно кричали при виде взрослого друга, то второй только глаза закатывал, делая вид, что ему совершенно не нравится внимание голубоглазого. Но, на деле же, цеплялся за рукав чужой рубахи цепко, когда боялся чего-то, доверчиво округлял глаза, ища защиты, да мерцал грустью в васильковых радужках всегда, когда под вечер прощался с Сатору, гонимый родителями домой, к остывающей каше. А Сугуру и рад был видеть, как Годжо собирает вокруг себя детишек в рабочие дни, чтобы те на полях не мешались. Как плетет с ними венки из полевых цветов и играет в прятки, догонялки или хулиганит за компанию, да только никогда и никого не теряет, наблюдает внимательно и готов хоть сам пострадать, лишь бы каждый малыш в сохранности домой вернулся. А в лес они больше не ходят. Гето все еще внутренне разрушается при мысли о том жутком, что пришлось пережить Сатору. Какое-то время он правда винил себя, ведь, не захоти Годжо стать человеком ради него, то не испытал бы всей той боли, но несколько оплеух от беловолосого быстро выбили всю дурь из головы Сугуру. Собственно, чем-то таким они и были похожи, дополняя друг друга. Как только один грустил и собственноручно угнетал самого себя, второй сразу же был готов дать размашистый подзатыльник или оплести осунувшееся тело всеми конечностями, обнимая тепло и сливаясь в одно целое духовно. Все зависело от контекста ситуации, но еще никогда они не ошибались в выборе необходимых действий, будто чувствовали друг друга подсознательно, будто на деле являлись одним, лишь когда-то разделенным, организмом. Сзади раздаются торопливые шаги, постепенно перерастающие в шорох бега, вызывающие нежную и уверенную улыбку на лице. Гето смотрит в чистое-чистое небо, а после опускает голову, стараясь спрятать шаловливые уголки губ, которые предательски ползут вверх без его ведома. Он глядит на колышущуюся траву под ногами, на дрожащие по бокам от себя кусты и на даль расстилающегося перед ним золотого поля, за которым фиолетовым окрашивает высь вновь убегающее солнце. Вся жизнь - постепенное созерцание уходов и восстаний светила, высеченного блистающим диском в вышине. Оттого ли луна кажется столь печальной, что так похожа на славное солнце, но никогда не имела права стоять с ним рядом, тоже получая тепло? Оттого ли, что бежит всегда от него, когда время ночи к концу подходит? Сугуру без разницы. Он знает, что свой свет нашел в душном июльском вечере, знает, что большего ему и не нужно. — Ну Сугуру! — Сатору догоняет его, цепляется своими длинными руками вокруг талии длинноволосого, утыкается острым носом в чужую длинную шею. — Я повесил ее обратно! Не дуйся ты! — Сатору, щекотно же. — Гето чуть хихикает, говоря полушепотом. — Я не обижаюсь на тебя. Мы же уже говорили, что тебе стоит быть осторожнее только потому, что теперь нельзя ставить свою жизнь под угрозу в любой удобный момент. И он поворачивается лицом к Сатору, бережно берет его ладони в свои, заглядывает в глаза. А в лазурной радужке видит целые вселенные, миллиарды звезд, планет, миров... Их так много, но в каждом они вместе неизменно, в каждом проходят один на двоих путь бок о бок. В каждом из них есть место тому, что греет сердце озорной искрой, тому, что так хрупко, но никогда не растеряется. И не говоря больше ничего, Сугуру оставляет легкий, почти невесомый, поцелуй на бледных губах беловолосого, тащит того в теплый цвет поля, желая утопнуть там вместе. Они счастливо смеются, пока бегают в высоких зарослях, пока растения щекочут их руки и оголившиеся лодыжки, пока чуть задираются рубахи от встречного ветра, пока небо окончательно окрашивается красками уходящего дня. Тяжело дышат, улыбаясь, когда падают на мягкую траву, все еще держась за руки. Тайно поглядывают друг на друга, а после обращают взгляды в необъятные небеса. И ненароком Сугуру вспоминает, как же все-таки огромен этот мир. Но, на самом деле, до этой его громадности больше никакого дела нет, когда тебе есть, куда, а вернее, к кому, вернуться. И свой дом Сугуру нашел в этом хрупком, теперь уже человеческом, взгляде Сатору.
Примечания:
Тихо напомню, что у меня есть творческий канал!
Всем интересующимся приветливо машу ручкой: https://t.me/shizowriting
