Raphael's Madness

***

Купальня наполнялась густым паром, запах магии смешивался с чем-то терпким, сладковатым. Просторное помещение было выложено мрамором с тёмными прожилками, его глянцевые поверхности отражали приглушённый свет множества золотых фонарей, подвешенных на цепях. Вдоль стен тянулись резные колонны, обвитые тонкими линиями магических гравировок, пульсирующих слабым свечением. Крики грешников не касались этих стен. Ведь здесь всё было создано для наслаждения, искушения и восстановления сил — место, которое одновременно расслабляло и подстёгивало самые тёмные желания. В свете свечей водная гладь отражала мерцающие огни, а рассыпанные лепестки роз напоминали алые капли на её поверхности. Разгорячённое тело скользнуло в ней, расслабляясь после недавно проведённого акта страсти. Хаарлеп лениво откинулся назад, потянувшись, его кожа слегка сияла от влаги, а губы оставались припухшими от поцелуев. Но в этот момент в купальне стало жарче. Намного жарче. Воздух словно загустел, наполнился глухим гулом, раздающимся прямо в костях. Пламя свечей вспыхнуло ярче, заливая помещение жутковатым золотым светом, и на стенах заиграли чудовищные тени. Затем… дверь в купальню со скрипом отворилась сама по себе. Рафаил вошёл без спешки, его походка была медленной, выверенной, сдерживающей звериное нетерпение. Красная кожа мерцала в огненном свете, а по мощным крыльям пробегали судорожные движения мышц, словно он едва сдерживал желание расправить их во всю ширину от гнева. Хвост неторопливо скользил по каменному полу, вычерчивая на нём едва заметные следы, а глаза — глаза были почти чёрными от ярости, словно полыхающими бездной. — Где он? — голос Рафаила прозвучал мягко, почти шёлково, но в этой мягкости слышалась угроза, липкая и удушающая, как самый густой чёрный дым, забивающий легкие. Хаарлеп чуть приподнял голову, лениво улыбаясь, его выражение оставалось расслабленным. — Ты про Орфический молот? — он медленно провёл языком по губам, словно наслаждаясь вкусом чужой ярости. — Или про того, кто был в твоей спальне? Треск. Рафаил не двинулся, но от стены за его спиной откололся кусок камня и с глухим звуком рухнул в воду. Температура в комнате поднималась, воздух становился плотным, электризованным, и даже водная гладь едва заметно вибрировала. — Ты. Отдал. Ключ. Это не был вопрос. Рафаил шагнул ближе, и тени от его крыльев заполнили собой всё пространство позади него. Он уже знал ответ. Он чувствовал его. Будто чьи-то чужие руки касались его кожи, будто чужие губы целовали его шею, но он не мог их оттолкнуть, не мог защититься. Всё происходило там, где его не было, но с ним. И когда чужой ноготь чертил узор на груди Хаарлепа, это пекло самого Рафаила. Это было мерзко. Не потому что кто-то прикоснулся к нему. Потому что он сделал это в его теле. Не потому что хотел его предать. Нет. Всё было намного хуже. Рафаил замер, взгляд его скользнул по лицу Хаарлепа, и с каждой секундой гнев внутри становился тёмным, глухим, почти осязаемым. Инкуб смотрел на него его же глазами. Кожа, губы, брови, даже изгиб скул — всё в нём сейчас напоминало самого Рафаила, но мягче, менее надменное, менее жёсткое. Каким же отвратительным был сейчас этот вид. — Ты… — Рафаил выдохнул, его голос дрогнул от чистой, неприкрытой ярости. Хаарлеп ухмыльнулся, запрокидывая голову назад, словно оценивая его реакцию. — Ты ревнуешь, Рафаил? — Значит, ты использовал моё тело, чтобы трахаться с каким-то смертным. — Разве у нас был уговор о верности? — И ты отдал ему ключ от сейфа. — Не знал, что он так важен для тебя. Хаарлеп всё прекрасно знал. Он знал, как Рафаил чуть было не потерял себя в попытках получить этот судьбоносный