und schwinden Name, Gesicht, sind gelöscht, sind verwischt

— Ты скучал? — Ниа спрашивает, даже не оборачиваясь. Сложно смотреть в глаза кому-то, вроде него, отколовшегося от их маленького общего пробирочного социума, как зуб, как ветка, как самостоятельное государство. Чего не сделаешь ради выживания. Мелло исследует взглядом его затылок, Ниа не смотрит на него, он так расследует дела, расследует его самого. Ему неясно, о чем вопрос — о нём самом, о приюте, о титуле L, Пирровой победе, не принадлежащей на самом деле никому, кроме. Он думает о том, каково быть хором в греческой трагедии. О том, зачем L присылал им подарки на Рождество. Почему они изучали всё, что им вздумается, но ходили в церковь каждые выходные. Что значит говорить на родном языке. Он живет с Ниа уже несколько месяцев, ему хочется вздернуться от этой бездарной пародии на проклятый приют. Ниа собирает свои карточные-спичечные домики, раскладывает картонки на реальные дела с убийствами, изнасилованиями и финансовыми махинациями, он крутит пряди волос на палец и отпускает их пружинами, и Мелло как будто хочется разорвать на части его гибельную уникальность, чтобы потом собрать его заново в нормального человека, который не напоминает ему о Британии, Винчестере, и резных куполах, и о том, как он прислонялся носом к застекленным иконам, будто они действительно защитят его от деконструкции личности, гибельного подражания сакральным фигурам, в конце концов, их растили на убой. Если бы L не умер, он бы поставил их на шахматную доску, сейчас Мелло это понимает. Его смерть сделала с ними то же самое. Ниа так на него похож, будто вылеплен их демиургом по подобию из глины вперемешку с божественной кровью. Может быть и нет. Ниа не дал себя убить. Мелло был готов стать искупительной жертвой, накормить своим телом, напоить своей кровью, в приюте их учили быть гениями и смертниками. Больше ничего. Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа? Парасоциальные привязанности смешны. В мире обычных человеческих людей, которые дышат, обедают, получают свои академические степени, потому что хотят, это автограф на лицевой стороне фотографии, татуировки имен на копчике, цитат на лопатке, портретов на бицепсе, лифчик, брошенный на сцену, пожалуйста, пусть он выберет меня. В случае Мелло верно было только последнее — у него не было больше кумиров. Мелло носил крестик на груди, все они носили — но он верил только в L. Все его молитвы были фальшивыми. Зазоры в щели между дверями и стенами, тонкие стены позволили ему знать L. Мелло знал, как он выглядит статично и в движении, как он ест и спит, как его голос меняется в зависимости от того на каком языке он говорит, из знакомых ему и нет. Он не мог знать, точно ли это L на самом деле, но у него было предчувствие — единственное, что его никогда не обманывало. Однажды он попался, дверь ударила его в лоб, синяк сходил месяц, и Мелло думал о нём с гордостью. Этот человек, бесконечно уставший, гениальный, с залегшими тенями под глазами, был привлекательным в своем уродстве, пресности, отчужденности, он показался Мелло одиноким и маленьким, он сказал я думал, что у наследников L есть дела поважнее, чем преследование. Восторг замкнул ему дыхание, это точно Он. Это была его первая влюбленность. В авторитетного взрослого, сакральную фигуру, для него не было других Богов. L рассказал ему истории с именами и с лицами. Он внезапно почувствовал себя Авраамом, одаренным священными скрижалями. Триумф над Ниа, он разливался по его крови, смешивался с ней, горел в его сердце, хотя он знал — Ниа не нуждается в глупых историях, если это не сухая криминальная сводка, если дело не нуждается в разрешении. Это делало его сильнее. Мелло больше не пытался ловить птиц голыми руками, в конце концов, он не был дураком. Ниа механически поворачивается всем корпусом, и становится просто невыносимо видеть Его глаза, туманное утро над городом В, пыль в старой комнате А, ужас в лице висельника. Он думает о чем-то между импринтингом