молот. Как тот шаг за шагом приближался к краю, рискуя превратить амбицию в одержимость. Как в глубине души он уже видел себя с Короной Карсуса, чувствовал её вес, её власть… и теперь всё это рушилось из-за него. — Ты продал часть моего королевства за пару ласк? Инкуб сделал вид, что задумался. — Ну, скажем так… это была сделка. Ты ведь любишь сделки? Треск. Вода взметнулась вверх, и от жара Рафаила она зашипела, поднимаясь горячими облаками пара. Прежде чем Хаарлеп успел дернуться, его шею обхватили когтистые пальцы. Одним движением Рафаил вытащил его из воды, легко, словно тот весил меньше перышка, и впечатал спиной в ближайшую колонну. Камень жалобно треснул. — Ты. Ошибка. Хаарлеп закашлялся, но вместо страха в его глазах читалось удовольствие. Его тело было напряжено, дыхание сбивалось, но губы снова растянулись в ухмылке. — Ты правда так зол из-за молота? Или потому что кто-то другой имел тебя? Рафаил замер. Он собирался разнести этого ублюдка в пыль, разорвать его на части. Но почему он злится именно так? Если бы Хаарлеп просто отдал ключ, он бы просто наказал его. Но этот факт… что он делал это в его облике, что кто-то касался его лица, целовал его губы, царапал его спину, пусть и в теле демона… Вся суть заключалась не в молоте. Он ревновал. Камбион стиснул зубы, когти впились в кожу на шее. — Помнишь, что было в прошлый раз, когда ты использовал моё тело? — прошипел он, не давая инкубу вдохнуть. Хаарлеп улыбнулся сквозь удушье, его губы дрогнули, но насмешка не исчезла. Он всегда знал, как вывести его из себя. — Верно. Нет, потому что я обещал убить тебя, если ты это сделаешь. Тот прикрыл глаза, словно получал удовольствие от подобного обращения. Он с трудом вдохнул, находя в себе силы заговорить, его голос прозвучал хрипло, но по-прежнему провокационно: — Понравилось… чувствовать его в себе? Рафаил зарычал. Не громко, но в этом звуке слышалась кристальная угроза. — Заткнись, — глаза полыхнули чистой яростью. Его голова резко склонилась вниз, зубы впились в кожу у основания шеи, чуть выше ключицы. Сильно. Не просто чтобы оставить след, а чтобы заклеймить, наказать, оставить боль. Хаарлеп всхлипнул от неожиданности, тело дёрнулось, но Рафаил только сильнее вдавил его в камень, продолжая вгрызаться в кожу. Каждый укус — это отрицание. Он не привязан. Он не ревнует. Он преподаёт урок. И всё же, когда он наконец отстранился, их взгляды встретились, и Хаарлеп увидел нечто новое. Не только гнев. Не только ярость. Что-то куда более опасное. Рафаил медленно провёл языком по окровавленной коже инкуба, ощущая терпкий вкус. — Чувствуешь, как близка твоя кончина? — от его голоса веяло холодной неизбежностью. Хаарлеп хрипло рассмеялся, горло ещё сдавливал удушающий след мощной хватки. Он прищурился, скользнув взглядом по лицу Рафаила, затем чуть повернул голову, словно давая тому полюбоваться собой. — И ты сможешь переломить шею такому прекрасному демону? Ты только взгляни. Сердце Рафаила пропустило удар — этот демон был его проклятием. Хаарлеп не просто знал своё дело, он наслаждался тем, как глубоко мог проникнуть под его кожу, как искусно мог дёргать за нити, вплетённые в их судьбу. За столько лет инкуб выучил наизусть каждую его слабость. Он был тенью, змеёй, что всегда находила место у его горла. И даже когда он предал, это сошло ему с рук — потому что Рафаил увидел это в отражении. Не услышал от предателя, не узнал от доносчиков, а увидел в собственном лице, в своих движениях, в той лжи, что жила внутри его же глаз. Это было самым жестоким издевательством судьбы. Он почти уже смирился с потерей молота. Почти. Этот кусок древнего металла был всего лишь инструментом, средством на пути к великой цели. Он отыщет Тава. Разорвёт пространство, пересечёт любой из Планов, включая Астральный, если понадобится. Или найдет иной путь. Он всегда находит. Но то, что сделал Хаарлеп… То, что чувствовал он сам… Этого уже не стереть. Не перезаписать. Как бы он ни хотел, он не сможет вычеркнуть это ощущение — чужие прикосновения, скользящие по его телу через призму связи. «Непорочность» — глупое, почти смешное слово для демона, но он знал, что потерял что-то необратимо. И это сводило его с ума. Он снова оглядел Хаарлепа — его шею, исполосованную следами укусов, его губы, приоткрытые в тяжёлом дыхании, его глаза, теряющие связь с реальностью. Демон всё ещё ухмылялся, но выражение его лица уже затуманивалось болью. Болью и возбуждением. Рафаил наклонился ближе, губы коснулись самого края уха инкуба, и он прошептал, медленно, растягивая каждый слог: — Не про-щу. Он сильнее вдавил демона в холодный камень, запечатывая своё обещание в каждом напряжённом движении. Разумеется, в Рафаиле было в разы больше силы, чем в каком-то инкубе. Если бы он захотел, он мог бы сломать того в одно движение, обратить в кровавую кучу костей и плоти, стереть ухмылку с этого самодовольного лица раз и навсегда. Но вместо этого он резко завёл руку вниз, пальцы сжались, впиваясь в горячую кожу, оставляя огненный след. Движения были жёсткими, грубыми, в них не было ни намёка на терпение — лишь ярость, вложенная в каждое прикосновение. — Раздвинь, — приказал он низким голосом и Хаарлеп, будто по инерции, подчинился, позволяя себе чуть шире развести ноги. Но Рафаил не дал ему насладиться этим моментом, не дал ему поверить, что тот хоть на миг контролирует ситуацию. Его хватка стала жёстче, пальцы сильнее вдавились в горячие мышцы, напоминая, кто здесь решает, кто диктует правила. — Неужели сегодня мой великий мастер изменит своим принципам и исправит упущение стольких лет? — хрипло выдохнул Хаарлеп, явно пытаясь спровоцировать на действия. Рафаил не собирался брать его. Он никогда не делал этого, предпочитая оставаться принимающим. Это было принципом, границей, которая определяла его, но теперь… теперь всё было смазано, размыто, разрушено. Он чувствовал, как в нём пульсирует злость, отравленная чем-то куда более опасным. Его рука рванулась вверх, пальцы жёстко скользнули между ног, сжимая, давя, будто пытаясь стереть сам факт случившегося. А затем резко дернулась, наткнувшись на влажный, предательски горячий след их с Тавом близости, вытекающий из его собственного тела. Губы Рафаила исказила яростная гримаса. Его тело напряглось, как натянутая тетива, и желание выжечь, вытеснить, растерзать ударило в виски, заполнив его разум. Гнев забурлил новой волной, стремительной, беспощадной. Он сжал пальцы слишком сильно, оставляя синяки и врезаясь когтями до крови, но не отпустил. Он чувствовал это. Он знал, что это значит. И он не мог это вытерпеть. Всё тело его напряглось так, будто раскалённое лезвие прорезало позвоночник, оставляя за собой нестерпимый ожог. Ему хотелось отдёрнуть руку, вырвать это ощущение с корнем, содрать кожу, лишь бы не чувствовать. Но он не мог. Он чувствовал это. И это было самым гнусным, самым невыносимым из всего, что сотворил Хаарлеп. Ярость вспыхнула с новой силой. Сжечь. Вырезать. Уничтожить. Он ввел пальцы глубже, до боли, врезая своё присутствие в инкуба так же, как тот врезался в его тело без его позволения. Лицо искривилось в оскале, зубы стиснулись до хруста. Он не мог этого забыть. И он не простит. Губы Хаарлепа стали медленно расползаться в улыбке, но Рафаил не дал ему времени насладиться собственной дерзостью. Одним резким, безжалостным движением он повалил его на холодный