и lovehate, это какая-то тривиальщина, где-то между золотым мальчиком с множественными расстройствами личности, и лос-анджелесским наркотическим трипом, рядом со смертью от сердечного приступа или пожара в глубинке. Их взаимоотношения сложнее, это дарвинизм и естественный отбор, побеждает сильнейший, хотя они просто отловленные бездомные животные, каждого из них преследует по пятам смерть, это пост-апокалипсис, на развалинах мира остается только смотреть друг на друга. Собирать пазл, играть в детские игрушки, голодать по дому — продукту ирреального, но в то же время настолько реального, что хочется сделать вдох и вскрыть себе глотку, никогда больше не видеть Ниа, нарисовать его фоторобот по памяти, чтобы никогда не забывать. «Dear Mello» — он до сих пор думает, что это было. Что-то, что заставило его забыть, как дышать, не позволило ему умереть, заставило его вернуться, и когда Ниа сказал это наша общая победа, и когда Ниа сказал у нас не получилось бы без тебя, и когда Ниа сказал я скучаю по жизни с тобой, он подумал, это и был дом, которого он не знал. Он помнил, что его зовут Михаэль Кель, что он из развалившейся коммунистической республики, что отец говорил с ним на двух языках, он смутно помнит нежные черты лица его матери, передавшиеся ему, искаженные шрамом на пол-лица. Он не помнил ни имен, ни языков, ни очертаний своей комнаты. Этого дома у него больше не было. Приют он покинул в пятнадцать, его лучший друг погиб полгода назад. Не о чем вспоминать. Он почувствовал себя полезным. В нём нуждались. Мелло никогда не думал, что его утешением станет признание от кого-то вроде него. Если бы у Мелло спросили, кто Ниа для него, он бы не ответил. Его исключительность, вщербленная в пигменты и связи нервов, заставляет застревать в горле ком ярости. Все его чувства по отношению к Ниа — ультранасилие, локальная война, потеря идентичности, он раздражает до ломоты в конечностях, рези в глазах, боли в сердце, как от сердечного приступа. Может быть, это привязанность. Может, это последнее, что осталось у него от старого мира. Мелло чувствует себя смертником в терроре. Они перебрасываются титулами L, Эральдо Койла, Денёва, пока это не становится скучным, большинство дел решаются за пару-тройку часов, не предполагая выхода на баррикады. Мелло не смотрит в экран, когда пишет отчеты Интерполу — он кидает взгляды на Ниа, разреженные и тяжелые, иногда они смягчаются чем-то, чего он не может себе объяснить. Возможно, потому что они были соседями по комнате много лет назад. Такие связи не разрываются. По крайней мере, не в их странном не-доме, превращенном в iron maiden, он всегда хотел спросить, зачем заставлять его чувствовать себя так, будто его тело разрывается на части. Теперь было не у кого спрашивать. Би намеренно превращал себя в подобие страшилки на ночь, городской легенды, тайны под пятью замками. Он рассказывал смешные вещи о том, как L моется в чем-то вроде стиральной машинки и ест вишневый джем, облизывая пальцы, называл его настоящим именем Там, где настоящесть должна быть отброшена, правдоподобие, vraisemblance, это фундамент этого проклятого дома, его опора. Смерть А дала ему импульс для отрицательного скачка. — Когда я ем вишневый джем, — говорил Би, — я представляю себе человеческие внутренности. Думаю о том, что человеческая жизнь недолговечна. Тебе никогда не было интересно, что представляет он? А, маленький Михаэль? Его буква стояла второй в алфавите. Когда L рассказал ему о деле, держа его привязанность на расстоянии вытянутой руки, Мелло подумал, что есть вещи, которым у него не стоит учиться. — Да. — отвечает Мелло. Имя Михаэль ощущается песком на зубах после погружения под воду — странно, незнакомо. — Почему ты зовешь меня так? — Потому что это твоё имя, мальчик. Ты интересный. Ты умрешь нескоро. — Какой бред. Когда? Этот вопрос остается без ответа. Ниа всё ещё препарирует его взглядом, будто вместо Мелло видит рентгеновский снимок. Мелло говорит: «Конечно» — и не говорит по кому.