мраморный пол, вбивая в камень, будто втаптывая его в землю. Воздух со свистом вырвался из лёгких демона, и впервые за этот вечер его уверенность наконец дрогнула. — Ты даже не осознаёшь, насколько близко стоишь к тому, чтобы исчезнуть, — выдохнул Рафаил, нависая над ним. — Если бы не это лицо… если бы не эти глаза… ты был бы пеплом уже тысячу лет назад. Щелчок пальцев — и магия сомкнулась на запястьях инкуба, выкручивая руки за спиной. Туго, жестоко, непреклонно. Он попытался пошевелить пальцами, ощутить хоть каплю свободы, но магия Рафаила держала его крепко, намертво. Он был закован в собственной беспомощности ещё до того, как осознал это. Камбион царственно сел сверху, давя на него своим весом, вжимая в каменный пол, коленями прижимая его тело, лишая малейшей возможности двигаться. Его хватка была железной, магия держала крепко, но этого было мало. Он хотел, чтобы инкуб чувствовал, что не принадлежит себе. Что теперь его тело — это клетка, а он — беспомощная кукла в руках хозяина. Тело Рафаила словно стало больше, сильнее, мощнее. Он мог бы сломать его. Раздавить в камне, вдавить в мрамор, разорвать, как старую тряпку. Его руки — оружие, его когти — клинки, а сила — кара. Но это… это было бы слишком милосердно. Нет. Он заслужил большего. Хаарлеп не мог оторвать от него взгляд. Грудь судорожно вздымалась, дыхание вырывалось рваными, хриплыми вдохами. В глазах больше не было той наглой искры — только затянувшаяся тьма, отражающая нечто необратимое. Он знал, что не вырваться. Знал, что камбион был в своём гневе неостановим. Но, что было страшнее — он знал, что примет это. Как примирившийся с судьбой узник, что уже слышит скрежет затачиваемого клинка. Как падший ангел, что осознал неизбежность своего проклятия. Как марионетка, что смотрит на своего кукловода и впервые осознаёт, что никогда не имела своей воли. — Ты думаешь, что знаешь наказание? — голос сорвался на хриплый смех. — О, глупец, ты только на пороге понимания. Хвост Рафаила хлёстко обвил бедро инкуба, дёргая его в сторону, раздвигая ноги, пока тот сдавленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Рука резко метнулась за спину, пальцы жёстко погрузились в растянутое нутро — сразу глубоко, сразу много. Мучительно. Твердо. Хаарлеп рефлекторно сжал мышцы, но это только раззадорило гнев Рафаила. Он стиснул пальцы, растягивая, властвуя, не давая даже надежды на свободу. — Ты на пороге? — его голос был низким, пропитанным яростью. — Тогда я впущу тебя внутрь. В самую глубину понимания. Он не оставил внутри места на посторонние жидкости. Его пальцы заполняли всё, вытесняя, вымещая, сжигая всё чуждое. Он не просто входил — он завоёвывал. Вытолкнуть. Вытеснить. Переписать. Хаарлеп едва не задохнулся, его грудь резко вздрогнула, мышцы напряглись, но ничего не могли сделать. Камбион не дал ему выбора. Он внедрился в его тело так глубоко, что нестерпимо. — Ты принадлежишь мне, — твёрдо сказал он, без остановки двигая пальцами, грубо, беспощадно, с требовательной настойчивостью, словно запечатывая в теле инкуба своё право на него. Каждое движение было наполнено властью, его собственничеством, его жадным контролем. — Да… только тебе, — сквозь зубы прошипел Хаарлеп, чуть толкаясь вверх, пытаясь поймать трение, так нужное ему сейчас из-за острого, скручивающего изнутри возбуждения. Рафаил не смягчился. Он видел, как демон под ним пытался обрести хоть крупицу контроля, хоть крошку власти над своим телом, но всё это было бесполезно. Он принадлежал ему — и только ему. Рафаил стиснул пальцы сильнее, заставляя Хаарлепа застонать громче. — Ты слишком наивен, если решил, что я намерен доставить тебе удовольствие, — грозно бросил он, пропитанным мрачным торжеством голосом. Щелчок пальцев — и магия дрогнула в воздухе. Демон дёрнулся, его тело напряглось, а глаза расширились, когда он почувствовал это. Что-то схватило его, сомкнулось вокруг, стянулось холодными, безжалостными нитями силы. Он почувствовал это — кольцо затянулось вокруг его возбужденной плоти, жёстко, неумолимо, сдавливая, как тиски. Оно не просто ограничивало — оно наказывало. Хаарлеп вздрогнул резко, его тело застыло от переполняющего напряжения, каждая клеточка горела от желания, но облегчения теперь не будет. Никогда. Рафаил впился взглядом, полным торжествующей жестокости. Его пальцы грубо скользнули вдоль набухшей плоти инкуба, касаясь не для удовольствия, а чтобы напомнить о мучении. Он не давал ни грамма облегчения, лишь безысходность, запечатанную в магии, которая подчинялась только ему. Еще один щелчок — и одежда камбиона вспыхнула, рассыпаясь в воздухе золой, словно сама магия отзывалась на его гнев. Он не просто избавился от одежды — он сжёг её, испепелил, не оставляя ни единой преграды между своим телом и тем, кого собирался подчинить. Его мышцы дрожали от напряжения, глаза пылали чистым огнём ярости, но в этой ярости была и одержимость. Он не скрывался, не пытался отвернуться — он любовался собой, отражённым в теле Хаарлепа, погружаясь в собственное беспрекословное совершенство. — Посмотри на меня, — приказал он, не оставляя выбора. Его ладонь сжала челюсть инкуба, принуждая тотально подчиниться. — Ты хотел быть мной? Ты хотел стать мной? А теперь ты просто подо мной. Он навис над ним, оседлал, вжал его в камень, заставляя почувствовать всё— и власть, и силу, и ту неумолимую реальность, в которой Хаарлеп никогда не будет ничем иным, кроме как его отражением. Собственностью. — О, да. Теперь ты почувствуешь, что значит не принадлежать себе, — прошипел Рафаил, его голос дрожал от клокочущей ярости, обжигая с каждым словом. — Ты думал, что наказание — это просто боль? Нет. Это знание, что ты ничего не контролируешь. Что твоё тело — моя собственность. Что даже твои желания не принадлежат тебе. Его пальцы сжались внутри сильнее, безжалостно, ритмично, заставляя инкуба дрожать в мучительной агонии. Губы Рафаила скривились в зловещей ухмылке, он жадно наблюдал за каждым его прерывистым вдохом, каждым судорожным движением. Он впился взглядом в собственное лицо, отражённое в Хаарлепе — затуманенное сладким страданием, напряжённое, но такое… прекрасное. — Каково это, Хаарлеп? — прошипел он. — Каково это, осознавать, что ты не просто подо мной? Ты — ничто без меня. — Я ничто без тебя, — сдавленно выдохнул Хаарлеп хриплым шепотом, будто сорванным от попытки говорить сквозь сбитое дыхание. Он тщетно дёрнулся вверх, пытаясь поймать хоть каплю трения, хоть слабое прикосновение к коже Рафаила, но тот лишь сильнее вжал его в камень, лишая даже призрачной возможности управлять ситуацией. — Жалкое зрелище, — ответил Рафаил, задрав подбородок, его голос был наполнен ледяным презрением. Его пальцы выскользнули из нутра инкуба резко, грубо, оставляя за собой больную, пульсирующую пустоту. Демон прошипел сквозь стиснутые зубы, а тело его судорожно дёрнулось, инстинктивно стремясь к тому, что только что его заполняло. Камбион опустил взгляд, разглядывая свои пальцы, и его лицо исказилось отвращением. Чужая липкость, чужая грязь на его руках. Его великолепное тело было опорочено этим предательством. Он вообразил, как Хаарлеп, носящий его облик, содрогался от удовольствия под Тавом — и гнев ударил с новой силой, ослепляя, затмевая разум. — Вылижи их, — приказал он, его голос был глухим, почти рычащим. Это не просьба. Не предложение. Это приказ, от которого не было спасения. Хаарлеп покорно разомкнул губы, он едва ли мог сообразить, что происходит, но он не осмелился ни отстраниться, ни возразить. Рафаил не ждал. Он грубо, жестко провёл пальцами по языку инкуба, заставляя его почувствовать вкус собственного позора. Глубже, сильнее, властвуя даже здесь, удерживая его челюсть так, что Хаарлеп не мог ни отстраниться, ни контролировать глубину. — Принимай, как и положено тому, кто принадлежит мне, —сказал он голосом насыщенным угрозой. Его пальцы двигались без пощады, без терпения, без какой-либо иллюзии нежности. Когда на них не осталось и намёка на чужой след, Рафаил вынул и пристально осмотрел их, словно проверяя, очистилось ли то, что было запятнано. Затем его рука снова направилась к нему за спину, и Хаарлеп, тяжело дыша, уже ожидал нового вторжения. Но его тело предало его — вместо проникновения, он ощутил иное касание. Рафаил прошёлся пальцами вдоль его до боли затвердевшего возбуждения, оставляя влажные, унизительно медленные следы. Хаарлеп простонал, его тело затряслось от напряжения, руки неудобно связанные начинали затекать, и всё его существо выло от отсутствия разрядки. Но он знал — малейшее движение, малейшая попытка обрести хоть каплю контроля обернётся новой вспышкой гнева Рафаила. И он не ошибся. Коготь Рафаила резко, безжалостно скользнул вслед за влажной дорожкой, будто метка, запечатывающая его полное господство. Он не позволял расслабиться, не давал надежды, его движения были жёсткими, намеренными, растерзанными яростью. Это не игра, не наслаждение. Это наказание. Это доказательство его власти. Камбион приподнялся, пальцы его сжались на талии инкуба, удерживая того на месте. Без предупреждения, без малейшего колебания он опустился, с первой попытки принимая в себя раскалённую плоть. Ему не нужно было медлить. Его тело — его демоническая сущность — могло принять его сразу и до самого конца. Губы Рафаила приоткрылись в беззвучном выдохе, он на мгновение прикрыл глаза, ощущая наполняющее давление, а затем резко вскинул взгляд, прожигая предателя ненавистью. — Кому ты, — прошипел он, соединяя их тела резко, жадно, без единого сомнения. — Принадлежишь? Каждое движение было не милосердным, а требовательным, бескомпромиссным. Он не оставил пространства для сопротивления, не дал выбора, только принуждение, только ярость, только неумолимая, жестокая власть над телом, которое он теперь забирал обратно. — Тебе… — выдохнул Хаарлеп, его голос был прерывистым, грудь вздымалась от острого, жгучего ощущения. — Только тебе… Рафаил прищурился, глаза вспыхнули, но вместо ответа он резко наклонился вперёд, когтистые пальцы впились в челюсть инкуба, вынуждая его смотреть прямо в свои пылающие от гнева глаза. — Что-то я не заметил, — прорычал он угрожающе низко. — Скажи это так, как будто твоя жизнь от этого зависит, — слова падали тяжёлым, обжигающе раскалённым металлом. — Потому что она действительно зависит. Он со звонким шлепком ударился ягодицами о бедра, заставляя инкуба задыхаться, осознавая, насколько далеко зашло безумие Рафаила. Не игра. Не просто ярость. Абсолютная, безоговорочная власть. Хаарлеп без шанса на ложь снова застонал, его тело сотрясалось от толчков, каждое движение Рафаила выбивало из него остатки воздуха. — Тебе… — голос его был рваным, сдавленным, срывающимся на полустон. — Только тебе… Рафаил не удержался. Он заставил губы инкуба приоткрыться, вынуждая того быть совершенно беззащитным перед ним. А затем резко впился в них, требовательно, грубо, как будто ставя последнюю печать своей власти. Его губы. Его лицо. Его отражение. Поцелуй был не пощадой, не лаской, он знаменовал окончательное обладание. Рафаил кусал, подавлял, еще раз подавлял, требовал, оставляя болезненные, пульсирующие следы своей собственности. Демон содрогнулся под ним, но не отвернулся, не отстранился —не мог. Чем грубее становились толчки, тем громче стонал Хаарлеп в чужой рот. Он не мог сдержаться, но не мог и получить то, что должно было стать его разрядкой. Он мог бы кончить уже давно, но этого не происходило —его удовольствие, его боль, его жизнь были в руках Рафаила. Запертые, подвешенные в безжалостной пытке, которую он не мог ни контролировать, ни остановить. — С твоих уст будет срываться лишь моё имя, — выдохнул Рафаил, его голос был низким, насыщенным, требовательным. Он сильнее сжал хвостом бедро Хаарлепа, не позволяя тому даже инстинктивно пошевелиться, закрепляя свою абсолютную власть. Инкуб содрогнулся. Что-то внутри него надломилось, растворилось в этой безграничной одержимости. Влажные губы разомкнулись, а из горла вырвался тихий, полупридушенный шёпот: — Рафаил… Он больше не знал, где заканчивается он, а где начинается камбион. Всё, что осталось — это поглощающее, всепроникающее осознание принадлежности. Его разум, его желания, даже его тело — всё подчинялось воле того, кто взял его, сломал его, подчинил его до самого основания. — Да, теперь ты понимаешь, — выдохнул Рафаил, выпрямляясь, голосом пропитанным торжествующей угрозой. Он наслаждался этим моментом, тем, как Хаарлеп растворяется, исчезает, перестаёт быть собой, сливается с ним. Он видел это в его глазах— тот самый страх, осознание, сладкую агонию абсолютного подчинения. — Рафаил… — жалобно простонал инкуб, дрожащим голосом, разрывающимся между пыткой и мольбой. Тот лишь сильнее сжал бедро хвостом, грубо следуя ритму своих движений. Он не остановился, не замедлился, не дал передышки. — Если бы твой голос не звучал так сладко, — усмехнулся он, не сбиваясь с темпа, — я бы... давно вырвал твой ядовитый язык. Рафаил видел, как тело Хаарлепа дрожит в лихорадочном напряжении, как его мышцы сжимаются, изнывая от пытки, как в глазах осталась только лишь он. — Ты выучил урок? — прошипел он, не останавливаясь, не ослабляя хватку. Его когти глубже впились в грудь инкуба, удерживая там, где ему положено быть. — Рафаил…— голос Хаарлепа был сорванным, полным отчаяния и безнадёжности. — Ты жив лишь благодаря мне. Он резко дёрнулся, срывая с инкуба последние остатки контроля. Щелчок пальцев — и магия кольца расплавилась, растеклась жаром по коже, высвобождая то, что было так долго заперто. Хаарлеп закричал, выгибаясь под ним, пока его тело теряло связь с реальностью. Рафаил не остановился, не дал ему прийти в себя. Он довёл его до конца с той же жестокостью, с которой довёл до края, запечатав на нём это мгновение. Он наблюдал, как инстинкты взяли верх, как тело инкуба предало его, подчинившись его воле, и только тогда замер, наслаждаясь своим триумфом. Его дыхание стало тяжёлым, а кожа пылала от жара из-за этого зрелища. Только когда он увидел последний слом в глазах Хаарлепа, только когда понял, что тот больше не отличает себя от него, только тогда Рафаил позволил себе это. Его пальцы, всё ещё впивающиеся в грудь инкуба, прошлись вниз, твёрдые, безжалостные, требовательные - чертили когтями по дрожащему животу. Затем он обхватил себя - несколько резких движений, и он позволил себе разрядку, не издавая ни единого лишнего звука, кроме низкого, утробного рычания. Он забирал своё обратно. Тяжело дыша, камбион медленно провёл рукой по животу инкуба, размазывая следы, прежде чем взглянуть на Хаарлепа. — Ты принадлежишь мне. И теперь ты никогда этого не забудешь. Только вот Рафаил не заметил, как всё это время, слепой в своей ярости, он был вовсе не со своим отражением.